Абрахам не выдержал, отшатнулся. И тут же испугался, что задел первого ангела, который как раз должен стоять позади него, обернулся в испуге, но никого не увидел. ангела не было. Он обернулся опять…Стефания осталась.
–Боже…– не выдержал Абрахам. – Это ты?
–Я, – Стефания виновато улыбнулась. – Всё ещё я. Всё ещё на свету.
–Стефания! – Абрахам не знал, что сказать. Извиниться? Так она сама виновата. Она же его вынудила себя убить! Накричать? Так она уже искупила свою вину. Что с нею сделать? Что сделать с собою?! – Это ты попросила за меня?
–Я…– Стефания потупилась на мгновение, – всё так. Надеюсь, ты не будешь в ярости за это? Ярость тебе не поможет, а они…
Она сделала неопределённый жест головою, видимо, пытаясь обозначить какое-то направление. Абрахам, однако, понял её.
–Ты предала меня! – злость на короткое мгновение полыхнула в нём, но тут же угасла, словно спичку затушило дуновение нервного ветерка. – Ты вынудила меня поступить так, как я поступить не хотел. Но я поклялся бороться с…
–Со всеми, – кивнула Стефания. – Я не снимаю своей вины. Но ты здесь не по этой причине. Как, впрочем, и я.
Она вдруг невесело усмехнулась, но не успел Абрахам уточнить, что она имела в виду, как Стефания зачастила, словно спешила сказать всё, чтобы ничего не забыть:
–Но ты отрёкся от любого пути! Ты выбрал смерть, смерть! Это очень легко – умирать. Но жить? Ох, попробуй жить. Ты здесь, потому что я просила – да, это правда, ненавидь меня ещё сильнее, но я просила за тебя. Я думала, что они не услышат, но они услышали, и почему-то позволили… да, позволили!
Стефания вдруг осеклась и уже тихо, с расстановкой, очень ясно закончила:
–Ты здесь потому что ты должен пройти путь. Любой путь. Ты имел идею служить Цитадели, что ж, ты разочаровался, имел право. Пришёл в Церковь, но отошёл от неё, потом убил меня… и попытался умереть сам. Абрахам, так нельзя. Ты не представляешь, какая это ловушка, на вечность ловушка! Пройди хотя бы один путь до конца. Хотя бы одну борьбу, Абрахам! Ради себя и своей души. Нельзя метаться так, как ты. Найди покой в людском мире и тогда сможешь уйти.
Абрахам молчал. Время слов кончилось. Он, решивший однажды за неё, теперь сам попал в свою же ловушку – она отплатила ему тем же. В этом не надо было сомневаться, учитывая происходящее.
–Твоим именем пользовались после твоей смерти! – Абрахам сказал это, надеясь уязвить её больше, чем она уязвила его самого.
–Знаю, – вздохнула Стефания, – я видела её мельком. И Вильгельма.
–Мельком? Вильгельма? – Абрахам встрепенулся. – А что…
Он не знал, имеет ли право он задавать такие вопросы, а учитывая всё, что ему сказал ангел, не знал, хочет ли вообще знать. Похоже, правда колется куда больнее, чем он предполагал.
–Что с ними? – Абрахам решил закончить свой вопрос максимально безобидно.
–Они пошли дальше, – отозвалась Стефания неожиданно мрачно. Её взгляд прошёл куда-то сквозь Абрахама, но она вынырнула из задумчивости, спохватилась. – Услышь меня, и можешь мне поверить! Ты не пойдёшь в смерть, пока не дойдёшь до конца, до логического итога своего пути. Ты всегда говорил, что отдаёшь свою жизнь силам, только менял их имена…так вот, силы приняли твою жертву и не позволяют тебе решать о своей жизни. Ты жив, и будешь жить. Но не медли, послушай моего совета!
–Почему же? – Абрахаму вдруг стало весело. Всё происходящее напоминало собою жесточайший абсурд и самый сумасшедший розыгрыш. Впрочем, Абрахама никогда не разыгрывали. В детстве у него не было друзей, в юности компании, а потом грозная слава сберегла его от людского.
–Ты далёк от тела, – просто ответила Стефания. Её насмешливость Абрахама ничуть не трогала. – Знаешь… ты можешь мне не верить, но чем дольше ты здесь, тем будет больнее возвращаться. А возвращаться придётся, потому не медли, Абрахам. Всем, что было во мне хорошего молю.
Он её убил, а она…
Нет. Не так. Она вынудила его себя убить, а он теперь слушал её мольбы? Бред. Милосердие? Совесть? Боль?
–Почему? – спросил Абрахам и вдруг сделал шажок к Стефании. Очень маленький, словно просто с ноги на ногу переступил, но её черты тотчас же стали словно бы расплываться. Абрахам понял, отошёл назад, черты Стефании мгновенно прояснились, стали чёткими.
Стефания снова ничего не сказала на этот счёт, и сказала как ни в чём небывало:
–Бог считает тело величайшим даром душе. Поэтому младенцы появляются в этом мире с криком – им больно. Поэтому и ты вернёшься с болью, но ты с болью знаком, значит, не испугаешься.
–Даром? А как же…– Абрахам хотел съехидничать, припомнить из Писания, что вообще-то завещано было заботиться прежде о душе, а только потом о теле и доме своём.
Но почему-то промолчал. Какой смысл было говорить, если слова, смысл, суть и логика всё равно были не на его стороне? С таким же успехом человек, получив козьим копытом на пасеке, мог бы возмущаться, что он не так планировал получить увечья, что ждал он пчелиных укусов и прочее…
–Я могу вообразить здесь всё, – Стефания обвела рукою молочно-белое пространство. – Особенно люблю представлять рисовую кашу.
Она что-то сделала, как-то повела пальцами, словно бы вытаскивая из молочного пространства какой-то комок, мгновение…и словно бы невидимая рука удержала услужливо между Стефанией и Абрахамом металлическую чашку, полную густой, тёплой рисовой каши.
–На молоке, – грустно сказала Стефания, – с кусочком сливочного масла и сахаром… ещё тёплая, не подгорелая.
Абрахам покосился на тарелку. Он пока не очень понимал, но ощущал подступление трагедии.
–Никогда не любила рисовую кашу, – призналась Стефания, не отрывая взгляда от тарелки. – Но сейчас мне нравится на неё смотреть. Именно смотреть. Большего мне не дано. Я даже запаха не чую.
Вот она – трагедия. Только сейчас Абрахам почувствовал запах рисовой каши, и молока, и масла…
–Это всё для тела, – продолжала Стефания. – И вкус, и запах. Понимаешь?
Казалось, она готова была заплакать, но, надо признать, Абрахам, прочувствовав в одно мгновение эту трагедию, настоящую трагедию, не мог бы её винить за слабость, хотя вообще не любил слёз.
–Стефа…– Абрахам шагнул к ней, не задумываясь, и, о чудо, черты её остались чёткими, – Стефа, зачем ты заступаешься за мою душу? Зачем ищешь мне спасения? Ведь я…
Он сглотнул.
–Ведь ты…
–Это неважно. Со мной всё кончено, я пропала, – Стефания смотрела внимательно, словно искала какого-то ответа в глазах или в лице Абрахама, а может быть, и видела уже что-то? По факту, Абрахам уже решил, только нужно было это довести до конца. – Но я пропала, а ты ещё нет. Я увидела, я просила, и теперь умоляю тебя позаботиться о себе. О своей душе. И, может быть, в посмертии, ты ещё простишь меня, и поймёшь…
Она моргнула и пропала. Абрахам даже вперёд бросился от неожиданности, затем отбежал назад, но тщетно – она не появлялась, испарилась, стала ли такой же молочной пустотой или не было её вовсе?!
Ответ пришёл снова из-за спины. Уже знакомый (наверное тот же) ангел сказал:
–Она здесь застряла. Вы, кажется, называете это чистилищем?
–Застряла? – Абрахам обернулся. – Но как? Почему? Что…
Он провёл рукою по лицу, пытаясь снять с лица усталость, пытаясь ненадолго успокоить зрение, которое так и не могло привыкнуть к отвратительной молочно-белой пустоте.
–Её не похоронили, – жёстко ответил ангел. – Её тело не упокоено. Оно предано земле наспех, но ни одной слезы над ним не пролито. Значит, что ей, как мне, и многим другим, блуждать здесь вечность, блуждать между смертью и посмертием.
Абрахам попытался сказать, что-то утешающее или же что-то разумное, но ангел прервал его попытку:
–Довольно! Вы здесь, дорогой друг, и без того слишком долго. Вам пора. Вы слышали – за вас просили, бог отозвался на её голос, уж не знаю почему – его воля, но ваша смерть далека. Боритесь! Сгиньте за идею, ибо ваша жертва наконец-то принята.
Ангел указал Абрахаму влево. Абрахам сделал шаг в сторону, но остановился, глянул на ангела с неуверенностью:
–Куда мне идти? И что делать? На чьей стороне оказаться?
У него не осталось собственных идей. У него не осталось собственной веры. Ему показали бессмысленность и в то же время наделили смыслом. Он понял, что неважна уже суть, важна лишь сама борьба. Потому что в борьбе и есть жизнь, та самая жизнь, которую Абрахам отдавал несколько раз в молитвах, в присягах, но всегда был уверен, что высшая сила его не слышит.
Услышала.
Для этого надо было лишь убить Стефанию. Переступить через свою жалость. Абрахам скорее бы по-настоящему умер, чем признался бы в том, что испытывал безумную жалость к девчонке, что запуталась, что вынудила его на своё убийство.
–Удобно, – одобрил ангел, – очень удобно ждать решения у других. Но нет, я тебе не скажу куда идти. Я скажу лишь, что самый лучший способ выбрать путь – идти туда, где есть те, кто в тебе нуждается.
Кто в Абрахаме нуждался? Его не выносили соученики. Его оставили давным-давно родители, он не обрёл друзей…
Обрёл. Просто потерял. Рене не был ему другом – это конечно. Про Ронове и вовсе вспоминать не хотелось. Стефанию он убил, чтобы та не ошиблась. Но остаётся одна душа, одно несчастное, насквозь замученное всеми их предательствами и обманами существо – Базир.
Базир, который сейчас на стороне погибшего Вильгельма, присоединившийся к тем отступникам, к которым шла Стефания в последний вечер своей жизни. Как же всё сложно. Но кто запутал это? Не бог, не церковники в общем, не Цитадель, а её представители. Каждый по отдельности, а не всей кутерьмой.
И Абрахам тоже был причастен к этому.
–Выбрал? – с насмешливым сочувствием спросил ангел. – Идли ещё подождать? Мне в общем-то всё равно. Тебе страдать…
–Выбрал, – твёрдо ответил Абрахам и даже кивнул.
И его тело снова настигла боль. Это была такая боль, от которой вся молочно-белая пустота расступилась, разорвалась уродливыми клочьями, заменилась чем-то кровавым и чёрным. Потянуло на какое-то мгновение заманчивой свежестью, затем свежесть изгнал запах гари, но миг-другой, и…
Абрахам куда-то упал. Боль отошла от его тела, оставила его лежать ничком на полу. На деревянном полу. Где-то, совсем близко, но словно бы сквозь толстый слой ваты кто-то вскрикнул:
–Ох ты ж…
Кто-то выругался, кто-то взвизгнул. А кто-то смутно знакомый и меланхоличный призвал всех к порядку. Затем зашагал очень твёрдо и решительно к Абрахаму, поднял его за волосы, заглянул в измученное, покрытое копотью лицо, вздохнул:
–Ко многому меня жизнь готовила, но не к такому. Я даже не знаю что сказать, Абрахам.
Глаза Абрахама привыкли к нормальному освещению, взгляд стал осмысленным, сосредоточился на незнакомце, наконец опознал его черты. Арман! Ближайший сторонник Вильгельма.
И…кто за его спиной? А самое главное, что за запах плывёт по комнате?!
Арман тоже ощутил запах, вскочил, выпуская Абрахама, забранился:
–Ну вот! Подгорела рисовая каша! Кто её теперь есть будет? Кто вас всех просил отвлекаться?
«Боже, как же ты жесток и груб…» – подумал Абрахам, прежде, чем потерять сознание.
Казалось бы – ну упал человек из ниоткуда и упал. В конце концов, очень много историй этого мира начинаются именно с падения, чего же суету наводить?
Но весь штаб отступников забурлил. Известие разнеслось мгновенно. Во-первых, потому что это было падение не совсем человека, а мага. А во-вторых, слава у этого мага была тёмной.
Арман, конечно, попытался по долгу здравомыслия навести относительный порядок. Он не знал, откуда и с какими намерениями пожаловал к ним Абрахам, и до выяснения этого вопроса желал бы относительной тишины. И сначала Арман честно попытался эту самую тишину навести. Но не получилось – штаб не желал угомониться, всё более безумные слухи расползались по его углам, и это подтолкнуло Армана к более радикальным действиям: он попросту наорал, не особенно выбирая выражений на первых встречных, и посоветовал не упражнять ум слишком сложными задачами. Вильгельм бы такого, вне всяких сомнений, не одобрил. Но Вильгельма не было. Его насовсем не было. Был Арман. А у Армана была ответственность, которую он не очень-то желал.
Следующий шаг оказался проще – Абрахама – бессознательного и непредсказуемого перенесли в покои. Тщетны предположения, не подкреплённые ничем разумным. А что-то разумное можно было получить лишь после прихода Абрахама в сознание.
Арман пока не знал, как он относится к появлению Абрахама в такое время и в таком ошалелом виде. Здесь явно оказались замешаны высшие силы, но чего они желали? К чему вели? Играть с высшей силой, получать от неё порицание или похвалу Арман не любил – его устраивало, что высшая сила не вмешивается в дела земные. И тут – пожалуйста, получите доставку – Абрахам обыкновенный, из пустоты выпавший на пол во время вашего скромного обеда…
Тут было над чем подумать. Но Арман чувствовал, что явление Абрахама – это, скорее, благая весть, но в этом стоило убедиться. Всё упиралось в одну фигуру, и это походило на издевательство.
Но если Арман крепко размышлял, ожидая с затаённым предчувствием пробуждения Абрахама, то остальной штаб всё равно бурлил. Так, например, рыжеволосая, очень шумная Фло уверяла, что появление Абрахама – это ловушка от Цитадели:
–Он же нас нашёл! Он хочет сбить нас с пути. Я считаю, что его надо сковать цепями! – рассказывала она всем и каждому.
Донесли Арману. Он мрачно взглянул на доносчика, выругался и нагрузил, как бы случайно, Фло ещё большими делами:
–У нас битва на носу, если есть время болтать, пусть будет время и на помощь целителям.
Фло была нейтрализована, но шёпотом её мысли, в той или иной степени, порою искажённые, блуждали по коридорам, тревожа Армана. И не нужно было ждать дней и недель – слухи оказались быстрее любого известного вещества, и растеклись по всему штабу меньше, чем за час.
Другие, как, например, Минира, были уверены, что Абрахам пришёл за искуплением. Минира могла разочароваться в Церквях и в Кресте, но в её душе уже отпечаталось что-то , навечно связывающее Миниру с мыслью о поиске искупления для всех.
–Он хочет смыть грехи. Он понял, что наша борьба справедлива! – Минира не молилась давно, но в эти секунды её лицо как будто бы освещалось благословением света.
Арману донесли и об этом. Он подумал, и решил Миниру не наказывать – слух был полезный, и даже если Абрахам по-прежнему им всем враг, или не до конца друг – лучше не знать об этом всем подряд, как не знать о том, что в их штаб есть доступ.
Оборотень Уэтт был настроен мрачнее прежнего. Отсутствие вампира Марека, посланного на опасное задание, давало о себе знать. Эти двое насмешничали друг над другом, часто даже совсем не беззлобно, но именно эти насмешки сложили между ними определённую дружбу, и теперь, когда судьба Марека была туманна, Уэтт сам стал мрачнее и злобнее. Уэтту всё казалось происком зла и предвестием мрачности, поэтому и об Абрахаме он высказался соответствующе:
–Предатель устал метаться!
Арман, когда ему донесли и об этом, вздохнул, и также нагрузил Уэтта множеством полезной работы, чтобы оборотню некогда было думать, и, уж тем более высказываться.
Если для одних появление Абрахама было знаком блага, для других – поводом к размышлению, для третьих – уверенностью, что всё пропало или близко к этому, то были и те, кого появление Абрахама потрясло ещё больше.
–Боже…– не выдержал Абрахам. – Это ты?
–Я, – Стефания виновато улыбнулась. – Всё ещё я. Всё ещё на свету.
–Стефания! – Абрахам не знал, что сказать. Извиниться? Так она сама виновата. Она же его вынудила себя убить! Накричать? Так она уже искупила свою вину. Что с нею сделать? Что сделать с собою?! – Это ты попросила за меня?
–Я…– Стефания потупилась на мгновение, – всё так. Надеюсь, ты не будешь в ярости за это? Ярость тебе не поможет, а они…
Она сделала неопределённый жест головою, видимо, пытаясь обозначить какое-то направление. Абрахам, однако, понял её.
–Ты предала меня! – злость на короткое мгновение полыхнула в нём, но тут же угасла, словно спичку затушило дуновение нервного ветерка. – Ты вынудила меня поступить так, как я поступить не хотел. Но я поклялся бороться с…
–Со всеми, – кивнула Стефания. – Я не снимаю своей вины. Но ты здесь не по этой причине. Как, впрочем, и я.
Она вдруг невесело усмехнулась, но не успел Абрахам уточнить, что она имела в виду, как Стефания зачастила, словно спешила сказать всё, чтобы ничего не забыть:
–Но ты отрёкся от любого пути! Ты выбрал смерть, смерть! Это очень легко – умирать. Но жить? Ох, попробуй жить. Ты здесь, потому что я просила – да, это правда, ненавидь меня ещё сильнее, но я просила за тебя. Я думала, что они не услышат, но они услышали, и почему-то позволили… да, позволили!
Стефания вдруг осеклась и уже тихо, с расстановкой, очень ясно закончила:
–Ты здесь потому что ты должен пройти путь. Любой путь. Ты имел идею служить Цитадели, что ж, ты разочаровался, имел право. Пришёл в Церковь, но отошёл от неё, потом убил меня… и попытался умереть сам. Абрахам, так нельзя. Ты не представляешь, какая это ловушка, на вечность ловушка! Пройди хотя бы один путь до конца. Хотя бы одну борьбу, Абрахам! Ради себя и своей души. Нельзя метаться так, как ты. Найди покой в людском мире и тогда сможешь уйти.
Абрахам молчал. Время слов кончилось. Он, решивший однажды за неё, теперь сам попал в свою же ловушку – она отплатила ему тем же. В этом не надо было сомневаться, учитывая происходящее.
–Твоим именем пользовались после твоей смерти! – Абрахам сказал это, надеясь уязвить её больше, чем она уязвила его самого.
–Знаю, – вздохнула Стефания, – я видела её мельком. И Вильгельма.
–Мельком? Вильгельма? – Абрахам встрепенулся. – А что…
Он не знал, имеет ли право он задавать такие вопросы, а учитывая всё, что ему сказал ангел, не знал, хочет ли вообще знать. Похоже, правда колется куда больнее, чем он предполагал.
–Что с ними? – Абрахам решил закончить свой вопрос максимально безобидно.
–Они пошли дальше, – отозвалась Стефания неожиданно мрачно. Её взгляд прошёл куда-то сквозь Абрахама, но она вынырнула из задумчивости, спохватилась. – Услышь меня, и можешь мне поверить! Ты не пойдёшь в смерть, пока не дойдёшь до конца, до логического итога своего пути. Ты всегда говорил, что отдаёшь свою жизнь силам, только менял их имена…так вот, силы приняли твою жертву и не позволяют тебе решать о своей жизни. Ты жив, и будешь жить. Но не медли, послушай моего совета!
–Почему же? – Абрахаму вдруг стало весело. Всё происходящее напоминало собою жесточайший абсурд и самый сумасшедший розыгрыш. Впрочем, Абрахама никогда не разыгрывали. В детстве у него не было друзей, в юности компании, а потом грозная слава сберегла его от людского.
–Ты далёк от тела, – просто ответила Стефания. Её насмешливость Абрахама ничуть не трогала. – Знаешь… ты можешь мне не верить, но чем дольше ты здесь, тем будет больнее возвращаться. А возвращаться придётся, потому не медли, Абрахам. Всем, что было во мне хорошего молю.
Он её убил, а она…
Нет. Не так. Она вынудила его себя убить, а он теперь слушал её мольбы? Бред. Милосердие? Совесть? Боль?
–Почему? – спросил Абрахам и вдруг сделал шажок к Стефании. Очень маленький, словно просто с ноги на ногу переступил, но её черты тотчас же стали словно бы расплываться. Абрахам понял, отошёл назад, черты Стефании мгновенно прояснились, стали чёткими.
Стефания снова ничего не сказала на этот счёт, и сказала как ни в чём небывало:
–Бог считает тело величайшим даром душе. Поэтому младенцы появляются в этом мире с криком – им больно. Поэтому и ты вернёшься с болью, но ты с болью знаком, значит, не испугаешься.
–Даром? А как же…– Абрахам хотел съехидничать, припомнить из Писания, что вообще-то завещано было заботиться прежде о душе, а только потом о теле и доме своём.
Но почему-то промолчал. Какой смысл было говорить, если слова, смысл, суть и логика всё равно были не на его стороне? С таким же успехом человек, получив козьим копытом на пасеке, мог бы возмущаться, что он не так планировал получить увечья, что ждал он пчелиных укусов и прочее…
–Я могу вообразить здесь всё, – Стефания обвела рукою молочно-белое пространство. – Особенно люблю представлять рисовую кашу.
Она что-то сделала, как-то повела пальцами, словно бы вытаскивая из молочного пространства какой-то комок, мгновение…и словно бы невидимая рука удержала услужливо между Стефанией и Абрахамом металлическую чашку, полную густой, тёплой рисовой каши.
–На молоке, – грустно сказала Стефания, – с кусочком сливочного масла и сахаром… ещё тёплая, не подгорелая.
Абрахам покосился на тарелку. Он пока не очень понимал, но ощущал подступление трагедии.
–Никогда не любила рисовую кашу, – призналась Стефания, не отрывая взгляда от тарелки. – Но сейчас мне нравится на неё смотреть. Именно смотреть. Большего мне не дано. Я даже запаха не чую.
Вот она – трагедия. Только сейчас Абрахам почувствовал запах рисовой каши, и молока, и масла…
–Это всё для тела, – продолжала Стефания. – И вкус, и запах. Понимаешь?
Казалось, она готова была заплакать, но, надо признать, Абрахам, прочувствовав в одно мгновение эту трагедию, настоящую трагедию, не мог бы её винить за слабость, хотя вообще не любил слёз.
–Стефа…– Абрахам шагнул к ней, не задумываясь, и, о чудо, черты её остались чёткими, – Стефа, зачем ты заступаешься за мою душу? Зачем ищешь мне спасения? Ведь я…
Он сглотнул.
–Ведь ты…
–Это неважно. Со мной всё кончено, я пропала, – Стефания смотрела внимательно, словно искала какого-то ответа в глазах или в лице Абрахама, а может быть, и видела уже что-то? По факту, Абрахам уже решил, только нужно было это довести до конца. – Но я пропала, а ты ещё нет. Я увидела, я просила, и теперь умоляю тебя позаботиться о себе. О своей душе. И, может быть, в посмертии, ты ещё простишь меня, и поймёшь…
Она моргнула и пропала. Абрахам даже вперёд бросился от неожиданности, затем отбежал назад, но тщетно – она не появлялась, испарилась, стала ли такой же молочной пустотой или не было её вовсе?!
Ответ пришёл снова из-за спины. Уже знакомый (наверное тот же) ангел сказал:
–Она здесь застряла. Вы, кажется, называете это чистилищем?
–Застряла? – Абрахам обернулся. – Но как? Почему? Что…
Он провёл рукою по лицу, пытаясь снять с лица усталость, пытаясь ненадолго успокоить зрение, которое так и не могло привыкнуть к отвратительной молочно-белой пустоте.
–Её не похоронили, – жёстко ответил ангел. – Её тело не упокоено. Оно предано земле наспех, но ни одной слезы над ним не пролито. Значит, что ей, как мне, и многим другим, блуждать здесь вечность, блуждать между смертью и посмертием.
Абрахам попытался сказать, что-то утешающее или же что-то разумное, но ангел прервал его попытку:
–Довольно! Вы здесь, дорогой друг, и без того слишком долго. Вам пора. Вы слышали – за вас просили, бог отозвался на её голос, уж не знаю почему – его воля, но ваша смерть далека. Боритесь! Сгиньте за идею, ибо ваша жертва наконец-то принята.
Ангел указал Абрахаму влево. Абрахам сделал шаг в сторону, но остановился, глянул на ангела с неуверенностью:
–Куда мне идти? И что делать? На чьей стороне оказаться?
У него не осталось собственных идей. У него не осталось собственной веры. Ему показали бессмысленность и в то же время наделили смыслом. Он понял, что неважна уже суть, важна лишь сама борьба. Потому что в борьбе и есть жизнь, та самая жизнь, которую Абрахам отдавал несколько раз в молитвах, в присягах, но всегда был уверен, что высшая сила его не слышит.
Услышала.
Для этого надо было лишь убить Стефанию. Переступить через свою жалость. Абрахам скорее бы по-настоящему умер, чем признался бы в том, что испытывал безумную жалость к девчонке, что запуталась, что вынудила его на своё убийство.
–Удобно, – одобрил ангел, – очень удобно ждать решения у других. Но нет, я тебе не скажу куда идти. Я скажу лишь, что самый лучший способ выбрать путь – идти туда, где есть те, кто в тебе нуждается.
Кто в Абрахаме нуждался? Его не выносили соученики. Его оставили давным-давно родители, он не обрёл друзей…
Обрёл. Просто потерял. Рене не был ему другом – это конечно. Про Ронове и вовсе вспоминать не хотелось. Стефанию он убил, чтобы та не ошиблась. Но остаётся одна душа, одно несчастное, насквозь замученное всеми их предательствами и обманами существо – Базир.
Базир, который сейчас на стороне погибшего Вильгельма, присоединившийся к тем отступникам, к которым шла Стефания в последний вечер своей жизни. Как же всё сложно. Но кто запутал это? Не бог, не церковники в общем, не Цитадель, а её представители. Каждый по отдельности, а не всей кутерьмой.
И Абрахам тоже был причастен к этому.
–Выбрал? – с насмешливым сочувствием спросил ангел. – Идли ещё подождать? Мне в общем-то всё равно. Тебе страдать…
–Выбрал, – твёрдо ответил Абрахам и даже кивнул.
И его тело снова настигла боль. Это была такая боль, от которой вся молочно-белая пустота расступилась, разорвалась уродливыми клочьями, заменилась чем-то кровавым и чёрным. Потянуло на какое-то мгновение заманчивой свежестью, затем свежесть изгнал запах гари, но миг-другой, и…
Абрахам куда-то упал. Боль отошла от его тела, оставила его лежать ничком на полу. На деревянном полу. Где-то, совсем близко, но словно бы сквозь толстый слой ваты кто-то вскрикнул:
–Ох ты ж…
Кто-то выругался, кто-то взвизгнул. А кто-то смутно знакомый и меланхоличный призвал всех к порядку. Затем зашагал очень твёрдо и решительно к Абрахаму, поднял его за волосы, заглянул в измученное, покрытое копотью лицо, вздохнул:
–Ко многому меня жизнь готовила, но не к такому. Я даже не знаю что сказать, Абрахам.
Глаза Абрахама привыкли к нормальному освещению, взгляд стал осмысленным, сосредоточился на незнакомце, наконец опознал его черты. Арман! Ближайший сторонник Вильгельма.
И…кто за его спиной? А самое главное, что за запах плывёт по комнате?!
Арман тоже ощутил запах, вскочил, выпуская Абрахама, забранился:
–Ну вот! Подгорела рисовая каша! Кто её теперь есть будет? Кто вас всех просил отвлекаться?
«Боже, как же ты жесток и груб…» – подумал Абрахам, прежде, чем потерять сознание.
Глава 21.
Казалось бы – ну упал человек из ниоткуда и упал. В конце концов, очень много историй этого мира начинаются именно с падения, чего же суету наводить?
Но весь штаб отступников забурлил. Известие разнеслось мгновенно. Во-первых, потому что это было падение не совсем человека, а мага. А во-вторых, слава у этого мага была тёмной.
Арман, конечно, попытался по долгу здравомыслия навести относительный порядок. Он не знал, откуда и с какими намерениями пожаловал к ним Абрахам, и до выяснения этого вопроса желал бы относительной тишины. И сначала Арман честно попытался эту самую тишину навести. Но не получилось – штаб не желал угомониться, всё более безумные слухи расползались по его углам, и это подтолкнуло Армана к более радикальным действиям: он попросту наорал, не особенно выбирая выражений на первых встречных, и посоветовал не упражнять ум слишком сложными задачами. Вильгельм бы такого, вне всяких сомнений, не одобрил. Но Вильгельма не было. Его насовсем не было. Был Арман. А у Армана была ответственность, которую он не очень-то желал.
Следующий шаг оказался проще – Абрахама – бессознательного и непредсказуемого перенесли в покои. Тщетны предположения, не подкреплённые ничем разумным. А что-то разумное можно было получить лишь после прихода Абрахама в сознание.
Арман пока не знал, как он относится к появлению Абрахама в такое время и в таком ошалелом виде. Здесь явно оказались замешаны высшие силы, но чего они желали? К чему вели? Играть с высшей силой, получать от неё порицание или похвалу Арман не любил – его устраивало, что высшая сила не вмешивается в дела земные. И тут – пожалуйста, получите доставку – Абрахам обыкновенный, из пустоты выпавший на пол во время вашего скромного обеда…
Тут было над чем подумать. Но Арман чувствовал, что явление Абрахама – это, скорее, благая весть, но в этом стоило убедиться. Всё упиралось в одну фигуру, и это походило на издевательство.
Но если Арман крепко размышлял, ожидая с затаённым предчувствием пробуждения Абрахама, то остальной штаб всё равно бурлил. Так, например, рыжеволосая, очень шумная Фло уверяла, что появление Абрахама – это ловушка от Цитадели:
–Он же нас нашёл! Он хочет сбить нас с пути. Я считаю, что его надо сковать цепями! – рассказывала она всем и каждому.
Донесли Арману. Он мрачно взглянул на доносчика, выругался и нагрузил, как бы случайно, Фло ещё большими делами:
–У нас битва на носу, если есть время болтать, пусть будет время и на помощь целителям.
Фло была нейтрализована, но шёпотом её мысли, в той или иной степени, порою искажённые, блуждали по коридорам, тревожа Армана. И не нужно было ждать дней и недель – слухи оказались быстрее любого известного вещества, и растеклись по всему штабу меньше, чем за час.
Другие, как, например, Минира, были уверены, что Абрахам пришёл за искуплением. Минира могла разочароваться в Церквях и в Кресте, но в её душе уже отпечаталось что-то , навечно связывающее Миниру с мыслью о поиске искупления для всех.
–Он хочет смыть грехи. Он понял, что наша борьба справедлива! – Минира не молилась давно, но в эти секунды её лицо как будто бы освещалось благословением света.
Арману донесли и об этом. Он подумал, и решил Миниру не наказывать – слух был полезный, и даже если Абрахам по-прежнему им всем враг, или не до конца друг – лучше не знать об этом всем подряд, как не знать о том, что в их штаб есть доступ.
Оборотень Уэтт был настроен мрачнее прежнего. Отсутствие вампира Марека, посланного на опасное задание, давало о себе знать. Эти двое насмешничали друг над другом, часто даже совсем не беззлобно, но именно эти насмешки сложили между ними определённую дружбу, и теперь, когда судьба Марека была туманна, Уэтт сам стал мрачнее и злобнее. Уэтту всё казалось происком зла и предвестием мрачности, поэтому и об Абрахаме он высказался соответствующе:
–Предатель устал метаться!
Арман, когда ему донесли и об этом, вздохнул, и также нагрузил Уэтта множеством полезной работы, чтобы оборотню некогда было думать, и, уж тем более высказываться.
Если для одних появление Абрахама было знаком блага, для других – поводом к размышлению, для третьих – уверенностью, что всё пропало или близко к этому, то были и те, кого появление Абрахама потрясло ещё больше.
