-Почему же взамен? – обижается даже дознаватель. – Вы же…
-Что взамен? – Ронове подается вперед. Он знает эти игры. Он знает, что всегда есть цена и хочет знать, какую хотят запросить с него. Может быть, он и потянет?
Дознаватель выдерживает еще мгновение, затем выпаливает:
-Показания против Абрахама!
Ронове отшатывается.
-Поймите, - увещевает его дознаватель, - Абрахаму конец. Не хотите же вы похоронить себя вместе с ним? вы еще молоды! Вы еще так молоды. Вы можете быть лучшим, когда не станет его. а его уж всяко не станет! Так не губите же себя…
Какие сладкие речи. Какие правильные. Как хочется Ронове взять листок и подписать самую гнусную ложь об Абрахаме.
И тогда…что?
-Против Абрахама?
-Девушка – лишь молодой последователь, заблудшая душа! – дознаватель сразу угадывает беспокойство Ронове.
Как поступить? Поддаться? Поверить лжецам? Поверить подлецам? Стать подлецом самому?
Дознаватель мягко подталкивает к Ронове листочек для подписи. Одна подпись Ронове и он начинает жизнь с самого начала. Перо уже само в руке, нужно лишь сделать росчерк…
Что-то останавливает? Ах, ну, конечно же – что еще может остановить как не мысль о том, как поступят другие?!
Базир отказывается сразу. Он мягко, но очень ясно дает понять, что не нуждается в заступничестве и почтенном предложении совета, переданном дознавателем:
-Я не имею веса в совете. Мои показания ничего не весят, а на самом мне грехов нет. Я лишь последователь. Я не охотник. Есть координатор каждой миссии, а я – исполнитель!
Это дешевая отговорка. Но она работает тогда, когда пропадает всякое изящество методов, когда красноречие иссякает. Самые грубые методы оказываются вдруг действенными.
-Вы пойдете против церкви? – на Базира надежды и не было. Слишком прозрачный взгляд у этого человека, и во взгляде этом не прочтешь ни страха, ни сомнения, ни упрека. Прозрачно – слишком страшно, слишком жутко.
-Я человек маленький, - возражает Базир. – Я подчиняюсь приказам совета. Если я увижу приказ или услышу его лично от советника, я подпишу тотчас! Сам я могу решать лишь за свою жизнь, за то, куда пойти. Я не закреплен ни за кем, и обязан всем. Но не могу же я слушать всех, верно?
Дознаватель не делает попытки его переубедить.
Клемент долго уточняет:
-Абрахаму конец?
Конечно, как охотник Клемент уязвлен и задет, но страшно ему подписываться под ложью и соглашаться с нею. Но дознавателем выступает его прежний наставник – охотник Скарон, который уверяет:
-Путь Абрахама кончен. Ты должен выступить на благо Церкви, ты должен бороться с этой силой.
-Но это подло… - Клемент молод и наивен. Он верит в светлые идеалы. Сегодня день падения его веры в бесконечный и абсолютный свет, сегодня он делает выбор.
Будь он умнее – конечно, смог бы извернуться. Но у него была молодость, и не было ни одного по-настоящему близкого человека, на которого он хотел бы равняться. Этим человеком стал Скарон. Его наставник, охотник, друг…
Как может Скарон советовать сделать дурное? Как может он, Клемент, разочаровать Скарона? А тот уже хмурился, смотрел с тоскою, как всегда, когда Клемент проявлял ненужное упрямство.
-Давай! – Клементу было страшно видеть разочарование в глазах своего кумира, ему было невозможно пасть в его глазах, и он судорожно схватил листок и размашистую поставил подпись, не вчитываясь даже в уже услужливо написанные строки обвинения против Абрахама.
-Молодец, - хвалит Скарон, теплея взглядом.
-А моя сестра? Она подписала? – Клемент и стыдится, и переживает о сестре. Ее поведение бросало тень на него. Но она была той же крови, что и он, и на той же стороне.
-Этого мне неизвестно, - Скарон мягок. – Но я думаю, что ей нет смысла защищать этого преступного мага! Она ведь умна, да и свободна теперь в решениях.
-Да… - неуверенно соглашается Клемент и гонит из головы дурную мысль, заменяя ее другой, более приятной: «Совет не станет делать ничего просто так, я могу не понимать некоторых вещей, но Скарон всегда верно подскажет мне».
Скарон торопливо прощается и выходит прочь.
А Делин ещё спокойнее, чем брат. Правда, категоричнее:
-Против Абрахама я возражений и обвинений не имею, но против его помощницы…
-Помощницы? Причем тут Стефания?
Это уже не в планах совета. План совета – уничтожить Абрахама. Впрочем, показания Делин – это всего лишь показания Делин. Из них можно вычеркнуть слова о помощнице.
-Стефания отнимает всё! – Делин легко трансформировать свои неудачи, свою серость в вину одной Стефании. Она отняла работу мечты Делин, она завладела вниманием – как Ронове. Так и всеобщим, она даже от Иас в своей жизни избавилась! Дрянь!
А Делин так и не продвинулась никуда. И каждый ее шаг к достижению оборачивался крахом. Попыталась учиться – еле-еле сдала экзамен. Попыталась выслужиться – попала к Фенриру – самому неуважаемому и слабому охотнику. А когда захотела его сместить – должность едва не ушла к Стефании, но та так снисходительно от нее отказалась, что должность…
Снова не досталась Делин, а перешла к Клементу.
И даже попытка очернить Стефанию обернулась самоубийством подельницы-Иас! Крест и Пламя! Да как это возможно?!
-Я дам показания против Абрахама, если совет учтет мои показания против Стефании, - сообщает Делин спокойно. Последние несколько дней изменили ее до неузнаваемости. Ничего от прежней Делин не осталось и уже никогда не будет серой Делин…
-У вас есть обвинения против нее?
-Она связана с Абрахамом, явно помогает ему в его делах. Она связана с Ронове и я думаю, что именно ее действия побудили Иас покончить с собой.
-Это серьезное обвинение!
-Да… - Делин держит паузу недолго, но затем, набрав в рот побольше воздуха, выкладывает и про попытку подставить Стефанию на пару с Иас, и про странный интерес к Ронове и про то, что Стефания отказалась от должности охотника тоже напоминает. Делин плевать, что станет с нею, ей хочется уничтожить Стефанию, и она открывает всю свою душу.
Дознаватель опытен и видит зависть. Потому протоколирует, с трудом сдерживая смешок – женщины! Но один момент затрагивает его жесткий ум:
-Как думаете, почему она отказалась от должности охотника? У нее свои, свои планы с Абрахамом!
Это странно. По-настоящему странно. За такую должность многие готовы пойти на все, что угодно. А она отказалась. Но у дознавателя пока нет задачи губить Стефанию. Он откладывает настоящий протокол с показаниями против нее в сторону. Откладывает, но не уничтожает…
Когда Стефании предлагают свидетельствовать против Абрахама, она заходится такой бранью, что даже Абрахам, которого допрашивает Рене, слышит это. И Рене тоже не может игнорировать эту брань.
-А ведь казалась такой приличной! – замечает Рене. В этом замечании есть человечность. Но она проходит. И он снова становится дознавателем Абрахама.
-Не мучайте ее, - тихо просит Абрахам, - она дура. Она ни дьявола, ни черта не знает.
-Разберемся, - усмехается Рене. – Это трогательно, но ты не отвлекайся от своей участи!
А Ронове гадает как поступить дольше всех. Он уже заносит руку над листом, но убирает вдруг и снова заносит, и снова дрожит в неуверенности твердая в бою его рука.
Даже дознаватель устал уговаривать.
-Вы бы решались… - советует он, вздыхая, - третий час уже. Есть хочется…спать!
-Есть, спать, - повторяет Ронове и вдруг представляется ему взгляд Стефании. Укоризненный взгляд. Если она узнает о его поступке?! Она-то сама не предаст так просто – да и слышна ругань ее была. Явно попытка провален. А он что, слабее?
-Ну? – торопит дознаватель.
Ронове холодно и твердо откладывает перо в сторону и одним движением сминает фальшивый протокол – плевать, плевать, что будет дальше. Сейчас нужно остаться самим собой. Хватит уже жертв!
-Зря, = вздыхает дознаватель, - зря вы так, Ронове! Вы еще молоды!
-Пошел вон, - советует Ронове, стараясь не передумать и не броситься за уходящим дознавателем. На мгновение в допросную камеру проникает свет – это открывается и тут же закрывается дверь в коридор, но все затихает, пропадает в темноте – почему-то никогда дознаватели не оставляют и огарка свечи своим жертвам!
Ронове знает – он сам так поступал по какому-то внутреннему чутью.
Никогда прежде Стефания не думала о том, что еда может быть отвратительной. Не хотела и не думала. Конечно, не всегда можно было поесть горячего, если ты работаешь с Абрахамом, но, по меньшей мере, всё, что подавали ей, было свежим.
Оказалось, что нужно было стать подозреваемой (Пламя и Крест! – какая нелепость), чтобы тебе перестали подавать не только горячее, но и свежее.
Стефания сначала просто воззрилась с подозрением на нечто дрожащее, грязно-серое, пахнущее чем-то неприятным, словно бы застоявшимся…
-Это что? – спросила Стефания с отвращением.
-Ужин, - последовал безразличный ответ от такого же безразличного церковника.
-Вот это вот… - Стефания даже задохнулась от возмущения, но оно не возымело никакого действия. Безразличный служитель просто поставил перед нею полную тарелку с заведомой дрянью и вышел прочь.
Стефания помедлила, глядя на плотно воткнутую в нечто ложку, затем, принимая то, что выхода нет, а желудок все-таки требует еды, вытащила ложку и зачерпнула с очевидным усилием немного из тарелки, прикрыла глаза, поднося ложку ко рту. В конце концов, люди проходили и через голод, и не стоит быть привередливой, людям бывало и хуже!
Во всяком случае, Стефания именно так попыталась себя поддержать, но сдалась.
Это могло бы быть прекрасной рисовой кашей – в горячем виде, ароматной, с кусочком свежего, душистого сливочного масла, придающего потрясающий молочный вкус… так и было бы, если бы это нечто не переварили без соли, без молока и масла так, что каша кое-где подгорела, была совершенно пресной, липкой, холодной и, судя по ее сероватому цвету – простоявшей в сваренном виде не пару дней.
Стефания поморщилась, отодвинула от себя тарелку. Желудок бунтовал и требовал еды, но пересилить себя для того, чтобы всерьез рассматривать принесенную кашу как пищу, она не могла.
Тарелка стояла немым укором перед нею, а в голову лезли мысли. Первой среди непрошенных была о том, что нужно быть скромнее, зато вторая была пропитана обидой – Стефания ни в чем не виновата, а с нею обращаются так, будто бы она преступница!
А за обидой – страх: неужели со всеми преступниками и подозреваемыми обращаются так? Не может же Стефания быть исключением? Слишком она для этого незаметна и ничтожна.
За страхом – отвращение: почему Стефания не знала того, как обращаются с преступниками и подозреваемыми? Не хотела и не знала. И за это – отвращение к себе самой. За это одно презрение.
«Может быть, я заслуживаю этого?» - скользнуло в мыслях Стефании. Она не знала, сколько прошло времени, какое время суток и когда появится следующий равнодушный служитель, чтобы забрать эту чашку и…сунуть другую? Теперь так?
Стефании хотелось есть, спать, умыться и посетить туалет. Полумрак давил на нее. Но Стефания была еще в привилегированном положении: в её допросной не было темно – узенькое окно в стене, над самым потолком не давало света, но оно отгоняло абсолютную тьму.
Положение становилось отчаянным. Сидеть было невозможно, стоять глупо и бессмысленно, а лечь на ледяной каменный пол опасно. Стефания металась по допросной, не зная, что делать и куда податься, не зная, кого винить – себя или всех, и неизвестно, чем кончилась бы эта мука, когда вдруг в замочной скважине провернули ключ.
Вся гордость куда-то делась. Стефания, которая еще недавно обещала сама себе держаться с достоинством, повернулась, ожидая входящего (кем бы он ни был), как приход самого бога…
И даже то, что это был всего лишь Рене, не охладило её пыл.
-Пожалуйста! – Стефания говорила дрожащим голосом, нервным, сжатым, слабым, - пожалуйста…
Рене был спокоен. Он держал в руках свечу и пламя огня отбрасывало красивые блики на его лицо.
-Что такое? – спросил он. – Чего ты хочешь?
Хотелось много чего. Но выбрала Стефания легко и быстро:
-В туалет.
Она ожидала его удивления, даже мрачно-ехидного: «не положено!», или еще чего-то в том же духе, что в точности бы подтвердило его власть над нею. Но Рене удивил её:
-Хорошо.
И щелкнул пальцами, призывая из коридора одного из служителей.
-Проводи ее до ванной, - и уже к Стефании обратился, - надеюсь, ты не попытаешься сбежать?
-нет! – куда ей бежать, если вся ее жизнь проходит в Церкви Животворящего Креста? Да и зачем? Сочтут предателем и убьют.
Она бросилась за сопровождающим, наслаждаясь самим фактом движения по коридору. Сейчас ей было не до смущения, но служитель, вопреки её предположению, не пошёл за нею следом, а остался стражем у дверей. Через пять минут Стефания, ожившая и умытая, снова предстала перед Рене.
За время её отсутствия он успел поставить не только свою свечу в допросной, но и еще шесть – теперь было светло. Свет давал надежду и для Стефании.
-Садись, - предложил Рене, тон его был мягок и дружелюбен.
-Когда меня выпустят и в чем обвиняют? – строго спросила Стефания. Рене усмехнулся:
-В любую минуту, пока ни в чем.
-Почему я здесь? Я…
-Дай я скажу! – обозлился Рене, но вдруг снова стал мягок. – Стефания, послушай, участь Абрахама решена.
-Это было провокацией! – с гневом заметила Стефания и скрестила руки на груди, надеясь оградиться от страшного и властного Рене. – Наша поездка! Ее не согласовал совет приказом, но дал волю. Все для того, чтобы уничтожить Абрахама и нас.
-Абрахама – да. Вас – нет, - поправил Рене. – Абрахам – хороший охотник, но он не просто охотник. Он еще и маг, предатель и это его клеймо. Не могу тебе сказать почему, но, поверь на слово, сейчас мы уже не нуждаемся в той грубой силе, что имеет Абрахам. Сейчас нам нужны новые, обновленные ряды охотников, которые не запятнали себя жестокостью и предательством, а уж тем более – магией!
Стефания молчала. Это молчание давалось ей с трудом, но она чувствовала, что оно – единственный доспех для неё.
-Ты молода. Как молод Клемент. и даже эта…чёрт, Делин!
-А что остальные? – Стефания решила нарушить молчание. – Базир и Ронове?
-Они тоже нужны. Базир еще не запятнал себя. Ронове… тебя тревожит его участь? Его никто не планируем казнить или карать. Он просто будет очень и очень благодарен совету.
Стефания фыркнула. Как удачно для совета все сложилось! И самоубийство Иас, и карательная миссия и даже, выходит, гибель Буне, открывшая этот проклятый холодный и жестокий мир.
Мир, в котором жила Стефания всегда, но глубину низости которого не видела.
Или не хотела видеть? Зная, что ничем не лучше окружающих, закрылась от них слепотой и глухотой? Обелила себя этим?
-Другими словами, Стефания, не упрямься, - продолжил Рене. – Ты молода. Зачем тебе еще ссориться с советом? Разве Совет не был к тебе добр? Разве не взрастила тебя – нечастную сиротку, наша Церковь? Разве не дал он тебе пищи, кров и работу? Разве не дал он тебе жизни? И, главное, Стефания, ну было бы из-за кого! Так из-за Абрахама! Стоит ли упорствовать из-за заранее обреченного, отжившего, циничного человека, предавшего когда-то своих и опасного для нас? Ты можешь сказать, что это нечестно, что это очень подло, но, понимаешь ли, Стефания, в чем дело… одной честностью не устоять. Благое дело может оправдать не самые благовидные методы. Понимаешь?
-Что взамен? – Ронове подается вперед. Он знает эти игры. Он знает, что всегда есть цена и хочет знать, какую хотят запросить с него. Может быть, он и потянет?
Дознаватель выдерживает еще мгновение, затем выпаливает:
-Показания против Абрахама!
Ронове отшатывается.
-Поймите, - увещевает его дознаватель, - Абрахаму конец. Не хотите же вы похоронить себя вместе с ним? вы еще молоды! Вы еще так молоды. Вы можете быть лучшим, когда не станет его. а его уж всяко не станет! Так не губите же себя…
Какие сладкие речи. Какие правильные. Как хочется Ронове взять листок и подписать самую гнусную ложь об Абрахаме.
И тогда…что?
-Против Абрахама?
-Девушка – лишь молодой последователь, заблудшая душа! – дознаватель сразу угадывает беспокойство Ронове.
Как поступить? Поддаться? Поверить лжецам? Поверить подлецам? Стать подлецом самому?
Дознаватель мягко подталкивает к Ронове листочек для подписи. Одна подпись Ронове и он начинает жизнь с самого начала. Перо уже само в руке, нужно лишь сделать росчерк…
Что-то останавливает? Ах, ну, конечно же – что еще может остановить как не мысль о том, как поступят другие?!
Базир отказывается сразу. Он мягко, но очень ясно дает понять, что не нуждается в заступничестве и почтенном предложении совета, переданном дознавателем:
-Я не имею веса в совете. Мои показания ничего не весят, а на самом мне грехов нет. Я лишь последователь. Я не охотник. Есть координатор каждой миссии, а я – исполнитель!
Это дешевая отговорка. Но она работает тогда, когда пропадает всякое изящество методов, когда красноречие иссякает. Самые грубые методы оказываются вдруг действенными.
-Вы пойдете против церкви? – на Базира надежды и не было. Слишком прозрачный взгляд у этого человека, и во взгляде этом не прочтешь ни страха, ни сомнения, ни упрека. Прозрачно – слишком страшно, слишком жутко.
-Я человек маленький, - возражает Базир. – Я подчиняюсь приказам совета. Если я увижу приказ или услышу его лично от советника, я подпишу тотчас! Сам я могу решать лишь за свою жизнь, за то, куда пойти. Я не закреплен ни за кем, и обязан всем. Но не могу же я слушать всех, верно?
Дознаватель не делает попытки его переубедить.
Клемент долго уточняет:
-Абрахаму конец?
Конечно, как охотник Клемент уязвлен и задет, но страшно ему подписываться под ложью и соглашаться с нею. Но дознавателем выступает его прежний наставник – охотник Скарон, который уверяет:
-Путь Абрахама кончен. Ты должен выступить на благо Церкви, ты должен бороться с этой силой.
-Но это подло… - Клемент молод и наивен. Он верит в светлые идеалы. Сегодня день падения его веры в бесконечный и абсолютный свет, сегодня он делает выбор.
Будь он умнее – конечно, смог бы извернуться. Но у него была молодость, и не было ни одного по-настоящему близкого человека, на которого он хотел бы равняться. Этим человеком стал Скарон. Его наставник, охотник, друг…
Как может Скарон советовать сделать дурное? Как может он, Клемент, разочаровать Скарона? А тот уже хмурился, смотрел с тоскою, как всегда, когда Клемент проявлял ненужное упрямство.
-Давай! – Клементу было страшно видеть разочарование в глазах своего кумира, ему было невозможно пасть в его глазах, и он судорожно схватил листок и размашистую поставил подпись, не вчитываясь даже в уже услужливо написанные строки обвинения против Абрахама.
-Молодец, - хвалит Скарон, теплея взглядом.
-А моя сестра? Она подписала? – Клемент и стыдится, и переживает о сестре. Ее поведение бросало тень на него. Но она была той же крови, что и он, и на той же стороне.
-Этого мне неизвестно, - Скарон мягок. – Но я думаю, что ей нет смысла защищать этого преступного мага! Она ведь умна, да и свободна теперь в решениях.
-Да… - неуверенно соглашается Клемент и гонит из головы дурную мысль, заменяя ее другой, более приятной: «Совет не станет делать ничего просто так, я могу не понимать некоторых вещей, но Скарон всегда верно подскажет мне».
Скарон торопливо прощается и выходит прочь.
А Делин ещё спокойнее, чем брат. Правда, категоричнее:
-Против Абрахама я возражений и обвинений не имею, но против его помощницы…
-Помощницы? Причем тут Стефания?
Это уже не в планах совета. План совета – уничтожить Абрахама. Впрочем, показания Делин – это всего лишь показания Делин. Из них можно вычеркнуть слова о помощнице.
-Стефания отнимает всё! – Делин легко трансформировать свои неудачи, свою серость в вину одной Стефании. Она отняла работу мечты Делин, она завладела вниманием – как Ронове. Так и всеобщим, она даже от Иас в своей жизни избавилась! Дрянь!
А Делин так и не продвинулась никуда. И каждый ее шаг к достижению оборачивался крахом. Попыталась учиться – еле-еле сдала экзамен. Попыталась выслужиться – попала к Фенриру – самому неуважаемому и слабому охотнику. А когда захотела его сместить – должность едва не ушла к Стефании, но та так снисходительно от нее отказалась, что должность…
Снова не досталась Делин, а перешла к Клементу.
И даже попытка очернить Стефанию обернулась самоубийством подельницы-Иас! Крест и Пламя! Да как это возможно?!
-Я дам показания против Абрахама, если совет учтет мои показания против Стефании, - сообщает Делин спокойно. Последние несколько дней изменили ее до неузнаваемости. Ничего от прежней Делин не осталось и уже никогда не будет серой Делин…
-У вас есть обвинения против нее?
-Она связана с Абрахамом, явно помогает ему в его делах. Она связана с Ронове и я думаю, что именно ее действия побудили Иас покончить с собой.
-Это серьезное обвинение!
-Да… - Делин держит паузу недолго, но затем, набрав в рот побольше воздуха, выкладывает и про попытку подставить Стефанию на пару с Иас, и про странный интерес к Ронове и про то, что Стефания отказалась от должности охотника тоже напоминает. Делин плевать, что станет с нею, ей хочется уничтожить Стефанию, и она открывает всю свою душу.
Дознаватель опытен и видит зависть. Потому протоколирует, с трудом сдерживая смешок – женщины! Но один момент затрагивает его жесткий ум:
-Как думаете, почему она отказалась от должности охотника? У нее свои, свои планы с Абрахамом!
Это странно. По-настоящему странно. За такую должность многие готовы пойти на все, что угодно. А она отказалась. Но у дознавателя пока нет задачи губить Стефанию. Он откладывает настоящий протокол с показаниями против нее в сторону. Откладывает, но не уничтожает…
Когда Стефании предлагают свидетельствовать против Абрахама, она заходится такой бранью, что даже Абрахам, которого допрашивает Рене, слышит это. И Рене тоже не может игнорировать эту брань.
-А ведь казалась такой приличной! – замечает Рене. В этом замечании есть человечность. Но она проходит. И он снова становится дознавателем Абрахама.
-Не мучайте ее, - тихо просит Абрахам, - она дура. Она ни дьявола, ни черта не знает.
-Разберемся, - усмехается Рене. – Это трогательно, но ты не отвлекайся от своей участи!
А Ронове гадает как поступить дольше всех. Он уже заносит руку над листом, но убирает вдруг и снова заносит, и снова дрожит в неуверенности твердая в бою его рука.
Даже дознаватель устал уговаривать.
-Вы бы решались… - советует он, вздыхая, - третий час уже. Есть хочется…спать!
-Есть, спать, - повторяет Ронове и вдруг представляется ему взгляд Стефании. Укоризненный взгляд. Если она узнает о его поступке?! Она-то сама не предаст так просто – да и слышна ругань ее была. Явно попытка провален. А он что, слабее?
-Ну? – торопит дознаватель.
Ронове холодно и твердо откладывает перо в сторону и одним движением сминает фальшивый протокол – плевать, плевать, что будет дальше. Сейчас нужно остаться самим собой. Хватит уже жертв!
-Зря, = вздыхает дознаватель, - зря вы так, Ронове! Вы еще молоды!
-Пошел вон, - советует Ронове, стараясь не передумать и не броситься за уходящим дознавателем. На мгновение в допросную камеру проникает свет – это открывается и тут же закрывается дверь в коридор, но все затихает, пропадает в темноте – почему-то никогда дознаватели не оставляют и огарка свечи своим жертвам!
Ронове знает – он сам так поступал по какому-то внутреннему чутью.
Глава 16.
Никогда прежде Стефания не думала о том, что еда может быть отвратительной. Не хотела и не думала. Конечно, не всегда можно было поесть горячего, если ты работаешь с Абрахамом, но, по меньшей мере, всё, что подавали ей, было свежим.
Оказалось, что нужно было стать подозреваемой (Пламя и Крест! – какая нелепость), чтобы тебе перестали подавать не только горячее, но и свежее.
Стефания сначала просто воззрилась с подозрением на нечто дрожащее, грязно-серое, пахнущее чем-то неприятным, словно бы застоявшимся…
-Это что? – спросила Стефания с отвращением.
-Ужин, - последовал безразличный ответ от такого же безразличного церковника.
-Вот это вот… - Стефания даже задохнулась от возмущения, но оно не возымело никакого действия. Безразличный служитель просто поставил перед нею полную тарелку с заведомой дрянью и вышел прочь.
Стефания помедлила, глядя на плотно воткнутую в нечто ложку, затем, принимая то, что выхода нет, а желудок все-таки требует еды, вытащила ложку и зачерпнула с очевидным усилием немного из тарелки, прикрыла глаза, поднося ложку ко рту. В конце концов, люди проходили и через голод, и не стоит быть привередливой, людям бывало и хуже!
Во всяком случае, Стефания именно так попыталась себя поддержать, но сдалась.
Это могло бы быть прекрасной рисовой кашей – в горячем виде, ароматной, с кусочком свежего, душистого сливочного масла, придающего потрясающий молочный вкус… так и было бы, если бы это нечто не переварили без соли, без молока и масла так, что каша кое-где подгорела, была совершенно пресной, липкой, холодной и, судя по ее сероватому цвету – простоявшей в сваренном виде не пару дней.
Стефания поморщилась, отодвинула от себя тарелку. Желудок бунтовал и требовал еды, но пересилить себя для того, чтобы всерьез рассматривать принесенную кашу как пищу, она не могла.
Тарелка стояла немым укором перед нею, а в голову лезли мысли. Первой среди непрошенных была о том, что нужно быть скромнее, зато вторая была пропитана обидой – Стефания ни в чем не виновата, а с нею обращаются так, будто бы она преступница!
А за обидой – страх: неужели со всеми преступниками и подозреваемыми обращаются так? Не может же Стефания быть исключением? Слишком она для этого незаметна и ничтожна.
За страхом – отвращение: почему Стефания не знала того, как обращаются с преступниками и подозреваемыми? Не хотела и не знала. И за это – отвращение к себе самой. За это одно презрение.
«Может быть, я заслуживаю этого?» - скользнуло в мыслях Стефании. Она не знала, сколько прошло времени, какое время суток и когда появится следующий равнодушный служитель, чтобы забрать эту чашку и…сунуть другую? Теперь так?
Стефании хотелось есть, спать, умыться и посетить туалет. Полумрак давил на нее. Но Стефания была еще в привилегированном положении: в её допросной не было темно – узенькое окно в стене, над самым потолком не давало света, но оно отгоняло абсолютную тьму.
Положение становилось отчаянным. Сидеть было невозможно, стоять глупо и бессмысленно, а лечь на ледяной каменный пол опасно. Стефания металась по допросной, не зная, что делать и куда податься, не зная, кого винить – себя или всех, и неизвестно, чем кончилась бы эта мука, когда вдруг в замочной скважине провернули ключ.
Вся гордость куда-то делась. Стефания, которая еще недавно обещала сама себе держаться с достоинством, повернулась, ожидая входящего (кем бы он ни был), как приход самого бога…
И даже то, что это был всего лишь Рене, не охладило её пыл.
-Пожалуйста! – Стефания говорила дрожащим голосом, нервным, сжатым, слабым, - пожалуйста…
Рене был спокоен. Он держал в руках свечу и пламя огня отбрасывало красивые блики на его лицо.
-Что такое? – спросил он. – Чего ты хочешь?
Хотелось много чего. Но выбрала Стефания легко и быстро:
-В туалет.
Она ожидала его удивления, даже мрачно-ехидного: «не положено!», или еще чего-то в том же духе, что в точности бы подтвердило его власть над нею. Но Рене удивил её:
-Хорошо.
И щелкнул пальцами, призывая из коридора одного из служителей.
-Проводи ее до ванной, - и уже к Стефании обратился, - надеюсь, ты не попытаешься сбежать?
-нет! – куда ей бежать, если вся ее жизнь проходит в Церкви Животворящего Креста? Да и зачем? Сочтут предателем и убьют.
Она бросилась за сопровождающим, наслаждаясь самим фактом движения по коридору. Сейчас ей было не до смущения, но служитель, вопреки её предположению, не пошёл за нею следом, а остался стражем у дверей. Через пять минут Стефания, ожившая и умытая, снова предстала перед Рене.
За время её отсутствия он успел поставить не только свою свечу в допросной, но и еще шесть – теперь было светло. Свет давал надежду и для Стефании.
-Садись, - предложил Рене, тон его был мягок и дружелюбен.
-Когда меня выпустят и в чем обвиняют? – строго спросила Стефания. Рене усмехнулся:
-В любую минуту, пока ни в чем.
-Почему я здесь? Я…
-Дай я скажу! – обозлился Рене, но вдруг снова стал мягок. – Стефания, послушай, участь Абрахама решена.
-Это было провокацией! – с гневом заметила Стефания и скрестила руки на груди, надеясь оградиться от страшного и властного Рене. – Наша поездка! Ее не согласовал совет приказом, но дал волю. Все для того, чтобы уничтожить Абрахама и нас.
-Абрахама – да. Вас – нет, - поправил Рене. – Абрахам – хороший охотник, но он не просто охотник. Он еще и маг, предатель и это его клеймо. Не могу тебе сказать почему, но, поверь на слово, сейчас мы уже не нуждаемся в той грубой силе, что имеет Абрахам. Сейчас нам нужны новые, обновленные ряды охотников, которые не запятнали себя жестокостью и предательством, а уж тем более – магией!
Стефания молчала. Это молчание давалось ей с трудом, но она чувствовала, что оно – единственный доспех для неё.
-Ты молода. Как молод Клемент. и даже эта…чёрт, Делин!
-А что остальные? – Стефания решила нарушить молчание. – Базир и Ронове?
-Они тоже нужны. Базир еще не запятнал себя. Ронове… тебя тревожит его участь? Его никто не планируем казнить или карать. Он просто будет очень и очень благодарен совету.
Стефания фыркнула. Как удачно для совета все сложилось! И самоубийство Иас, и карательная миссия и даже, выходит, гибель Буне, открывшая этот проклятый холодный и жестокий мир.
Мир, в котором жила Стефания всегда, но глубину низости которого не видела.
Или не хотела видеть? Зная, что ничем не лучше окружающих, закрылась от них слепотой и глухотой? Обелила себя этим?
-Другими словами, Стефания, не упрямься, - продолжил Рене. – Ты молода. Зачем тебе еще ссориться с советом? Разве Совет не был к тебе добр? Разве не взрастила тебя – нечастную сиротку, наша Церковь? Разве не дал он тебе пищи, кров и работу? Разве не дал он тебе жизни? И, главное, Стефания, ну было бы из-за кого! Так из-за Абрахама! Стоит ли упорствовать из-за заранее обреченного, отжившего, циничного человека, предавшего когда-то своих и опасного для нас? Ты можешь сказать, что это нечестно, что это очень подло, но, понимаешь ли, Стефания, в чем дело… одной честностью не устоять. Благое дело может оправдать не самые благовидные методы. Понимаешь?
