Вообще Филипп не любил чай в пакетиках, он считал, что если и пить чай, то лучше заварной, а в пакетиках, по его мнению, были сено, пыль и отдушка.
–Попей, – предложил Филипп, всё не решаясь заговорить о важном.
–Я видела Павла, – прошелестела Софья, прячась в кружку. Её ладони замёрзли от переживаний и слёз, а ещё от холодной воды, которой она приводила себя в чувство. Горячий чай был ей спасением.
–Расскажи, – попросил Филипп, решив отложить свою часть истории. Он глянул на Агнешку – та мрачно молчала. Что ж, он сам сделал глоток чая. Мерзость. Слишком много фруктового аромата, настолько много, что ничего натурального в таком чае и близко быть не может.
Но хотя бы горячий. Хотя бы есть во что спрятаться.
Софья чужим голосом рассказала. Рассказала и про увольнение, и про то, что стало толчком к этому поступку, и про встречу с Павлом. Правда, Софья признавалась в том, что не помнила пути до дома. Не помнила, как в слезах добралась до квартиры, как ввалилась в квартиру, как швырнула пакеты с ненужным рабочим хламом куда-то в сторону кухни…
Пакеты лежали тут же. Подтверждали её слова. Филипп не успел отреагировать, отреагировала Агнешка:
–Это посланник Уходящего! Я говорила, я говорила, что не надо в это лезть!
–Я не лезу! – огрызнулась Софья. – Он сам…он сам меня встретил.
–Что с Майей, интересно? – вслух подумал Филипп, отмахиваясь от Агнешки, желавшей начать воспитательную лекцию на тему «я говорила!».
–Не знаю, – потухшим голосом отозвалась Софья. – Вряд ли… хотя…
Она вышла в коридор, в проёме Филипп видел, как она роется в сумочке. Вскоре вернулась, в руках держала телефон.
–Шесть звонков? – усмехнулась Софья, когда экран был разблокирован. И посерьёзнела.
До неё, наконец, дошло, что Филипп приехал не просто так. Он не мог появиться здесь сам собой. Значит, что-то его сюда привело. Но что? Что могло случиться, если он появился?
А перед тем так много звонил? А она? Она не слышала. Она рыдала. Рыдала от страха и отвращения. Рыдала от всего накопившегося раздражения и ото всей усталости, которая оплетала её уже не первый день, не первую неделю. А ведь ещё недавно всё было так хорошо и так спокойно.
Она не плакала очень давно и слёзы стали е й облегчением. Стало легче дышать. В голове ещё тяжелело, но вода и горячий чай помогали вернуться к нормальной жизни. более того – мысли как будто бы освобождались от какой-то тяжести и поворачивались в голове быстрее.
–И Гайя звонила, – сообщила Софья.
–Перезвони ей, – предложил Филипп. – Я ведь здесь.
Софья неожиданно не стала спорить. Она только попросила:
–Сделай мне ещё чая, пожалуйста.
Филипп покорно поднялся со стула, принял её чашку. Сам он не мог и не желал пить такое повторно. Подогрел чайник, нашёл новый пакетик чая. Агнешка ехидно заметила:
–Сам-то не пьёшь…
–Не могу, – признался Филипп.
–Брезгуешь?
–Ни в коем случае. Просто не люблю чай.
Как мог он объяснить этому полтергейсту то, что этот напиток, темнеющий в кружке Софьи, дымящийся и обещающий облегчение, далёк от того, что Филипп привык считать чаем?
Софья, меж тем, звонила, предусмотрительно переведя звонок на громкую связь, чтобы не пересказывать Филиппу разговора.
–Боже, я уже к тебе ехать хотела! – голос Гайи ворвался в кухню. Агнешка вздрогнула от неожиданности, если понятие неожиданности ещё существует для полтергейстов.
Филипп с трудом сдержался от усмешки – надо же, не он один так перепуган.
–Ты вдруг ушла, ничего не сказала…– продолжала Гайя и вдруг перехватила свои мысли, – как ты?
–Нормально, – промолвила Софья, её голос предавал её по-прежнему. Гайя это почувствовала, но дала Софье шанс договорить. – У меня Филипп сейчас.
Гайя, конечно, слышала, как расходится эхо её собственного голоса по другую сторону, и без труда догадалась о том, что стоит на громкой связи. А значит – Филипп её слышит. От этого она намеренно сказала то, что очень хотела сказать:
–Филипп – это не самый лучший вариант, но пусть лучше он, чем никого.
–И тебе привет, – мрачно подал голос Филипп.
Гайя не отреагировала. Состояние Софьи её волновало куда больше.
–Соф, приехать? Что у тебя с голосом?
–Приезжай, – согласилась Софья, – как рабочий день закончится. Так и приезжай. Я же…безработная.
Слово «безработная» Софья произнесла с какой-то тихой яростью.
–Что с Майей? – спросил Филипп, перекрывая эту тихую ярость. – Что у вас вообще?
Гайя понизила голос:
–К Владимиру Николаевичу пришёл какой-то мужик. Я его не знаю. Заперлись в каморке. Майя…
Голос Гайи набрал опасную силу:
–Напилась, тварюга, до полусмерти, и даже не смогла грабли поднять, чтобы на звонок ответить. Зельман до неё съездил, выяснил. Владимир Николаевич в бешенстве, конечно, даже не знаю, с кого из вас двоих больше.
–А вы? – спросила Софья, слабо улыбнувшись.
–Ну…Зельман пытается видео пересмотреть. Альцер твой стол осваивает. Я… новости проглядываю, хотя выехать явно не можем.
Софья не поняла насчёт стола. Эти делёжки рабочих мест остались где-то позади. Она не отреагировала на это.
–Что-то нужно? – не унималась Гайя. – Всё-таки…что случилось?
–Приезжайте…после, – предложила Софья. – Не телефонный разговор.
Гайя захотела, видимо, поспорить, но не решилась. Ответила просто:
–Хорошо. Если что – звони.
Филипп против воли улыбнулся. Он как-то не замечал даже раньше, что не только значимым лицам свойственна формулировка «не телефонный разговор». А это выходило забавно.
–Приедут, – сказала Софья, хотя Филипп всё слышал.
–С Майей всё зато хорошо, – отозвался Филипп. Помолчали немного. Затем Софья спросила:
–Зачем приехал?
–И что за зеркало припёр? – вставила Агнешка, которая никак не желала оставлять их наедине.
–Зеркало? – теперь Софья по-настоящему удивилась.
Филипп вздохнул, поднялся со стула и поманил Софью за собой. Агнешка, конечно, последовала за ними, пусть её никто и не звал. И впрямь…зеркало.
–это подарок? – поинтересовалась Агнешка. – паршивенький.
–Не подарок, – вздохнул Филипп и рассказал о произошедшем. Рассказать было легко, всего-то небольшой кусочек истории. Филипп даже почувствовал себя глупцом, от того, что из-за такого пустяка всколыхнулся.
Софья неожиданно улыбнулась ему. Улыбнулась совсем тепло и мягко. Так, что Филипп даже почувствовал себя спокойнее:
–Ты просто переживаешь за меня.
–Нет, – неожиданно возразила Агнешка. Про неё Филипп уже попытался забыть, но она снова напомнила им о себе. О своём присутствии. – Это от Уходящего. От вашей самонадеянности!
Софья возмутилась:
–Мы ничего не сделали. Уймись!
–Он так и начинает! – Агнешка взбесилась не на шутку. – Всё из-за вас. Что ж вам не сидится на месте? что же вы лезете к нам, к мёртвым? Думаете, мёртвые ответно не полезут?
–Ты чего? – удивился Филипп. – Мы расследуем, а не…
Она перебила:
–Вы даже не понимаете, что из мира мёртвых не возвращаются!
–Ты-то чего переживаешь? – удивилась Софья. – Ты же уже мертва!
Агнешка закрыла рот. Она оборвала себя на полуслове. Она хотела что-то сказать, но уже не могла выдавить из себя и слова, видимо, обида плеснула в её мёртвой душе.
–То есть, ты же не пострадаешь, – Софья попыталась исправить свою грубость, но тщетно.
Слово не воробей. Оно ранит и живого, и мёртвого одинаково.
–Агнеш, мы не пострадаем. Мы просто хотим докопаться до истины. У нас умерла клиентка, и умер наш товарищ, а ещё до того…– Филипп тоже предпринял героическую, но бесполезную попытку исправить ситуацию.
–Вы лезете не туда! – отчеканила Агнешка. Каждое слово звучало обидой, раздражалось металлическим оттенком. – И…
Она как-то вдруг потеряла весь свой запал и уже с отчаянием сказала:
–И если ты не успокоишься, Софья. Завтра же я исчезну из этой квартиры.
–Агнеш! – Софья рванулась за полтергейстом, но куда там! Та испарилась, и грязноватое серое бестелесное облачко истаяло следом за ней. – Агнешка! Агнеш!
Бесполезно. Софья знала – если Агнешка обиделась, то не отзовётся. Может быть, и впрямь уходила куда-то? а затем возвращалась?
Софья стояла растерянная посреди комнаты, смотрела в пустоту, её губы слабо шевелились, повторяя имя полтергейста, которого Софья знала с рождения.
–Не надо, – попросил Филипп, и обнял её за плечи, – не надо, слышишь? Не плачь. Ну куда, куда она, в самом деле денется? Она же здесь живёт. Ты сама говорила, что она скандальная.
Софья кивала, едва ли вслушиваясь в его слова. Он и сам не знал что говорит. Что он, в сущности, знал об Агнешке? Что он знал о её характере? Только то, что рассказывала Софья и то, что сам успел понять – совсем немногое.
Могла она исчезнуть? Могла уйти? Филипп не знал. Было очевидно – она напугана так, что решила пойти на шантаж. Но ей-то чего бояться, в самом деле? Она уже мертва. Даже если доберётся до неё Уходящий, что он сделает?
Это им надо бояться. Им с Софьей. Но это уже не Агнешкино дело. Это дело живых. Это дело – их расследование. Расследование смерти Карины, Нины и Павла.
Софья и слушала, и не слушала его жалких утешений. Она-то знала Агнешку лучше. она-то знала её лучше, и, видимо, чувствовала, что Агнешка права и по-настоящему, то есть так, как никогда прежде, взволновалась.
Филипп отпустил её плечи. Он не мог ничего сделать для неё. Ничем не мог помочь. Но хотел – была в этом какая-то потребность его совести.
Филипп отошёл в сторону и вдруг словно бы впервые увидел Софью Ружинскую. Маленькая, тонкая, безумно слабая… она нуждалась в защите, а он, Филипп, ещё недавно тешил себя надеждой на то, что благодаря ей сможет что-то расследовать, сможет о чём-то понять, и, может быть, ему удастся постичь новое, если будет разговорчивее Агнешка. И все эти пути ему казались очевидны через Софью. Но Софья?.. Софья, которая не могла даже привести себя в чувство, которая не могла совладать с собой – его ключ к чему-то большему? К знаниям?
Не смешно. Печально. Какой же он идиот. Куда он её впутал? Куда ей биться с каким-то страшным Уходящим? Куда ей лезть? Пусть сидит в сторонке, пусть сидит в мирной, тихой жизни! это её путь. Это, а не то, что Филипп пытался навязать ей в угоду своим амбициям.
–Софья…– Филипп в который раз за этот день позвал её. И снова голос был чужим. И снова был он неузнаваем.
Она вздрогнула, обернулась к нему. Не плакала – слёз не было. Побледнела, это да. Видимо, переживала, что Агнешка всерьёз может её оставить, а сама Софья оставить уже не могла. Могла бы, не умри Нина. Могла бы, не умри за нею Павел.
–Софья, прости меня. Прости меня за всё, – Филипп позволил себе шагнуть к ней, хотя это и было заведомо ошибкой.
Нельзя было сокращать этого расстояния. Нельзя было приближаться к её беззащитности.
Она удивилась его словам. Удивилась по-настоящему, взглянула с изумлением, но ничего не сказала.
–Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – признал Филипп, – но, может быть, Агнешка права? Хватит. Хватит этого дела.
Она усмехнулась:
–Думаешь, это можно оставить? Я вот не уверена. Я видела Павла. Мёртвого Павла. И ты вдел меня.
–Просто я…
–Если что-то случится, – она перебила его жалкую попытку, – то тогда это будет моим выбором. Проще и честнее проиграть, умереть, если придётся. Проще, потому что ты хотя бы пытался что-то сделать. А иначе – как жить?
Какой же Софья была наивной! По мнению Филиппа было проще договориться с совестью, чем принять смерть. Причём – непонятно за что.
–Прости, – повторил Филипп.
Софья взглянула на него, пожала плечами:
–Я замерзла. Сделай мне, пожалуйста, чаю.
Рабочая атмосфера была разлагающей. Владимир Николаевич, выдохнувший после того, как выяснилось насчёт Майи, снова был раздражён и напуган. Уже два раза звонил телефон, тот самый, предназначенный для особенных звонков. И, хотя остальным не было ничего слышно, по лицу Владимира Николаевича можно было прочесть без труда: дело плохо.
А дело было не просто плохо…
В первый раз Владимир Николаевич взял трубку ещё в состоянии бодрости. Только что выяснилось насчёт Майи, и вернулся Зельман, и только вернулось к нему бешенство насчёт внезапного предательского побега Софьи Ружинской, как вдруг – звонок.
В трубке голос. Начальственный, насмешливый, знакомый.
–Что у вас там творится? – спросил этот голос, вроде бы не зная того, что произошло.
Владимир Николаевич начал отвечать, но голос его перебил:
–А что насчёт текущих дел?
Тут бодрость начала спадать. Текущие дела? Разве он начал не о них?
–Я говорю о финансовых делах…– усмехнулся голос. Было ясно, что его хозяин прекрасно знает и свою власть, и свои возможности. Владимиру Николаевичу стало дурно. Он почувствовал, что тянет не туда, что-то замямлил.
–Разберёмся! – весело пообещал голос и положил трубку.
Уже этого Владимиру Николаевичу хватило с головой. Он даже не заметил того, что Альцер понемногу пересел за стол Ружинской, хотя без этого звонка едва ли проделка Альцера прошла бы незамеченной: дело в том, что Владимир Николаевич не верил в то, что Софья по-настоящему уволилась. Ну психанула, ну написала чего-то, так что? Ну и он…погорячился.
Но сейчас было не до неё.
Телефон зазвонил опять. Тот же голос ответствовал ему – побледневшему, похолодевшему:
–Минут через тридцать-сорок к вам заедет наш сотрудник. Посмотрит документы.
И снова гудки. Безжалостные, отрывистые. Гайя, Зельман и Альцер поглядывали на своего начальника, но он молчал, и комментариев, судя по его испуганному взгляду, можно было и не ждать. Впрочем, вся троица чувствовала – испуг не связан с делом. вернее, с тем делом, которое приблизило бы их к разгадке насчёт Павла или Нины, это что-то другое, бюрократическое.
Владимир Николаевич, игнорируя всех, сел в кресло. Надо было сосредоточиться, а как сосредоточиться, когда его потряхивало? В документации, которую он вёл на пару с Майей, было всё гладко. Но с другой стороны – гладко было на его взгляд, и если поступил звонок оттуда, это уже значит многое. Всё-таки Владимир Николаевич человек, простой смертный, не обладающий знаниями в полной мере. Как назло, эта дура решила напиться именно сегодня. С ней было бы спокойнее, да и внимательнее она была.
Решение было одно: надо было встать и идти в кабинетик, который был забит и хламом, и делами, и служил убежищем. Надо было разбирать бумаги, проверять, сводить! Но как подняться? Как заставить себя?..
Владимиру Николаевичу стало нестерпимо обидно. Он не считал себя виноватым в том, что уводит небольшую часть финансирования сотрудников и Кафедры в свой карман. Во-первых, как он считал, это было заслуженно. Всё-таки, у него была специфичная сфера работы. Во-вторых, по его мнению, это были не те суммы, на которые надо было обращать внимание. Сотрудники жаловались на маленькие зарплаты, но ведь оставались? К тому же, не настолько он и наглел…
Но сейчас эта обида превращалась в нём во что-то ледяное. Ему представилось вдруг, и представилось отчётливо, как его арестовывают. О тюрьме Владимир Николаевич знал только из книг и фильмов, и ужас, вместе со всем когда-либо о тюрьме и арестах услышанном, затопил всё его существо.
Не чувствуя собственного тела, Владимир Николаевич восстал из кресла и дрожащим голос, совершенно чужим, произнёс:
–Попей, – предложил Филипп, всё не решаясь заговорить о важном.
–Я видела Павла, – прошелестела Софья, прячась в кружку. Её ладони замёрзли от переживаний и слёз, а ещё от холодной воды, которой она приводила себя в чувство. Горячий чай был ей спасением.
–Расскажи, – попросил Филипп, решив отложить свою часть истории. Он глянул на Агнешку – та мрачно молчала. Что ж, он сам сделал глоток чая. Мерзость. Слишком много фруктового аромата, настолько много, что ничего натурального в таком чае и близко быть не может.
Но хотя бы горячий. Хотя бы есть во что спрятаться.
Софья чужим голосом рассказала. Рассказала и про увольнение, и про то, что стало толчком к этому поступку, и про встречу с Павлом. Правда, Софья признавалась в том, что не помнила пути до дома. Не помнила, как в слезах добралась до квартиры, как ввалилась в квартиру, как швырнула пакеты с ненужным рабочим хламом куда-то в сторону кухни…
Пакеты лежали тут же. Подтверждали её слова. Филипп не успел отреагировать, отреагировала Агнешка:
–Это посланник Уходящего! Я говорила, я говорила, что не надо в это лезть!
–Я не лезу! – огрызнулась Софья. – Он сам…он сам меня встретил.
–Что с Майей, интересно? – вслух подумал Филипп, отмахиваясь от Агнешки, желавшей начать воспитательную лекцию на тему «я говорила!».
–Не знаю, – потухшим голосом отозвалась Софья. – Вряд ли… хотя…
Она вышла в коридор, в проёме Филипп видел, как она роется в сумочке. Вскоре вернулась, в руках держала телефон.
–Шесть звонков? – усмехнулась Софья, когда экран был разблокирован. И посерьёзнела.
До неё, наконец, дошло, что Филипп приехал не просто так. Он не мог появиться здесь сам собой. Значит, что-то его сюда привело. Но что? Что могло случиться, если он появился?
А перед тем так много звонил? А она? Она не слышала. Она рыдала. Рыдала от страха и отвращения. Рыдала от всего накопившегося раздражения и ото всей усталости, которая оплетала её уже не первый день, не первую неделю. А ведь ещё недавно всё было так хорошо и так спокойно.
Она не плакала очень давно и слёзы стали е й облегчением. Стало легче дышать. В голове ещё тяжелело, но вода и горячий чай помогали вернуться к нормальной жизни. более того – мысли как будто бы освобождались от какой-то тяжести и поворачивались в голове быстрее.
–И Гайя звонила, – сообщила Софья.
–Перезвони ей, – предложил Филипп. – Я ведь здесь.
Софья неожиданно не стала спорить. Она только попросила:
–Сделай мне ещё чая, пожалуйста.
Филипп покорно поднялся со стула, принял её чашку. Сам он не мог и не желал пить такое повторно. Подогрел чайник, нашёл новый пакетик чая. Агнешка ехидно заметила:
–Сам-то не пьёшь…
–Не могу, – признался Филипп.
–Брезгуешь?
–Ни в коем случае. Просто не люблю чай.
Как мог он объяснить этому полтергейсту то, что этот напиток, темнеющий в кружке Софьи, дымящийся и обещающий облегчение, далёк от того, что Филипп привык считать чаем?
Софья, меж тем, звонила, предусмотрительно переведя звонок на громкую связь, чтобы не пересказывать Филиппу разговора.
–Боже, я уже к тебе ехать хотела! – голос Гайи ворвался в кухню. Агнешка вздрогнула от неожиданности, если понятие неожиданности ещё существует для полтергейстов.
Филипп с трудом сдержался от усмешки – надо же, не он один так перепуган.
–Ты вдруг ушла, ничего не сказала…– продолжала Гайя и вдруг перехватила свои мысли, – как ты?
–Нормально, – промолвила Софья, её голос предавал её по-прежнему. Гайя это почувствовала, но дала Софье шанс договорить. – У меня Филипп сейчас.
Гайя, конечно, слышала, как расходится эхо её собственного голоса по другую сторону, и без труда догадалась о том, что стоит на громкой связи. А значит – Филипп её слышит. От этого она намеренно сказала то, что очень хотела сказать:
–Филипп – это не самый лучший вариант, но пусть лучше он, чем никого.
–И тебе привет, – мрачно подал голос Филипп.
Гайя не отреагировала. Состояние Софьи её волновало куда больше.
–Соф, приехать? Что у тебя с голосом?
–Приезжай, – согласилась Софья, – как рабочий день закончится. Так и приезжай. Я же…безработная.
Слово «безработная» Софья произнесла с какой-то тихой яростью.
–Что с Майей? – спросил Филипп, перекрывая эту тихую ярость. – Что у вас вообще?
Гайя понизила голос:
–К Владимиру Николаевичу пришёл какой-то мужик. Я его не знаю. Заперлись в каморке. Майя…
Голос Гайи набрал опасную силу:
–Напилась, тварюга, до полусмерти, и даже не смогла грабли поднять, чтобы на звонок ответить. Зельман до неё съездил, выяснил. Владимир Николаевич в бешенстве, конечно, даже не знаю, с кого из вас двоих больше.
–А вы? – спросила Софья, слабо улыбнувшись.
–Ну…Зельман пытается видео пересмотреть. Альцер твой стол осваивает. Я… новости проглядываю, хотя выехать явно не можем.
Софья не поняла насчёт стола. Эти делёжки рабочих мест остались где-то позади. Она не отреагировала на это.
–Что-то нужно? – не унималась Гайя. – Всё-таки…что случилось?
–Приезжайте…после, – предложила Софья. – Не телефонный разговор.
Гайя захотела, видимо, поспорить, но не решилась. Ответила просто:
–Хорошо. Если что – звони.
Филипп против воли улыбнулся. Он как-то не замечал даже раньше, что не только значимым лицам свойственна формулировка «не телефонный разговор». А это выходило забавно.
–Приедут, – сказала Софья, хотя Филипп всё слышал.
–С Майей всё зато хорошо, – отозвался Филипп. Помолчали немного. Затем Софья спросила:
–Зачем приехал?
–И что за зеркало припёр? – вставила Агнешка, которая никак не желала оставлять их наедине.
–Зеркало? – теперь Софья по-настоящему удивилась.
Филипп вздохнул, поднялся со стула и поманил Софью за собой. Агнешка, конечно, последовала за ними, пусть её никто и не звал. И впрямь…зеркало.
–это подарок? – поинтересовалась Агнешка. – паршивенький.
–Не подарок, – вздохнул Филипп и рассказал о произошедшем. Рассказать было легко, всего-то небольшой кусочек истории. Филипп даже почувствовал себя глупцом, от того, что из-за такого пустяка всколыхнулся.
Софья неожиданно улыбнулась ему. Улыбнулась совсем тепло и мягко. Так, что Филипп даже почувствовал себя спокойнее:
–Ты просто переживаешь за меня.
–Нет, – неожиданно возразила Агнешка. Про неё Филипп уже попытался забыть, но она снова напомнила им о себе. О своём присутствии. – Это от Уходящего. От вашей самонадеянности!
Софья возмутилась:
–Мы ничего не сделали. Уймись!
–Он так и начинает! – Агнешка взбесилась не на шутку. – Всё из-за вас. Что ж вам не сидится на месте? что же вы лезете к нам, к мёртвым? Думаете, мёртвые ответно не полезут?
–Ты чего? – удивился Филипп. – Мы расследуем, а не…
Она перебила:
–Вы даже не понимаете, что из мира мёртвых не возвращаются!
–Ты-то чего переживаешь? – удивилась Софья. – Ты же уже мертва!
Агнешка закрыла рот. Она оборвала себя на полуслове. Она хотела что-то сказать, но уже не могла выдавить из себя и слова, видимо, обида плеснула в её мёртвой душе.
–То есть, ты же не пострадаешь, – Софья попыталась исправить свою грубость, но тщетно.
Слово не воробей. Оно ранит и живого, и мёртвого одинаково.
–Агнеш, мы не пострадаем. Мы просто хотим докопаться до истины. У нас умерла клиентка, и умер наш товарищ, а ещё до того…– Филипп тоже предпринял героическую, но бесполезную попытку исправить ситуацию.
–Вы лезете не туда! – отчеканила Агнешка. Каждое слово звучало обидой, раздражалось металлическим оттенком. – И…
Она как-то вдруг потеряла весь свой запал и уже с отчаянием сказала:
–И если ты не успокоишься, Софья. Завтра же я исчезну из этой квартиры.
–Агнеш! – Софья рванулась за полтергейстом, но куда там! Та испарилась, и грязноватое серое бестелесное облачко истаяло следом за ней. – Агнешка! Агнеш!
Бесполезно. Софья знала – если Агнешка обиделась, то не отзовётся. Может быть, и впрямь уходила куда-то? а затем возвращалась?
Софья стояла растерянная посреди комнаты, смотрела в пустоту, её губы слабо шевелились, повторяя имя полтергейста, которого Софья знала с рождения.
–Не надо, – попросил Филипп, и обнял её за плечи, – не надо, слышишь? Не плачь. Ну куда, куда она, в самом деле денется? Она же здесь живёт. Ты сама говорила, что она скандальная.
Софья кивала, едва ли вслушиваясь в его слова. Он и сам не знал что говорит. Что он, в сущности, знал об Агнешке? Что он знал о её характере? Только то, что рассказывала Софья и то, что сам успел понять – совсем немногое.
Могла она исчезнуть? Могла уйти? Филипп не знал. Было очевидно – она напугана так, что решила пойти на шантаж. Но ей-то чего бояться, в самом деле? Она уже мертва. Даже если доберётся до неё Уходящий, что он сделает?
Это им надо бояться. Им с Софьей. Но это уже не Агнешкино дело. Это дело живых. Это дело – их расследование. Расследование смерти Карины, Нины и Павла.
Софья и слушала, и не слушала его жалких утешений. Она-то знала Агнешку лучше. она-то знала её лучше, и, видимо, чувствовала, что Агнешка права и по-настоящему, то есть так, как никогда прежде, взволновалась.
Филипп отпустил её плечи. Он не мог ничего сделать для неё. Ничем не мог помочь. Но хотел – была в этом какая-то потребность его совести.
Филипп отошёл в сторону и вдруг словно бы впервые увидел Софью Ружинскую. Маленькая, тонкая, безумно слабая… она нуждалась в защите, а он, Филипп, ещё недавно тешил себя надеждой на то, что благодаря ей сможет что-то расследовать, сможет о чём-то понять, и, может быть, ему удастся постичь новое, если будет разговорчивее Агнешка. И все эти пути ему казались очевидны через Софью. Но Софья?.. Софья, которая не могла даже привести себя в чувство, которая не могла совладать с собой – его ключ к чему-то большему? К знаниям?
Не смешно. Печально. Какой же он идиот. Куда он её впутал? Куда ей биться с каким-то страшным Уходящим? Куда ей лезть? Пусть сидит в сторонке, пусть сидит в мирной, тихой жизни! это её путь. Это, а не то, что Филипп пытался навязать ей в угоду своим амбициям.
–Софья…– Филипп в который раз за этот день позвал её. И снова голос был чужим. И снова был он неузнаваем.
Она вздрогнула, обернулась к нему. Не плакала – слёз не было. Побледнела, это да. Видимо, переживала, что Агнешка всерьёз может её оставить, а сама Софья оставить уже не могла. Могла бы, не умри Нина. Могла бы, не умри за нею Павел.
–Софья, прости меня. Прости меня за всё, – Филипп позволил себе шагнуть к ней, хотя это и было заведомо ошибкой.
Нельзя было сокращать этого расстояния. Нельзя было приближаться к её беззащитности.
Она удивилась его словам. Удивилась по-настоящему, взглянула с изумлением, но ничего не сказала.
–Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – признал Филипп, – но, может быть, Агнешка права? Хватит. Хватит этого дела.
Она усмехнулась:
–Думаешь, это можно оставить? Я вот не уверена. Я видела Павла. Мёртвого Павла. И ты вдел меня.
–Просто я…
–Если что-то случится, – она перебила его жалкую попытку, – то тогда это будет моим выбором. Проще и честнее проиграть, умереть, если придётся. Проще, потому что ты хотя бы пытался что-то сделать. А иначе – как жить?
Какой же Софья была наивной! По мнению Филиппа было проще договориться с совестью, чем принять смерть. Причём – непонятно за что.
–Прости, – повторил Филипп.
Софья взглянула на него, пожала плечами:
–Я замерзла. Сделай мне, пожалуйста, чаю.
Глава 16.
Рабочая атмосфера была разлагающей. Владимир Николаевич, выдохнувший после того, как выяснилось насчёт Майи, снова был раздражён и напуган. Уже два раза звонил телефон, тот самый, предназначенный для особенных звонков. И, хотя остальным не было ничего слышно, по лицу Владимира Николаевича можно было прочесть без труда: дело плохо.
А дело было не просто плохо…
В первый раз Владимир Николаевич взял трубку ещё в состоянии бодрости. Только что выяснилось насчёт Майи, и вернулся Зельман, и только вернулось к нему бешенство насчёт внезапного предательского побега Софьи Ружинской, как вдруг – звонок.
В трубке голос. Начальственный, насмешливый, знакомый.
–Что у вас там творится? – спросил этот голос, вроде бы не зная того, что произошло.
Владимир Николаевич начал отвечать, но голос его перебил:
–А что насчёт текущих дел?
Тут бодрость начала спадать. Текущие дела? Разве он начал не о них?
–Я говорю о финансовых делах…– усмехнулся голос. Было ясно, что его хозяин прекрасно знает и свою власть, и свои возможности. Владимиру Николаевичу стало дурно. Он почувствовал, что тянет не туда, что-то замямлил.
–Разберёмся! – весело пообещал голос и положил трубку.
Уже этого Владимиру Николаевичу хватило с головой. Он даже не заметил того, что Альцер понемногу пересел за стол Ружинской, хотя без этого звонка едва ли проделка Альцера прошла бы незамеченной: дело в том, что Владимир Николаевич не верил в то, что Софья по-настоящему уволилась. Ну психанула, ну написала чего-то, так что? Ну и он…погорячился.
Но сейчас было не до неё.
Телефон зазвонил опять. Тот же голос ответствовал ему – побледневшему, похолодевшему:
–Минут через тридцать-сорок к вам заедет наш сотрудник. Посмотрит документы.
И снова гудки. Безжалостные, отрывистые. Гайя, Зельман и Альцер поглядывали на своего начальника, но он молчал, и комментариев, судя по его испуганному взгляду, можно было и не ждать. Впрочем, вся троица чувствовала – испуг не связан с делом. вернее, с тем делом, которое приблизило бы их к разгадке насчёт Павла или Нины, это что-то другое, бюрократическое.
Владимир Николаевич, игнорируя всех, сел в кресло. Надо было сосредоточиться, а как сосредоточиться, когда его потряхивало? В документации, которую он вёл на пару с Майей, было всё гладко. Но с другой стороны – гладко было на его взгляд, и если поступил звонок оттуда, это уже значит многое. Всё-таки Владимир Николаевич человек, простой смертный, не обладающий знаниями в полной мере. Как назло, эта дура решила напиться именно сегодня. С ней было бы спокойнее, да и внимательнее она была.
Решение было одно: надо было встать и идти в кабинетик, который был забит и хламом, и делами, и служил убежищем. Надо было разбирать бумаги, проверять, сводить! Но как подняться? Как заставить себя?..
Владимиру Николаевичу стало нестерпимо обидно. Он не считал себя виноватым в том, что уводит небольшую часть финансирования сотрудников и Кафедры в свой карман. Во-первых, как он считал, это было заслуженно. Всё-таки, у него была специфичная сфера работы. Во-вторых, по его мнению, это были не те суммы, на которые надо было обращать внимание. Сотрудники жаловались на маленькие зарплаты, но ведь оставались? К тому же, не настолько он и наглел…
Но сейчас эта обида превращалась в нём во что-то ледяное. Ему представилось вдруг, и представилось отчётливо, как его арестовывают. О тюрьме Владимир Николаевич знал только из книг и фильмов, и ужас, вместе со всем когда-либо о тюрьме и арестах услышанном, затопил всё его существо.
Не чувствуя собственного тела, Владимир Николаевич восстал из кресла и дрожащим голос, совершенно чужим, произнёс:
