–Нет? – Уходящий взглянул на меня и я выдержала его взгляд. Хватит. Хватит с меня этого. Я не отдам ему тех, кто скорбит обо мне. Даже ради собственной жизни. Я не смогу жить с этим. – Разве ты…
Он осёкся, оглянулся по сторонам, но я не поддавалась. Какая разница что сейчас появится? Или кто? Разве это уже важно? Разве что-нибудь ещё может быт важно?
–Это величайшая ирония, – Уходящий снова глянул на меня, – опоздать там, где невозможно опоздать. Но всё же мы отложим разговор. Я не просто так тебя сюда привёл. Знакомься – проводники!
Я не испугалась. Во мне медленно поднималась решимость, а когда она есть всё кажется немного проще.
Я не видела такого прежде, но в посмертии я уже со стольким столкнулась! И когда из-за серых деревьев начали подниматься, выходить и выступать словно бы из самих стволов тени, я была готова.
Они были разными: мужчины, женщины, дети, старость и юность. Кто-то проступал отчётливо и даже обретал лицо, черты, кто-то расплывался бледностью, и даже фигуру различить было невозможно.
Я пересчитала их совершенно машинально. Выходило около двадцати.
–Двадцать два, – поправил Уходящий. – Я двадцать третий, ты двадцать четвёртая. Мы все – проводники. Это место силы, помнишь, я говорил?
–Такое забудешь!
–Каждый проводник собирает столько, сколько может в мире живых. Приводит к местам силы, где грань между жизнью и смертью тонка. Отсюда, именно из этого места будем выходить мы с тобой, напитавшись жизнью твоих друзей.
–А другие?
–Другие из других мест! – хмыкнул Уходящий. – Это все те, кто умер по моей воле. Я собрал этих проводников, чтобы они нашли себе жертв. Они заберут их в нужный день и в нужный час. И твои друзья тоже будут там. И будет великое возвращение.
Тени медленно висели вокруг. Они не подступали, они не растворялись, они будто бы были равнодушными пятнами, отголосками жизни или смерти?
–Зачем они здесь? – я не стала ничего говорить о великом возвращении.
–Познакомиться, – серьёзно ответил Уходящий. – А заодно предостеречь тебя от глупостей.
–Глупостей?
Впрочем, мало я их наделала?
–Да. Возвращение всё равно состоится. Даже если ты раздумаешь, другие своего шанса не будут упускать. Многие из нас хотят жить. Кто-то покупает себе лишь часть жизни, жертвуя одного человека. Кто-то, жертвуя двоих, покупает половину…кто-то жертвует так много, что возвращается из Ничто сам и уводит за собою близких.
Вот теперь я испугалась по-настоящему. Посмертие посмертием, а есть слова, которые слушать совсем не хочется. Сколько же людей будет загублено? Сколько же людей вернётся из Ничто? И какие это будут люди?
–А если люди в покое? – Уходящий ждал моей реакции, но я боялась и не желала ему показывать истинный ход своих мыслей, истинное осознание подступающего ужаса.
–Что?– он изумился. Это было короткое, приглушённое, но всё же изумление. Он показывал мне власть! Он показывал мне тени, а я спрашивала о покое?
–Если те, кто выводит души из Ничто, вслед за собою…что если эти души обрели уже покой, а их тянут?
Уходящий медленно глянул на меня, затем махнул рукой и тени, возникшие вокруг, истаяли, как и не было их.
По серости прошла рябь. Я что-то вспомнила, что-то похожее, глянула через серость на своих друзей. Зельман фотографировал серость, а Филипп и Гайя смотрели по сторонам.
–Минута… мы говорим всего минуту? – я вспомнила про аномалию леса так ярко и отчётливо, что стало больно. Боль, конечно, была ненастоящая, и пропала мгновенно, но я ещё помнила, что значит больно.
Зельман говорил что аномалия в лесу всего минуту. Это она и была? Тени из Ничто? Тени, призванные Уходящим? Проводники?
–Здесь нет времени, – напомнил Уходящий. – Мы говорим гораздо дольше, но людское время нам не значит. Именно поэтому мы можем ещё возвращаться.
Он ждал от меня другого, а я упорно отводила его от этого.
–Так что с душами покоя? – я не знала, поверит он мне или нет. и что будет, если поймёт, в каком я ужасе?
И что делать я тоже не знала. Но при Уходящем я решать этого точно не могла. Мне надо было увести его подозрения, его мысли.
–Почему тебя это интересует? – спросил Уходящий. Его подозрение усиливалось, но у меня уже был готов ответ:
–Если есть возможность…моя мама ведь обрела покой? Но если…
–Это невозможно, – перебил Уходящий. Подозрительность его ослабела. Сменилась брезгливым сочувствием. – Душа, познавшая покой, в покое и остаётся. И тот, кто стремится вернуть душу из Ничто, знает об этом.
–Всем так повезло! – я не скрывала досадливой зависти. Ненастоящей зависти. Но, похоже, пока мне удавалось обманывать Уходящего.
–Пойдём, – сказал Уходящий, протягивая мне равнодушную ладонь, – твои друзья уходят и нам пора. Я хотел тебе показать твоих друзей и своих проводников для того, чтобы ты перестала сомневаться. Есть вещи, которые должны случиться. Не тебе их изменять.
Я изобразила задумчивость, хотя в мыслях отчаянно хлестало паникой. Действительно – я не отменю массовой жертвы Ничто! Этого погано-кровавого обмена. Кого эти проводники заберут? Кого они вернут? И это я про сам ритуал обмена ещё ничего не знаю толком – едва ли это безболезненно и просто!
Даже если я откажусь, это просто оставит меня в Ничто и спасёт (если спасёт) троих моих близких.
Не отказываться? Нет, я не смогу их уничтожить. Может быть и допускала я эту мысль, но сейчас, когда они уходили среди деревьев, когда Филипп оглядывался назад, и мне хотелось верить, что он чувствует моё присутствие…
Нет, нет и ещё раз нет.
Но остальные? Но как быть?
–Куда они? – я спросила, чтобы разбить тишину Ничто.
–В свой мир, дальше, – ответил Уходящий, – возьми мою руку, нам пора.
–А Агнешка? – я игнорировала Уходящего, я искала выход. Слабая надежда была на Агнешку, но лучше слабая надежда, чем никакой! В конце концов, на кого я ещё могла надеяться? Даже в мире живых не было особенно помощи, хотя там были и Филипп, и Зельман, и Гайя. А в мире, где правило равнодушие? Что я могла ещё искать, кроме случайной помощи?
–Агнешка? – Уходящий будто бы с трудом её вспомнил. – Причём тут она? Она потеряла свой шанс. Её жертвой планировалась ты. Но она отказалась от всех своих шансов. Она больше не может надеяться.
А я что, могу? Даже если я вернусь к жизни…
Нет, нельзя думать так. никакого «если». Есть цена, которую не заплатить.
–Я хочу проститься с ней, – солгала и не солгала я. вряд ли если Уходящий узнает о том, как я его тут увожу от ответа и от своего ужаса, я останусь в прежнем виде и состоянии. Всегда может быт хуже. Всегда!
Уходящий не ответил. Его равнодушная ладонь сомкнулась на моей. Он и без того ждал. Видимо, даже дольше, чем нужно.
Серость заклубилась перед нами и за нами. Но я уже привыкла к ней, к её дорогам. Я даже не удивилась, когда серость расступилась, и меня вышвырнуло вниз. Именно вниз, я пала к ногам Агнешки.
–Полёт нормальный, – оценила Агнешка. В её голосе не звучало ничего кроме равнодушия.
Я заставила себя подняться. Это было тяжело – не больно встать, когда боли нет, но в серости, куда я упала, было что-то такое…что-то нехорошее, засасывающее. Кажется, пролежи я ещё мгновение и мне не подняться.
Я встала. Огляделась. Уходящего не было. Какая тактичность! Под ногами что-то вроде песка – серого, противного, мелкого. Я стояла на нём, терзаясь неприятным желанием сойти подальше. Но Агнешка стояла по колено в этом песке. И тени, множество теней позади неё, стояли также…в этом же песке. Правда, кое-кто лишь начинал увязать в нём, кое-кто увяз как и она, по колено, кто-то ушёл в песок по пояс, а кто-то и по шею. Впрочем, стоило лишь немного приглядеться, и я поняла – даже шея – это не предёл. Есть те, у кого из песка торчала лишь макушка.
С браню я отскочила дальше. Агнешка тихо и невесело засмеялась:
–Не бойся, это не для тебя. Ты не увязнешь.
–Не дёргайся, я тебя вытащу! – я огляделась ещё раз, желая найти хоть палку, хоть веревку…
–Не вытащишь, – заверила Агнешка. – И сама знаешь об этом. Это забвение. Весь песок – это забвение. Исчезнуть в нём – уйти навсегда. Я стану таким же песком. Как и до меня стали многие, как и после меня станут…взгляни!
Она указала рукой в сторону торчащей из песка серой макушки:
–Этот уже дойдёт очень скоро. Я ещё постою.
Меня замутило.
–Агнешка! – я рванулась к ней, не зная, что делать и как помочь. Ужас, новый ужас охватил меня.
–Уходящий выбросил тебя сюда? – спросила она, равнодушно отстраняя мои руки от себя. – Ты ему надоела?
–Я…что? Я пришла поговорить с тобой. Я попросила…я солгала, что мне нужно проститься! – надо было владеть собой. Я и без того не владела ситуацией, но хотя бы реакции должны были остаться расчётливыми.
–Ну прощай! – она помахала мне рукой, – счастливой жизни.
–Агнешка, мне нужна твоя помощь.
Конечно её. Чья же ещё?
–Увы! – она развела руками. – Тебе придётся строить свою жизнь без моих советов. Кстати, хорошая новость: теперь ты сможешь звать домой друзей без страха, что им прилетит чайник из пустоты.
–Агнеш…– я нашла её руки, сжала их, чувствуя, как те невесомы, – я не вернусь к жизни. Понимаешь? Не вернусь.
–Цивилизация! – Зельман блаженствовал. До города они добрались почти фантастически чудесно по его мнению: прогулка по лесу, затем повезло – подобрали по дороге. В городе уже было проще. – Сейчас надо в офис, просмотреть что получилось на фото.
–А Владимир Николаевич? – у Гайи всё ещё зуб не попадал на зуб. Она замёрзла, пару раз упала ещё в лесу, в машине её ноги, стиснутые возможностями заднего сидения, задеревенели, и сейчас она пыталась отогреться горячим какао, пока им несли обед.
В такое дрянное место Филипп никогда бы не заглянул. Обшарпанная вывеска, скрипучая, рассыхающаяся дверь, внутри темновато…
Но это была цивилизация. Здесь были кофемашина, чайник и суп. Он сам тяжело перенёс поход по лесу, лучше, конечно, чем Гайя, но всё же предпочёл бы провести остаток дня под горячим душем, а затем, приняв виски, завалиться под одеяло…
Но мечты остаются мечтами.
Филиппа не покидало чувство что разгадка близка, что именно этот лес, именно эта аномалия…
–Ваш заказ! – каркнула подошедшая официантка. Руки у неё были заняты тяжёлым подносом, уставленном тарелками и столовыми приборами. Гайя спохватилась, попыталась помочь официантке устроить всё на столе, но та выразительно закатила глаза и Гайя оставила свои попытки, смутившись.
Филипп усмехнулся: дрянное место!
–В принципе…– Зельман полез в свой рюкзак, и после недолгих поисков в нём, вынул на свет божий провод. – Можно попробовать посмотреть фотографии.
–Доберёмся уже до кафедры! – отмахнулся Филипп. Он не сомневался, что ничего Зельман не увидит. – А Владимир Николаевич…у него нет особенного выбора.
Филипп снова не удержался от усмешки. Гайя, проглотившая уже ложку супа, закашлялась, посмотрела на Филиппа с мрачным подозрением:
–А позаботишься об этом ты?
Она почуяла. Она давно почуяла в нём неприкрытую ненависть и желание отомстить.
–Уже позаботился, – ответил Филипп. Скрывать смысла не было, всё равно они скоро узнают, пусть уж лучше от него, чем от господ в форме без опознавательных знаков.
–О чём ты? – даже Зельмана привлекли слова Филиппа. – Ты…что-то сделал?
–Я помогал ему замести следы. Помните? Посмотреть его бумаги. Ну так вот, я эти бумаги и сдал Министерству. Ясно? Там давно подозревали о том, что наш Владимир Николаевич нечист на руку. Впрочем, кому это было тайной?
–Ты его сдал? – не поверила Гайя. Она была готова ко многому, но всё же не ко всему. Она презирала начальника, она знала, что он лгун и вор, но не сдавала. А Филипп…
Она даже не знала теперь, как к нему отнестись и почему-то почувствовала, что ненавидит его ещё сильнее, чем прежде. Хотя, что он сделал? Указал государству на преступника!
–Мерзавец…– отозвалась Гайя. – Не говори, что сделал это из чувства справедливости!
–Не говорю, – согласился Филипп, – и не планировал говорить.
Гайя поперхнулась обвинениями. Она ждала, что Филипп будет отбиваться и пытаться произнести что-нибудь о том, что вор-де, должен сидеть в тюрьме! А он не отпирался. Он не скрывал.
–Что с ним будет? – Зельман не прекращал своих манипуляций с фотоаппаратом, проводом и своим телефоном, тоже отогревшимся в этой поганой забегаловке. – Его арестуют? И что будет с нами?
–Вам поставят нового начальника. Скорее всего, кого-то из вас, – Филипп ответил на вторую часть вопроса. Он понимал, что простой арест для Владимира Николаевича не подойдёт. Секретная Кафедра, спонсируемая Министерством… нет, они не допустят, чтобы этот человек попал в обыкновенную тюрьму.
–Ну…рано или поздно это должно было произойти, – решил Зельман, обращаясь к Гайе. – В этом нет драмы.
Она, однако, так не считала, и даже ложку отшвырнула.
–Это подло!
–Ну и что? – поинтересовался Филипп. – Меня не заботит какой-то ошалевший от казённых денег жалкий человек. Меня волнует другое.
–Ты сам! – произнесла Гайя. – Тебя всегда волновал лишь ты сам!
–Гайя, если ты саму себя не любишь, это не значит что все такие, – Филипп уже был спокоен и собран. Слова Гайи не задевали его, но зато он спокойно и легко раз за разом укалывал её.
Просто от внутренней силы. Просто потому что мог это сделать.
Гайя открыла рот, чтобы возразить ему, чтобы обвинить во лжи, в лицемерии и смерти Софьи, но в дело вмешался Зельман.
–Заткнитесь! – предупредил он, расширяя изображение в телефоне и разворачивая экран к ним, – смотрите лучше сюда.
–И куда ты…– начала Гайя ехидно, но ойкнула и капитулировала.
Филипп увидел раньше. В дымке, запечатлённой фотоаппаратом, даже в плохом разрешении телефона, угадывалось лицо. И Филипп клясться был готов чем угодно, что это лицо принадлежит Софье Ружинской.
–Но…как? – у Гайи даже голос изменился. – Как? Она там?
Гайя представила, видимо, потому что повторила уже тихо и с ужасом:
–Она там.
–А это видали? – спросил Зельман, довольный эффектом. Он уже демонстрировал следующую фотографию – тени…расплывчатое множество теней. И снова – Софья возле того, кого нельзя было не узнать.
Но вроде бы в мирной беседе? С Уходящим?
–У вас есть виски? – спросил Филипп, обращаясь к проплывающей мимо официантке. Она оценивающе оглядела его, но смилостивилась:
–Только водка.
–Несите, – согласился Зельман вместо Филиппа. Его самого потряхивало
–Агнеш, я не вернусь.
Теперь я это точно знаю. Знаю и то, что мне не страшно. Я не пойду назад – я не стану покупать остаток своей жизни чужими жизнями. Я хочу жить, хочу чувствовать вкус и голод, хочу надеяться и ощущать, даже мёрзнуть, чего уж там, хочу!
Но не стану.
И если есть хоть один шанс не допустить Уходящего до его идеи, если есть хоть одна надежда…
Смешно! Кто он и кто я? Он убил меня. Он стёр меня из жизни, и я хочу ему противостоять? Как? Чем?
Но с другой стороны – я мертва. Какой вред Уходящий может причинить мне? Я уже мертва, мертва по его воле, и что он мне сделает? Поставит также как Агнешку сюда, в этот ад, в забвение через песок? Но разве не всех нас ждёт однажды забвение? Нет, великие остаются, но я не принадлежала к ним, и памяти обо мне не будет. Хоть так, хоть эдак, но я всё равно, надо полагать, очутилась бы здесь.
Он осёкся, оглянулся по сторонам, но я не поддавалась. Какая разница что сейчас появится? Или кто? Разве это уже важно? Разве что-нибудь ещё может быт важно?
–Это величайшая ирония, – Уходящий снова глянул на меня, – опоздать там, где невозможно опоздать. Но всё же мы отложим разговор. Я не просто так тебя сюда привёл. Знакомься – проводники!
Я не испугалась. Во мне медленно поднималась решимость, а когда она есть всё кажется немного проще.
Я не видела такого прежде, но в посмертии я уже со стольким столкнулась! И когда из-за серых деревьев начали подниматься, выходить и выступать словно бы из самих стволов тени, я была готова.
Они были разными: мужчины, женщины, дети, старость и юность. Кто-то проступал отчётливо и даже обретал лицо, черты, кто-то расплывался бледностью, и даже фигуру различить было невозможно.
Я пересчитала их совершенно машинально. Выходило около двадцати.
–Двадцать два, – поправил Уходящий. – Я двадцать третий, ты двадцать четвёртая. Мы все – проводники. Это место силы, помнишь, я говорил?
–Такое забудешь!
–Каждый проводник собирает столько, сколько может в мире живых. Приводит к местам силы, где грань между жизнью и смертью тонка. Отсюда, именно из этого места будем выходить мы с тобой, напитавшись жизнью твоих друзей.
–А другие?
–Другие из других мест! – хмыкнул Уходящий. – Это все те, кто умер по моей воле. Я собрал этих проводников, чтобы они нашли себе жертв. Они заберут их в нужный день и в нужный час. И твои друзья тоже будут там. И будет великое возвращение.
Тени медленно висели вокруг. Они не подступали, они не растворялись, они будто бы были равнодушными пятнами, отголосками жизни или смерти?
–Зачем они здесь? – я не стала ничего говорить о великом возвращении.
–Познакомиться, – серьёзно ответил Уходящий. – А заодно предостеречь тебя от глупостей.
–Глупостей?
Впрочем, мало я их наделала?
–Да. Возвращение всё равно состоится. Даже если ты раздумаешь, другие своего шанса не будут упускать. Многие из нас хотят жить. Кто-то покупает себе лишь часть жизни, жертвуя одного человека. Кто-то, жертвуя двоих, покупает половину…кто-то жертвует так много, что возвращается из Ничто сам и уводит за собою близких.
Вот теперь я испугалась по-настоящему. Посмертие посмертием, а есть слова, которые слушать совсем не хочется. Сколько же людей будет загублено? Сколько же людей вернётся из Ничто? И какие это будут люди?
–А если люди в покое? – Уходящий ждал моей реакции, но я боялась и не желала ему показывать истинный ход своих мыслей, истинное осознание подступающего ужаса.
–Что?– он изумился. Это было короткое, приглушённое, но всё же изумление. Он показывал мне власть! Он показывал мне тени, а я спрашивала о покое?
–Если те, кто выводит души из Ничто, вслед за собою…что если эти души обрели уже покой, а их тянут?
Уходящий медленно глянул на меня, затем махнул рукой и тени, возникшие вокруг, истаяли, как и не было их.
По серости прошла рябь. Я что-то вспомнила, что-то похожее, глянула через серость на своих друзей. Зельман фотографировал серость, а Филипп и Гайя смотрели по сторонам.
–Минута… мы говорим всего минуту? – я вспомнила про аномалию леса так ярко и отчётливо, что стало больно. Боль, конечно, была ненастоящая, и пропала мгновенно, но я ещё помнила, что значит больно.
Зельман говорил что аномалия в лесу всего минуту. Это она и была? Тени из Ничто? Тени, призванные Уходящим? Проводники?
–Здесь нет времени, – напомнил Уходящий. – Мы говорим гораздо дольше, но людское время нам не значит. Именно поэтому мы можем ещё возвращаться.
Он ждал от меня другого, а я упорно отводила его от этого.
–Так что с душами покоя? – я не знала, поверит он мне или нет. и что будет, если поймёт, в каком я ужасе?
И что делать я тоже не знала. Но при Уходящем я решать этого точно не могла. Мне надо было увести его подозрения, его мысли.
–Почему тебя это интересует? – спросил Уходящий. Его подозрение усиливалось, но у меня уже был готов ответ:
–Если есть возможность…моя мама ведь обрела покой? Но если…
–Это невозможно, – перебил Уходящий. Подозрительность его ослабела. Сменилась брезгливым сочувствием. – Душа, познавшая покой, в покое и остаётся. И тот, кто стремится вернуть душу из Ничто, знает об этом.
–Всем так повезло! – я не скрывала досадливой зависти. Ненастоящей зависти. Но, похоже, пока мне удавалось обманывать Уходящего.
–Пойдём, – сказал Уходящий, протягивая мне равнодушную ладонь, – твои друзья уходят и нам пора. Я хотел тебе показать твоих друзей и своих проводников для того, чтобы ты перестала сомневаться. Есть вещи, которые должны случиться. Не тебе их изменять.
Я изобразила задумчивость, хотя в мыслях отчаянно хлестало паникой. Действительно – я не отменю массовой жертвы Ничто! Этого погано-кровавого обмена. Кого эти проводники заберут? Кого они вернут? И это я про сам ритуал обмена ещё ничего не знаю толком – едва ли это безболезненно и просто!
Даже если я откажусь, это просто оставит меня в Ничто и спасёт (если спасёт) троих моих близких.
Не отказываться? Нет, я не смогу их уничтожить. Может быть и допускала я эту мысль, но сейчас, когда они уходили среди деревьев, когда Филипп оглядывался назад, и мне хотелось верить, что он чувствует моё присутствие…
Нет, нет и ещё раз нет.
Но остальные? Но как быть?
–Куда они? – я спросила, чтобы разбить тишину Ничто.
–В свой мир, дальше, – ответил Уходящий, – возьми мою руку, нам пора.
–А Агнешка? – я игнорировала Уходящего, я искала выход. Слабая надежда была на Агнешку, но лучше слабая надежда, чем никакой! В конце концов, на кого я ещё могла надеяться? Даже в мире живых не было особенно помощи, хотя там были и Филипп, и Зельман, и Гайя. А в мире, где правило равнодушие? Что я могла ещё искать, кроме случайной помощи?
–Агнешка? – Уходящий будто бы с трудом её вспомнил. – Причём тут она? Она потеряла свой шанс. Её жертвой планировалась ты. Но она отказалась от всех своих шансов. Она больше не может надеяться.
А я что, могу? Даже если я вернусь к жизни…
Нет, нельзя думать так. никакого «если». Есть цена, которую не заплатить.
–Я хочу проститься с ней, – солгала и не солгала я. вряд ли если Уходящий узнает о том, как я его тут увожу от ответа и от своего ужаса, я останусь в прежнем виде и состоянии. Всегда может быт хуже. Всегда!
Уходящий не ответил. Его равнодушная ладонь сомкнулась на моей. Он и без того ждал. Видимо, даже дольше, чем нужно.
Серость заклубилась перед нами и за нами. Но я уже привыкла к ней, к её дорогам. Я даже не удивилась, когда серость расступилась, и меня вышвырнуло вниз. Именно вниз, я пала к ногам Агнешки.
–Полёт нормальный, – оценила Агнешка. В её голосе не звучало ничего кроме равнодушия.
Я заставила себя подняться. Это было тяжело – не больно встать, когда боли нет, но в серости, куда я упала, было что-то такое…что-то нехорошее, засасывающее. Кажется, пролежи я ещё мгновение и мне не подняться.
Я встала. Огляделась. Уходящего не было. Какая тактичность! Под ногами что-то вроде песка – серого, противного, мелкого. Я стояла на нём, терзаясь неприятным желанием сойти подальше. Но Агнешка стояла по колено в этом песке. И тени, множество теней позади неё, стояли также…в этом же песке. Правда, кое-кто лишь начинал увязать в нём, кое-кто увяз как и она, по колено, кто-то ушёл в песок по пояс, а кто-то и по шею. Впрочем, стоило лишь немного приглядеться, и я поняла – даже шея – это не предёл. Есть те, у кого из песка торчала лишь макушка.
С браню я отскочила дальше. Агнешка тихо и невесело засмеялась:
–Не бойся, это не для тебя. Ты не увязнешь.
–Не дёргайся, я тебя вытащу! – я огляделась ещё раз, желая найти хоть палку, хоть веревку…
–Не вытащишь, – заверила Агнешка. – И сама знаешь об этом. Это забвение. Весь песок – это забвение. Исчезнуть в нём – уйти навсегда. Я стану таким же песком. Как и до меня стали многие, как и после меня станут…взгляни!
Она указала рукой в сторону торчащей из песка серой макушки:
–Этот уже дойдёт очень скоро. Я ещё постою.
Меня замутило.
–Агнешка! – я рванулась к ней, не зная, что делать и как помочь. Ужас, новый ужас охватил меня.
–Уходящий выбросил тебя сюда? – спросила она, равнодушно отстраняя мои руки от себя. – Ты ему надоела?
–Я…что? Я пришла поговорить с тобой. Я попросила…я солгала, что мне нужно проститься! – надо было владеть собой. Я и без того не владела ситуацией, но хотя бы реакции должны были остаться расчётливыми.
–Ну прощай! – она помахала мне рукой, – счастливой жизни.
–Агнешка, мне нужна твоя помощь.
Конечно её. Чья же ещё?
–Увы! – она развела руками. – Тебе придётся строить свою жизнь без моих советов. Кстати, хорошая новость: теперь ты сможешь звать домой друзей без страха, что им прилетит чайник из пустоты.
–Агнеш…– я нашла её руки, сжала их, чувствуя, как те невесомы, – я не вернусь к жизни. Понимаешь? Не вернусь.
–Цивилизация! – Зельман блаженствовал. До города они добрались почти фантастически чудесно по его мнению: прогулка по лесу, затем повезло – подобрали по дороге. В городе уже было проще. – Сейчас надо в офис, просмотреть что получилось на фото.
–А Владимир Николаевич? – у Гайи всё ещё зуб не попадал на зуб. Она замёрзла, пару раз упала ещё в лесу, в машине её ноги, стиснутые возможностями заднего сидения, задеревенели, и сейчас она пыталась отогреться горячим какао, пока им несли обед.
В такое дрянное место Филипп никогда бы не заглянул. Обшарпанная вывеска, скрипучая, рассыхающаяся дверь, внутри темновато…
Но это была цивилизация. Здесь были кофемашина, чайник и суп. Он сам тяжело перенёс поход по лесу, лучше, конечно, чем Гайя, но всё же предпочёл бы провести остаток дня под горячим душем, а затем, приняв виски, завалиться под одеяло…
Но мечты остаются мечтами.
Филиппа не покидало чувство что разгадка близка, что именно этот лес, именно эта аномалия…
–Ваш заказ! – каркнула подошедшая официантка. Руки у неё были заняты тяжёлым подносом, уставленном тарелками и столовыми приборами. Гайя спохватилась, попыталась помочь официантке устроить всё на столе, но та выразительно закатила глаза и Гайя оставила свои попытки, смутившись.
Филипп усмехнулся: дрянное место!
–В принципе…– Зельман полез в свой рюкзак, и после недолгих поисков в нём, вынул на свет божий провод. – Можно попробовать посмотреть фотографии.
–Доберёмся уже до кафедры! – отмахнулся Филипп. Он не сомневался, что ничего Зельман не увидит. – А Владимир Николаевич…у него нет особенного выбора.
Филипп снова не удержался от усмешки. Гайя, проглотившая уже ложку супа, закашлялась, посмотрела на Филиппа с мрачным подозрением:
–А позаботишься об этом ты?
Она почуяла. Она давно почуяла в нём неприкрытую ненависть и желание отомстить.
–Уже позаботился, – ответил Филипп. Скрывать смысла не было, всё равно они скоро узнают, пусть уж лучше от него, чем от господ в форме без опознавательных знаков.
–О чём ты? – даже Зельмана привлекли слова Филиппа. – Ты…что-то сделал?
–Я помогал ему замести следы. Помните? Посмотреть его бумаги. Ну так вот, я эти бумаги и сдал Министерству. Ясно? Там давно подозревали о том, что наш Владимир Николаевич нечист на руку. Впрочем, кому это было тайной?
–Ты его сдал? – не поверила Гайя. Она была готова ко многому, но всё же не ко всему. Она презирала начальника, она знала, что он лгун и вор, но не сдавала. А Филипп…
Она даже не знала теперь, как к нему отнестись и почему-то почувствовала, что ненавидит его ещё сильнее, чем прежде. Хотя, что он сделал? Указал государству на преступника!
–Мерзавец…– отозвалась Гайя. – Не говори, что сделал это из чувства справедливости!
–Не говорю, – согласился Филипп, – и не планировал говорить.
Гайя поперхнулась обвинениями. Она ждала, что Филипп будет отбиваться и пытаться произнести что-нибудь о том, что вор-де, должен сидеть в тюрьме! А он не отпирался. Он не скрывал.
–Что с ним будет? – Зельман не прекращал своих манипуляций с фотоаппаратом, проводом и своим телефоном, тоже отогревшимся в этой поганой забегаловке. – Его арестуют? И что будет с нами?
–Вам поставят нового начальника. Скорее всего, кого-то из вас, – Филипп ответил на вторую часть вопроса. Он понимал, что простой арест для Владимира Николаевича не подойдёт. Секретная Кафедра, спонсируемая Министерством… нет, они не допустят, чтобы этот человек попал в обыкновенную тюрьму.
–Ну…рано или поздно это должно было произойти, – решил Зельман, обращаясь к Гайе. – В этом нет драмы.
Она, однако, так не считала, и даже ложку отшвырнула.
–Это подло!
–Ну и что? – поинтересовался Филипп. – Меня не заботит какой-то ошалевший от казённых денег жалкий человек. Меня волнует другое.
–Ты сам! – произнесла Гайя. – Тебя всегда волновал лишь ты сам!
–Гайя, если ты саму себя не любишь, это не значит что все такие, – Филипп уже был спокоен и собран. Слова Гайи не задевали его, но зато он спокойно и легко раз за разом укалывал её.
Просто от внутренней силы. Просто потому что мог это сделать.
Гайя открыла рот, чтобы возразить ему, чтобы обвинить во лжи, в лицемерии и смерти Софьи, но в дело вмешался Зельман.
–Заткнитесь! – предупредил он, расширяя изображение в телефоне и разворачивая экран к ним, – смотрите лучше сюда.
–И куда ты…– начала Гайя ехидно, но ойкнула и капитулировала.
Филипп увидел раньше. В дымке, запечатлённой фотоаппаратом, даже в плохом разрешении телефона, угадывалось лицо. И Филипп клясться был готов чем угодно, что это лицо принадлежит Софье Ружинской.
–Но…как? – у Гайи даже голос изменился. – Как? Она там?
Гайя представила, видимо, потому что повторила уже тихо и с ужасом:
–Она там.
–А это видали? – спросил Зельман, довольный эффектом. Он уже демонстрировал следующую фотографию – тени…расплывчатое множество теней. И снова – Софья возле того, кого нельзя было не узнать.
Но вроде бы в мирной беседе? С Уходящим?
–У вас есть виски? – спросил Филипп, обращаясь к проплывающей мимо официантке. Она оценивающе оглядела его, но смилостивилась:
–Только водка.
–Несите, – согласился Зельман вместо Филиппа. Его самого потряхивало
Глава 5.
–Агнеш, я не вернусь.
Теперь я это точно знаю. Знаю и то, что мне не страшно. Я не пойду назад – я не стану покупать остаток своей жизни чужими жизнями. Я хочу жить, хочу чувствовать вкус и голод, хочу надеяться и ощущать, даже мёрзнуть, чего уж там, хочу!
Но не стану.
И если есть хоть один шанс не допустить Уходящего до его идеи, если есть хоть одна надежда…
Смешно! Кто он и кто я? Он убил меня. Он стёр меня из жизни, и я хочу ему противостоять? Как? Чем?
Но с другой стороны – я мертва. Какой вред Уходящий может причинить мне? Я уже мертва, мертва по его воле, и что он мне сделает? Поставит также как Агнешку сюда, в этот ад, в забвение через песок? Но разве не всех нас ждёт однажды забвение? Нет, великие остаются, но я не принадлежала к ним, и памяти обо мне не будет. Хоть так, хоть эдак, но я всё равно, надо полагать, очутилась бы здесь.
