Она, конечно, могла жалеть её искренне, но Филипп сомневался, что дело лишь в этом.
–Смерть это не конец, – сказал Филипп, – мы все это знаем. Мы должны…
Гайя подняла на него глаза, как будто бы против воли даже, и будто бы сама удивилась этому. тотчас опустила взгляд.
–Ты что-то хочешь сказать? – Филипп дал ей шанс.
–Я? – ненатурально удивилась Гайя. – Нет, ну, разве только то, что мне тоже безмерно жалко Павла и Софью. Они были молоды, они не заслужили.
–Им жить бы да жить! – подтвердил Зельман, не уловив тонкости тона Гайи.
Зато Филипп уловил, спросил осторожно:
–А ты бы хотела увидеть кого-нибудь из них? хоть призраком?
Он догадывался, смутно догадывался, но у него пока не было подтверждения.
«Он знает!» – поняла Гайя и ужас прошёлся по её сердцу. Не могла быть простым совпадением фраза о том, что смерть не конец и не могло просто так ему прийти в голову задать этот вопрос! он знает, он точно знает.
Откуда?
Софья явилась и ему? Могла, почему нет?!
Гайя впервые задумалась о том, что ей было очень приятно думать о том, что Софья пришла только к ней, и только в её помощи и совете нуждалась, но сейчас Гайя подвергла это сомнению и почувствовала себя хуже. В Филиппа Софья была влюблена, почему не могла бы прийти к нему?
Влюблена… какое мерзкое слово по отношению к Софье и Филиппу! От зависти к этой связи, которая, может быть и не ослабела со смертью Софьи, Гайе стало ещё хуже. Она вспомнила и слова Филиппа о том, что лучше бы она умерла, а не Софья, и ещё собственную ничтожность в жизни.
Софья была значительно моложе, а это значит, что её несостоятельность в чём-то не была такой же, как несостоятельность Гайи! Впрочем, разве это несостоятельность? Работа, квартира, пусть и в наследство, но своя! Полтергейст как подруга, внимание Филиппа, отсутствие ненависти со стороны коллег…
Чем больше Гайя думала над этим, тем яснее понимала, что Софья уже рассказала Филиппу и тем горше ей становилось: Софья даже после смерти жила ярче, чем Гайя! О ней говорили, о ней думали, сожалели, любили!
–Что-то ещё? – допытывался Филипп. Гайя уже не сомневалась в том, что вся её индивидуальность, данная иллюзией доверия Ружинской, лопается по швам, столкнувшись с правдой.
–Я…– Гайя нервно сглотнула. Она поняла, что ей невыносимо приходить на Кафедру, но куда ей было ещё деться? Жизни за пределами работы у Гайи не было. – Я хотела бы попросить отпуск. Мне нужно подумать кое о чём.
На Гайю это было не похоже. Отпуск? В такой момент? Когда столько вопросов, столько теней вокруг Софьи? Когда столько ещё непонято?
«Ну она же тоже живая!» – укорил разум Филиппа, но чуйка воспротивилась:
–Это же Гайя! Она скорее съест живую лягушку, чем откажется от участия в столь важных делах как сегодня.
И чуйка победила разум. Филипп внимательно оглядел Гайю, спросил, стараясь казаться вежливым:
–С какого дня?
–С завтрашнего, – отозвалась она, игнорируя удивлённый взгляд Майи.
–И надолго?
–На…– вот здесь Гайя задумалась. Прежде всего ей надо было обдумать хорошенько информацию об Уходящем. – Неделю. Максимум.
–Ты нам нужна сейчас, – напомнил Филипп.
–Я понимаю, но…
–В самом деле, мы столько перенесли! – Майя вылезла невовремя.
–Тебе бы лучше помолчать! – обозлился Филипп. Майя влезла очень невовремя и едва не сорвала его планы.
Майя насупилась, но отступила.
–Мы действительно много перенесли, – но Гайя Майе, как ни странно. Была благодарна – девушка своим порывом выгадала для Гайи несколько секунд. За которые Гайя смогла собраться для ответа.
–Мне надо подумать, – сказал Филипп, – Майя, не сиди камнем, мой посуду!
Она покорилась, принялась собирать чашки и ложки, и стопочками выносить их в коридор, составлять в рукомойник. Ни Альцер, ни Зельман, ни Гайя не помогали ей. Алцер вообще всем видом показывал, что его тут как бы уже и нет, и что он давно собирается покинуть эту страну в угоду родине. Зельман же перегрузился за компьютер и усиленно игнорировал и бледность Гайи, и настороженность Филиппа – он хотел почистить от лишних фонов фотографии, сделанные в лесу, на которых проявилась тень Софьи, а иное его мало тревожило.
Гайя сначала хотела метнуться вслед за Майей, вспомнив отпечаток ладони на зеркале, но заставила себя усидеть на месте, представив, как это будет подозрительно, а так, если отпечаток ещё там, в чём Гайя была почти уверена, Майя может не понять его смысла и решить, что это Гайя баловалась или ещё кто, или вообще не заметит!
Но приказать глазам Гайя не успела – взгляд её тревожно проследил за Майей, торопливо выносящей посуду, и выдал себя, неподдельный интерес, который явно не мог быть интересом к мытью посуды.
Филипп смотрел на Гайю с крайним вниманием. Он хотел дать ей ещё один шанс самой унять скопившееся в нём раздражение от очередной попытки Гайи что-либо утаить. Каждая крупица информации была тут важна, а она?
Она таилась, не доверяла. Что ж, её право, если дело не касалось бы чужих смертей!
Когда её взгляд метнулся за шагами Майи, неотрывно проводил её спину, Филипп предпринял последнюю мирную попытку:
–Гайя, у тебя есть что мне рассказать?
–Ты о чём? – она вздрогнула, но смотреть на него не стала, да и возмущаться тоже. – Я просто хочу в отпуск, я просто…
–Я понял, – прервал Филипп и рывком поднялся из кресла, которое ещё столь недавно хранило и берегло тушку Владимира Николаевича – чудаковатого мошенника, начальника их Кафедры.
–Ты куда? – Гайя вскочила, увидев, что Филипп идёт к дверям, и это тоже было очередным знаком – направление выбрано правильно.
–Ты чего? – не понял Зельман, с раздражением отрываясь от монитора, – тут вообще-то…
–Я просто хотела узнать…– смутилась Гайя, но было поздно. Напряжённые нервы – плохой союзник, на Гайю слишком много всего обрушилось, чтобы она сумела справиться с тайнами, хранит которые в глубине души не желала – это огромный груз, и она не знала как следует поступить.
Филипп легко пересёк коридор, рванул дверь, за которой лилась вода.
–Напугал! – выдохнула Майя, тщательно намывавшая кружку мыльной губкой.
Но Филипп не был настроен на диалог. Он перекрыл воду и оттолкнул Майю от раковины. Он не сомневался – если что-то и случилось, то здесь, не в кабинке.
–Ты чего? – пискнула Майя, но Филипп посмотрел на неё так, что она оставила нелепую попытку защититься и выметнулась прочь, прямо навстречу Гайе, которая была белее листа бумаги.
–Ты спятил? – спросил Зельман, уже встревоженный.
–Что нужно найти? – Альцер тоже прервал свою меланхолию, но подошёл к вопросу с конкретикой. – Мы можем помочь?
Филипп не ответил. Он оглядывал стены и потолок – всё чисто, спокойно, не считая начавшейся осыпаться штукатурки и лёгкой полоски ржавчины, уродующей верхнюю часть трубы, но то было ещё при нём!
–Филипп! – у Гайи дрожал голос, но она до конца пыталась играть роль, будь Филипп в другом настроении, он бы даже похвалил бы её за твердость. – Филипп, что ты…
Зеркало. Филипп заглянул за него, затем осмотрел поверхность, и, конечно, увидел. Отпечаток был мутный, и понять с какой стороны он был нанесён казалось невозможным, но Филипп был доволен.
–Гайя, – позвал он, – а, Гайя? Ничего не хочешь рассказать?
–Ты о чём? – рассердилась Майя, – сначала ты…
Но Филипп не слушал её. Он вышел из туалета, подошёл к Гайе и легко схватил её за запястье.
–Пусти! – потребовал Зельман, но даже в его голосе не было особенной уверенности. Он начинал понимать, что дело нечисто – не за грязное зеркало же ей выговаривать Филипп будет!
–Это грубо! – заметил Альцер, но не сделал попытки защитить Гайю.
–Филипп! – Майя попыталась выдрать руку Гайи, но Филипп легко её оттолкнул, так что Майя чудом не упала.
Гайя, которая не сопротивлялась, а лишь мелко-мелко дрожала, вскоре оказалась лицом к лицу перед насквозь знакомым зеркалом. Филипп хорошо заметил – в правом нижнем углу виднелся мутноватый отпечаток ладони.
Ладони Софьи Ружинской.
–Что это? – спросил Филипп, слегка наклоняя голову Гайи к зеркалу, чтобы она могла разглядеть.
–Просто грязь! Уймись! – взбесилась Майя, но попытки больше не предпринимала. Она поняла – Гайю не освободить, да и вид Гайи тоже давал ясно понять, что у неё есть тайна.
Гайю затрясло, она оттолкнулась ладонью от стены, вырываясь от хватки Филиппа, тот покорно её отпустил, и она, не удержав равновесие, уже не скрывая рыданий, упала на кафельным пол.
–Филипп! – с укором произнёс Зельман, приближаясь к Гайе, – ну не плачь. Напугал он тебя, да? Он так больше не будет! Ты пойдёшь в отпуск…
Филипп, глядя на рыдающую Гайю, на мгновение даже усомнился в своих выводах и методах: не перестарался ли он?
Но Гайя сама сняла с него вину, всё ещё плача, она отталкивала руки Зельмана, и смотрела на Филиппа.
–Гайя, я…– смущённо начал Филипп.
–Как…как ты понял? – она утёрла слёзы, сделала глубокий вдох.
Майя, рванувшаяся было на помощь Гайе, замерла в шаге от неё. В изумлении воззрилась на Филиппа.
–Я наблюдателен, – к Филиппу вернулась его холодность, – к тому же, Гайя, твой поступок эгоистичен. Если ты поняла что-то, стала свидетелем чего-то или получила какую-то информацию, знак или хоть что-то, что может нам помочь, ты должна была поделиться, а не заставлять меня это из тебя вытягивать.
–Ты садист! – выдохнул Зельман, – ты совсем её запугал!
–Я пишу заявление о возвращении! – гаркнул Альцер, словно кому-то было до него дела. Он демонстративно и нарочито спокойно устранился, хлопнул дверью кабинета.
–не сиди на полу, – велел Филипп, – поднимайся, Гайя, и будь, наконец, честна. Что у тебя? Знак? Привет от Софьи?
«Он ничего не знает! Она связалась со мной, а не с ним!» – ситуация была неподходящая, но удовлетворение не могло не найти на Гайю, хоть как-то ей стало легче и немного лучше. Она поднялась, цепляясь за стены, не сводя взгляда с Филиппа.
–Я, – сказала она, стараясь сохранить твёрдость в голосе, – принесла правду. Всю правду.
–Погоди, – заметно занервничал Зельман и обернулся к Майе, – мм…Филипп?
–Я поняла, – заверила Майя, – я тут лишняя, я мешаюсь и это не для моих мозгов. Я уйду, только туалет освободите, вы не одни!
Она повернулась и ушла в кабинет.
–В самом деле, тут противно, – сказал Зельман, – я ведь не один это заметил?
–Я знаю всё, – сказала Гайя, напрочь игнорируя слова Зельмана, – я знаю как остановить Уходящего!
Филипп не удивился, во всяком случае, в лице его ничего не изменилось.
–Расскажи, – произнёс он с удушливым спокойствием, словно слова Гайи не произвели на него никакого впечатления.
Могла ли ситуация быть ещё глупее? Едва ли.
Они стояли втроём – в разной степени растерянности и здравомыслия у туалетного закутка, и пытались осмыслить происходящее. И каждый думал о своём.
Гайя радовалась даже тому, что Филипп беспощадно-внимателен, что он заставил её рассказать всё что она сама узнала от Софьи, теперь на ней самой было меньше ответственности и больше спокойствия. Втроём, это ведь не так страшно, верно? Втроём они обязательно что-нибудь придумают. А если бы Филипп не заставил, сколько бы Гайя ещё бы молчала?
Она понимала, что молчание её неправильное, но она не могла сама рассказать по своей воле. Она не верила Филиппу и на какое-то время решила даже, что сама справится со всем. Наивно и глупо! Сейчас Гайя понимала, что изначально сглупила, и ей было немного легче от того, что Филипп уберёг её от ошибки тишины.
Она не видела выхода из сложившейся ситуации, не понимала, как разрешить всё с Уходящим, а может и не разрешать вовсе?
Зельман смотрел на вещи более мрачно и панически. Во-первых, у него не было доверия к словам Гайи. Он полагал, что либо к ней не являлась Софья вовсе, либо это была не Софья, либо – как вариант, Гайя не так всё поняла. Он предпочитал бы получить информацию самостоятельно и надеяться уже на себя, потому что получившийся расклад его совсем не радовал. Что они могли противопоставить силе Уходящего? А его проводникам? Даже если допустить, что Гайя не спятила и всё, что она сказала, это правда, во всяком случае допустимая правда, что они могут? Софья будет или не будет принимать участие в ритуале. Если они не найдут решения, то ей придётся скрываться от Уходящего в посмертии. Если будет…
Если будет, то кто-то из них должен добровольно умереть и тем нарушить весь ритуал, помешать возродиться Уходящему, его проводникам и чёрт знает кому ещё!
Поганый расклад как ни крути. И лучше бы Гайе быть сумасшедшей, а Зельману и вовсе держаться такой же раковины, как и Альцеру, но не вступать ни во что подобное. Даже не слышать ничего о подобном выборе! Мыслимо ли это – кто-то должен покончить с собой? Кто-то из них! сам! И тем сорвать ритуал.
У Филиппа настрой же был более деятельный. Гайе он поверил сразу – во-первых, видел отпечаток ладони в зеркале, во-вторых, верил в то, что Софья даст о себе знать. В-третьих, он рассчитывал на какую-то такую подлость и даже уже приготовился к жертве.
–Значит, мы трое? – тихо уточнил Филипп, стараясь не замечать раздражающего подтекающего крана в ванной. Тот, как издеваясь, стал капать нарочно громко и часто.
–Мы были связаны с этим делом, – подтвердила Гайя, – и он назначил нас троих. Она должна была нас убить, чтобы вернуться и вернуть ещё кого-то за собой. Но не станет. Она не станет…
Не станет возвращаться. Она могла бы – цена её жизни – их жизни. Но она не станет. Гайя не знала, как она сама повела бы себя в такой ситуации, наверное, тоже бы не стала возвращаться, но ведь она, как верно заметил Филипп, и не жила ничем толком, и всюду была какая-то чужая.
Но Софья?..
–Это её выбор, – сказал Филипп. Равнодушие далось ему с трудом, но сейчас оно было ему нужно, чтобы не сорвалось то, что он уже начал придумывать и воплощать, – но если она предупредила нас, если нашла способ выйти к тебе, значит, дело серьёзно. Кого эта сволочь воскресит? Кого приведёт с собой? Этого нельзя допустить.
–Но что мы можем? – возмутился Зельман. Страх тончил его голос, делал его выше, – самоубиваться? Самоубиваться, ради жизни других?
–А ты что, трусишь? – поинтересовался Филипп. – Ты так ценишь свою пропитую жизнь? Ставишь её выше других жизней?
Гайю накрыло облегчением и ужасом одновременно. Облегчение от того, что Филипп пытается размышлять конкретно, а это путь к решению вопроса, и ужасом от того, что путь Софья показала один.
Добровольная жертва.
–Если ты такой герой, сам с собой и кончай! – пискнул Зельман, – а я…
–Не истерии, – посоветовал Филипп, – возьми пример с Гайи, она стоит бледна и мрачна. Скала, одним словом. А что касается твоей трусости, так ты лучше держись нас. Иначе, как полагаешь – сколько ты протянешь, когда Уходящий вернётся? Он ведь поймёт, вернее всего поймёт, что мы про него знаем. И про его ритуал.
А вот об этом Гайя не подумала, и новый ужас затопил её. Действительно! Каким вернётся этот Уходящий? Человеком вообще? А у него будет память? А если он окажется кем-то очень могущественным, вроде…
Гайя тщетно пыталась придумать, кто может быт страшнее – маньяк, или какой-нибудь спецагент, или чиновник, или просто богач? Но не могла. Картины – одна страшнее другой – мешали ей сосредоточиться на чём-нибудь одном.
–Смерть это не конец, – сказал Филипп, – мы все это знаем. Мы должны…
Гайя подняла на него глаза, как будто бы против воли даже, и будто бы сама удивилась этому. тотчас опустила взгляд.
–Ты что-то хочешь сказать? – Филипп дал ей шанс.
–Я? – ненатурально удивилась Гайя. – Нет, ну, разве только то, что мне тоже безмерно жалко Павла и Софью. Они были молоды, они не заслужили.
–Им жить бы да жить! – подтвердил Зельман, не уловив тонкости тона Гайи.
Зато Филипп уловил, спросил осторожно:
–А ты бы хотела увидеть кого-нибудь из них? хоть призраком?
Он догадывался, смутно догадывался, но у него пока не было подтверждения.
***
«Он знает!» – поняла Гайя и ужас прошёлся по её сердцу. Не могла быть простым совпадением фраза о том, что смерть не конец и не могло просто так ему прийти в голову задать этот вопрос! он знает, он точно знает.
Откуда?
Софья явилась и ему? Могла, почему нет?!
Гайя впервые задумалась о том, что ей было очень приятно думать о том, что Софья пришла только к ней, и только в её помощи и совете нуждалась, но сейчас Гайя подвергла это сомнению и почувствовала себя хуже. В Филиппа Софья была влюблена, почему не могла бы прийти к нему?
Влюблена… какое мерзкое слово по отношению к Софье и Филиппу! От зависти к этой связи, которая, может быть и не ослабела со смертью Софьи, Гайе стало ещё хуже. Она вспомнила и слова Филиппа о том, что лучше бы она умерла, а не Софья, и ещё собственную ничтожность в жизни.
Софья была значительно моложе, а это значит, что её несостоятельность в чём-то не была такой же, как несостоятельность Гайи! Впрочем, разве это несостоятельность? Работа, квартира, пусть и в наследство, но своя! Полтергейст как подруга, внимание Филиппа, отсутствие ненависти со стороны коллег…
Чем больше Гайя думала над этим, тем яснее понимала, что Софья уже рассказала Филиппу и тем горше ей становилось: Софья даже после смерти жила ярче, чем Гайя! О ней говорили, о ней думали, сожалели, любили!
–Что-то ещё? – допытывался Филипп. Гайя уже не сомневалась в том, что вся её индивидуальность, данная иллюзией доверия Ружинской, лопается по швам, столкнувшись с правдой.
–Я…– Гайя нервно сглотнула. Она поняла, что ей невыносимо приходить на Кафедру, но куда ей было ещё деться? Жизни за пределами работы у Гайи не было. – Я хотела бы попросить отпуск. Мне нужно подумать кое о чём.
***
На Гайю это было не похоже. Отпуск? В такой момент? Когда столько вопросов, столько теней вокруг Софьи? Когда столько ещё непонято?
«Ну она же тоже живая!» – укорил разум Филиппа, но чуйка воспротивилась:
–Это же Гайя! Она скорее съест живую лягушку, чем откажется от участия в столь важных делах как сегодня.
И чуйка победила разум. Филипп внимательно оглядел Гайю, спросил, стараясь казаться вежливым:
–С какого дня?
–С завтрашнего, – отозвалась она, игнорируя удивлённый взгляд Майи.
–И надолго?
–На…– вот здесь Гайя задумалась. Прежде всего ей надо было обдумать хорошенько информацию об Уходящем. – Неделю. Максимум.
–Ты нам нужна сейчас, – напомнил Филипп.
–Я понимаю, но…
–В самом деле, мы столько перенесли! – Майя вылезла невовремя.
–Тебе бы лучше помолчать! – обозлился Филипп. Майя влезла очень невовремя и едва не сорвала его планы.
Майя насупилась, но отступила.
–Мы действительно много перенесли, – но Гайя Майе, как ни странно. Была благодарна – девушка своим порывом выгадала для Гайи несколько секунд. За которые Гайя смогла собраться для ответа.
–Мне надо подумать, – сказал Филипп, – Майя, не сиди камнем, мой посуду!
Она покорилась, принялась собирать чашки и ложки, и стопочками выносить их в коридор, составлять в рукомойник. Ни Альцер, ни Зельман, ни Гайя не помогали ей. Алцер вообще всем видом показывал, что его тут как бы уже и нет, и что он давно собирается покинуть эту страну в угоду родине. Зельман же перегрузился за компьютер и усиленно игнорировал и бледность Гайи, и настороженность Филиппа – он хотел почистить от лишних фонов фотографии, сделанные в лесу, на которых проявилась тень Софьи, а иное его мало тревожило.
Гайя сначала хотела метнуться вслед за Майей, вспомнив отпечаток ладони на зеркале, но заставила себя усидеть на месте, представив, как это будет подозрительно, а так, если отпечаток ещё там, в чём Гайя была почти уверена, Майя может не понять его смысла и решить, что это Гайя баловалась или ещё кто, или вообще не заметит!
Но приказать глазам Гайя не успела – взгляд её тревожно проследил за Майей, торопливо выносящей посуду, и выдал себя, неподдельный интерес, который явно не мог быть интересом к мытью посуды.
***
Филипп смотрел на Гайю с крайним вниманием. Он хотел дать ей ещё один шанс самой унять скопившееся в нём раздражение от очередной попытки Гайи что-либо утаить. Каждая крупица информации была тут важна, а она?
Она таилась, не доверяла. Что ж, её право, если дело не касалось бы чужих смертей!
Когда её взгляд метнулся за шагами Майи, неотрывно проводил её спину, Филипп предпринял последнюю мирную попытку:
–Гайя, у тебя есть что мне рассказать?
–Ты о чём? – она вздрогнула, но смотреть на него не стала, да и возмущаться тоже. – Я просто хочу в отпуск, я просто…
–Я понял, – прервал Филипп и рывком поднялся из кресла, которое ещё столь недавно хранило и берегло тушку Владимира Николаевича – чудаковатого мошенника, начальника их Кафедры.
–Ты куда? – Гайя вскочила, увидев, что Филипп идёт к дверям, и это тоже было очередным знаком – направление выбрано правильно.
–Ты чего? – не понял Зельман, с раздражением отрываясь от монитора, – тут вообще-то…
–Я просто хотела узнать…– смутилась Гайя, но было поздно. Напряжённые нервы – плохой союзник, на Гайю слишком много всего обрушилось, чтобы она сумела справиться с тайнами, хранит которые в глубине души не желала – это огромный груз, и она не знала как следует поступить.
Филипп легко пересёк коридор, рванул дверь, за которой лилась вода.
–Напугал! – выдохнула Майя, тщательно намывавшая кружку мыльной губкой.
Но Филипп не был настроен на диалог. Он перекрыл воду и оттолкнул Майю от раковины. Он не сомневался – если что-то и случилось, то здесь, не в кабинке.
–Ты чего? – пискнула Майя, но Филипп посмотрел на неё так, что она оставила нелепую попытку защититься и выметнулась прочь, прямо навстречу Гайе, которая была белее листа бумаги.
–Ты спятил? – спросил Зельман, уже встревоженный.
–Что нужно найти? – Альцер тоже прервал свою меланхолию, но подошёл к вопросу с конкретикой. – Мы можем помочь?
Филипп не ответил. Он оглядывал стены и потолок – всё чисто, спокойно, не считая начавшейся осыпаться штукатурки и лёгкой полоски ржавчины, уродующей верхнюю часть трубы, но то было ещё при нём!
–Филипп! – у Гайи дрожал голос, но она до конца пыталась играть роль, будь Филипп в другом настроении, он бы даже похвалил бы её за твердость. – Филипп, что ты…
Зеркало. Филипп заглянул за него, затем осмотрел поверхность, и, конечно, увидел. Отпечаток был мутный, и понять с какой стороны он был нанесён казалось невозможным, но Филипп был доволен.
–Гайя, – позвал он, – а, Гайя? Ничего не хочешь рассказать?
–Ты о чём? – рассердилась Майя, – сначала ты…
Но Филипп не слушал её. Он вышел из туалета, подошёл к Гайе и легко схватил её за запястье.
–Пусти! – потребовал Зельман, но даже в его голосе не было особенной уверенности. Он начинал понимать, что дело нечисто – не за грязное зеркало же ей выговаривать Филипп будет!
–Это грубо! – заметил Альцер, но не сделал попытки защитить Гайю.
–Филипп! – Майя попыталась выдрать руку Гайи, но Филипп легко её оттолкнул, так что Майя чудом не упала.
Гайя, которая не сопротивлялась, а лишь мелко-мелко дрожала, вскоре оказалась лицом к лицу перед насквозь знакомым зеркалом. Филипп хорошо заметил – в правом нижнем углу виднелся мутноватый отпечаток ладони.
Ладони Софьи Ружинской.
–Что это? – спросил Филипп, слегка наклоняя голову Гайи к зеркалу, чтобы она могла разглядеть.
–Просто грязь! Уймись! – взбесилась Майя, но попытки больше не предпринимала. Она поняла – Гайю не освободить, да и вид Гайи тоже давал ясно понять, что у неё есть тайна.
Гайю затрясло, она оттолкнулась ладонью от стены, вырываясь от хватки Филиппа, тот покорно её отпустил, и она, не удержав равновесие, уже не скрывая рыданий, упала на кафельным пол.
–Филипп! – с укором произнёс Зельман, приближаясь к Гайе, – ну не плачь. Напугал он тебя, да? Он так больше не будет! Ты пойдёшь в отпуск…
Филипп, глядя на рыдающую Гайю, на мгновение даже усомнился в своих выводах и методах: не перестарался ли он?
Но Гайя сама сняла с него вину, всё ещё плача, она отталкивала руки Зельмана, и смотрела на Филиппа.
–Гайя, я…– смущённо начал Филипп.
–Как…как ты понял? – она утёрла слёзы, сделала глубокий вдох.
Майя, рванувшаяся было на помощь Гайе, замерла в шаге от неё. В изумлении воззрилась на Филиппа.
–Я наблюдателен, – к Филиппу вернулась его холодность, – к тому же, Гайя, твой поступок эгоистичен. Если ты поняла что-то, стала свидетелем чего-то или получила какую-то информацию, знак или хоть что-то, что может нам помочь, ты должна была поделиться, а не заставлять меня это из тебя вытягивать.
–Ты садист! – выдохнул Зельман, – ты совсем её запугал!
–Я пишу заявление о возвращении! – гаркнул Альцер, словно кому-то было до него дела. Он демонстративно и нарочито спокойно устранился, хлопнул дверью кабинета.
–не сиди на полу, – велел Филипп, – поднимайся, Гайя, и будь, наконец, честна. Что у тебя? Знак? Привет от Софьи?
«Он ничего не знает! Она связалась со мной, а не с ним!» – ситуация была неподходящая, но удовлетворение не могло не найти на Гайю, хоть как-то ей стало легче и немного лучше. Она поднялась, цепляясь за стены, не сводя взгляда с Филиппа.
–Я, – сказала она, стараясь сохранить твёрдость в голосе, – принесла правду. Всю правду.
–Погоди, – заметно занервничал Зельман и обернулся к Майе, – мм…Филипп?
–Я поняла, – заверила Майя, – я тут лишняя, я мешаюсь и это не для моих мозгов. Я уйду, только туалет освободите, вы не одни!
Она повернулась и ушла в кабинет.
–В самом деле, тут противно, – сказал Зельман, – я ведь не один это заметил?
–Я знаю всё, – сказала Гайя, напрочь игнорируя слова Зельмана, – я знаю как остановить Уходящего!
Филипп не удивился, во всяком случае, в лице его ничего не изменилось.
–Расскажи, – произнёс он с удушливым спокойствием, словно слова Гайи не произвели на него никакого впечатления.
Глава 7.
Могла ли ситуация быть ещё глупее? Едва ли.
Они стояли втроём – в разной степени растерянности и здравомыслия у туалетного закутка, и пытались осмыслить происходящее. И каждый думал о своём.
Гайя радовалась даже тому, что Филипп беспощадно-внимателен, что он заставил её рассказать всё что она сама узнала от Софьи, теперь на ней самой было меньше ответственности и больше спокойствия. Втроём, это ведь не так страшно, верно? Втроём они обязательно что-нибудь придумают. А если бы Филипп не заставил, сколько бы Гайя ещё бы молчала?
Она понимала, что молчание её неправильное, но она не могла сама рассказать по своей воле. Она не верила Филиппу и на какое-то время решила даже, что сама справится со всем. Наивно и глупо! Сейчас Гайя понимала, что изначально сглупила, и ей было немного легче от того, что Филипп уберёг её от ошибки тишины.
Она не видела выхода из сложившейся ситуации, не понимала, как разрешить всё с Уходящим, а может и не разрешать вовсе?
Зельман смотрел на вещи более мрачно и панически. Во-первых, у него не было доверия к словам Гайи. Он полагал, что либо к ней не являлась Софья вовсе, либо это была не Софья, либо – как вариант, Гайя не так всё поняла. Он предпочитал бы получить информацию самостоятельно и надеяться уже на себя, потому что получившийся расклад его совсем не радовал. Что они могли противопоставить силе Уходящего? А его проводникам? Даже если допустить, что Гайя не спятила и всё, что она сказала, это правда, во всяком случае допустимая правда, что они могут? Софья будет или не будет принимать участие в ритуале. Если они не найдут решения, то ей придётся скрываться от Уходящего в посмертии. Если будет…
Если будет, то кто-то из них должен добровольно умереть и тем нарушить весь ритуал, помешать возродиться Уходящему, его проводникам и чёрт знает кому ещё!
Поганый расклад как ни крути. И лучше бы Гайе быть сумасшедшей, а Зельману и вовсе держаться такой же раковины, как и Альцеру, но не вступать ни во что подобное. Даже не слышать ничего о подобном выборе! Мыслимо ли это – кто-то должен покончить с собой? Кто-то из них! сам! И тем сорвать ритуал.
У Филиппа настрой же был более деятельный. Гайе он поверил сразу – во-первых, видел отпечаток ладони в зеркале, во-вторых, верил в то, что Софья даст о себе знать. В-третьих, он рассчитывал на какую-то такую подлость и даже уже приготовился к жертве.
–Значит, мы трое? – тихо уточнил Филипп, стараясь не замечать раздражающего подтекающего крана в ванной. Тот, как издеваясь, стал капать нарочно громко и часто.
–Мы были связаны с этим делом, – подтвердила Гайя, – и он назначил нас троих. Она должна была нас убить, чтобы вернуться и вернуть ещё кого-то за собой. Но не станет. Она не станет…
Не станет возвращаться. Она могла бы – цена её жизни – их жизни. Но она не станет. Гайя не знала, как она сама повела бы себя в такой ситуации, наверное, тоже бы не стала возвращаться, но ведь она, как верно заметил Филипп, и не жила ничем толком, и всюду была какая-то чужая.
Но Софья?..
–Это её выбор, – сказал Филипп. Равнодушие далось ему с трудом, но сейчас оно было ему нужно, чтобы не сорвалось то, что он уже начал придумывать и воплощать, – но если она предупредила нас, если нашла способ выйти к тебе, значит, дело серьёзно. Кого эта сволочь воскресит? Кого приведёт с собой? Этого нельзя допустить.
–Но что мы можем? – возмутился Зельман. Страх тончил его голос, делал его выше, – самоубиваться? Самоубиваться, ради жизни других?
–А ты что, трусишь? – поинтересовался Филипп. – Ты так ценишь свою пропитую жизнь? Ставишь её выше других жизней?
Гайю накрыло облегчением и ужасом одновременно. Облегчение от того, что Филипп пытается размышлять конкретно, а это путь к решению вопроса, и ужасом от того, что путь Софья показала один.
Добровольная жертва.
–Если ты такой герой, сам с собой и кончай! – пискнул Зельман, – а я…
–Не истерии, – посоветовал Филипп, – возьми пример с Гайи, она стоит бледна и мрачна. Скала, одним словом. А что касается твоей трусости, так ты лучше держись нас. Иначе, как полагаешь – сколько ты протянешь, когда Уходящий вернётся? Он ведь поймёт, вернее всего поймёт, что мы про него знаем. И про его ритуал.
А вот об этом Гайя не подумала, и новый ужас затопил её. Действительно! Каким вернётся этот Уходящий? Человеком вообще? А у него будет память? А если он окажется кем-то очень могущественным, вроде…
Гайя тщетно пыталась придумать, кто может быт страшнее – маньяк, или какой-нибудь спецагент, или чиновник, или просто богач? Но не могла. Картины – одна страшнее другой – мешали ей сосредоточиться на чём-нибудь одном.
