– Не тебе. Ты вообще не похожа на человека. Ты какой-то робот. Я не знаю даже, были ли у тебя желания, чувства… ты на женщину-то не похожа. Ты какое-то совершенно бесполое создание, честное слово. Это я тебе говорю не как ехидный враг, а как мужчина.
Это было подло даже для Филиппа, но он знал, что именно этим добьёт Гайю. Она и без того сама думала о том же, о том, что всю жизнь прожила в недоверии к людям, к миру, всю жизнь провела в заточении нерешительности и между тем – непримиримости. Она элементарно не могла встать и уйти с работы, на которой её откровенно терпели, но никак не любили и также откровенно обманывали.
Филипп её добивал:
–Но я услышал тебя, Гайя. Ты боишься, я понимаю и не осуждаю. Я постараюсь сделать так, чтобы жребий тебе не попал. Если хочешь, мы можем вовсе договориться о том, как…
Он унижал её. Унижал как личность, топтал как женщину, как человека, как живую душу. Он манипулировал ею. Она жила всю жизнь в недоверии, и это недоверие стало для неё уязвимым местом, в которое такой человек как Филипп бил безо всякой пощады.
Она не выдержала. Конечно, она взорвалась, заорала, забыв напрочь про Зельмана, вскочила:
–Замолчи! Замолчи, ублюдок! Что ты знаешь? Что ты понял? Ты что, думаешь, умнее всех? думаешь, ты один видишь людские души насквозь? Всё обо всех знаешь?
В первую секунду этой вспышки Филипп даже испугался. Ему показалось, что она увидела его манипуляцию. Но Гайю несло, и Филипп всё больше успокаивался – нет, не увидела.
–Ты всего лишь ничтожный червь! Ты недостойный человек, мерзавец и подонок. Таких как ты земля должна клеймить ещё при рождении. Я знаю почему ты так подумал обо мне. Потому что ты трус! Да, вот кто ты! Ты трус! Ты не смог остановить Софью, ты не сможешь и сейчас умереть…
–Говори тише, дура! – посоветовал Филипп.
–Тебе не хватит смелости, о, я это ясно вижу! – Гайя торжествовала. Ей нужно было обрести идею, и Филипп мастерски сплёл её для…
Не для не, конечно. Для себя. Чтобы самому выжить.
–Но не переживай, – Гайя испытывала триумф. Она была победителем, о да! Она увидела натуру Филиппа – маленькую, ничтожную натурку, и она отнимала у него его запланированный шанс на геройство. Она забирала его для себя. – Не переживай, Филипп. Я тебя спасу. Я вас обоих спасу.
–Интересно – как? – Филипп заставил её сесть. Ему удалось это без особенного труда – Гайя, получив идею, смешав какие-то одной ей известные образы в своём сознании, преисполнилась спокойствием. Теперь ей было нестрашно. Она торжествовала. Она оказалась сильнее Филиппа! Да, сильнее! Она выхватила у него жребий мученицы и героини, с лёгкостью победила его, показала, что храбра.
Она спасёт его. Спасёт всех. Ей столько раз не хватало внутренней храбрости. Сколько раз она отказывалась от предложений, от встреч, от перемен и поездок? Но вот – победила! Судьба вела её к этому, разве не так?
–Я умру! – объяснила Гайя. В глазах её была гордость. Фанатичная гордость, которую разбудил Филипп.
–Это пожалуйста, – Филипп не давал ей лёгкой победы. Лёгкая победа вызвала бы подозрение и могла бы разрушить уже идеальную картинку. – Пожалуйста, Гайя, но только после того как мы разберёмся со всей этой поганью с Уходящим. Так хоть вешайся, хоть топись – твоё дело.
–Ты не понял! – она смотрела на него со счастливой жалостью возвышенной души. – Я умру завтра. То есть, сегодня. Я принесу себя в жертву.
Филипп изобразил удивление и даже заморгал. В конце концов решил, что моргание – это перебор и перестал моргать.
–Это несмешная шутка, – объявил он дрогнувшим голосом.
–А я не шучу, – улыбнулась Гайя. – Я сделаю это.
–Не сделаешь, – напомнил Филипп, – есть жребий. Мы уже решили. Если мы решили про жребий, то какого чёрта ты сейчас позёрствуешь? Если хочешь чтобы тебя из него убрали, то…
–Ты придурок! – ласково сообщила Гайя. Филипп её больше не раздражал, его удивление, его непрекращающееся обвинение в её трусости убеждали всё больше Гайю в её правоте – она должна это сделать. Она чище и храбрее, чем он. Лишь она достойна того, чтобы принести эту жертву, весь путь её был сплетён для этого. Именно по этой причине она ничего не обрела в своей жизни – ей отпущено было немного. Вот и весь расклад.
–А я не спорю, – согласился покладистый Филипп, – но если тебе вдруг так вступило, если ты говоришь серьёзно…
Он оглядел её сверху вниз, точно желая убедиться, что она говорит серьёзно, что она не улыбается уголками губ, что с трудом не давит в себе смешок.
–Это ведь не шутки, Гайя!
Он даже изобразил тревогу.
–А я не шучу, говорю же! – Гайя улыбнулась. Но не так как всегда. Теперь это была не усмешка, а что-то новое, совершенно безумно-счастливое.
Филиппа это, впрочем, устраивало.
–Тогда надо разбудить Зельмана! – Филипп понемногу изображал отступление. – Решение про жребий мы приняли вместе, значит решение о твоём… нет, ты серьёзно? Гайя, почему?
–Ты не поймёшь. Я просто должна. Это должна быть я. Я лучше тебя, у меня нет столько подлостей на счету. И если бог есть, он простит мне моё самоубийство…
«И вознаградит, конечно!» – подумалось Гайе, но этого она вслух не сказала. От этой сладкой мысли тянуло уже смертным грехом – гордыней.
–Тогда я за Зельманом. Мы должны это обсудить, – Филипп потёр глаза, – боже, Гайя! Ну вот откуда этот героизм?
–Не надо.
Она вдруг встала на пути Филиппа. Его это тоже устраивало. Более того, он отчаянно не хотел посвящать Зельмана в этот план – не хватало ещё того, что Зельман мог отговорить её. И потом, Зельман менее эмоционален. Он поймёт, что Филипп Гайю не допытывает насчёт причины, чтобы не разрушить свои же сети.
И едва ли он примет эту версию. А может и примет. Он тоже не хочет умирать. Но он недостаточно твёрд, может сломаться, заистерить!
–Не надо, Филипп. Боюсь, он не поймёт. Будет меня отговаривать или вовсе захочет занять моё место.
«Зельман? Занять твоё место? Да никогда! Но мне этого тоже не надо!» – Филипп чуть не расхохотался. Гайя оставалась наивной. Недоверие слишком глубоко спрятало её душу, сделало неприспособленной к паразитам жизни. И Гайя попалась.
–Хорошо.
Филипп ещё несколько мгновений посмотрел в глаза Гайи. Там не было страха, там были покой и уверенность. Гайя сама по себе не очень хотела жить, жизнь – вся такая какая есть, тяготила её. Тяготила подлостью, пустотой, одиночеством. Но Гайя не умирала по воле несчастного случая, и ещё не могла сама пойти на такой шаг от отчаяния.
А ради пожертвования? Что ж, это благородно. И это избавляло её от мук. И всё это вызвал в ней Филипп, шестым каким-то чувством угадав направление и жертву.
–Не надо ему этого знать, – повторила Гайя, – я не хочу, чтобы он меня отговаривал. Или ты!
Филипп и не собирался, но Гайя не могла этого понять. Филипп хорошо играл свою роль, был растерян, изумлён, но сохранял деловитую собранность. Весь его вид говорил, мол, я, конечно, не одобряю того, что взбрело тебе в голову, но, если на то пошло, я готов, да, готов идти до конца.
Но это был лишь вид. Чего стоит вид?!
–И всё же – это ответственный шаг. назад пути не будет, понимаешь?
–Мы уже скрыли от Зельмана то, что клиническая смерть не поможет, – Гайя покачала головой, – так зачем отягощать его вдруг правдой?
–Ты, – беспощадно напомнил Филипп, – ты скрыла.
Он до последнего подтверждал образ подлеца. Он играл, и Гайя мрачно улыбнулась, хваля себя за правильное решение:
–Я. Хорошо, это была я.
–Но мы задумали жребий! – Филипп всё ещё изображал недоумение. – Если ты хочешь провернуть это…ну то есть, если ты хочешь сделать это по своей воле, тебе всё равно придётся сказать Зельману.
–Я не знаю, – теперь растерялась Гайя.
Филипп поколебался и пришёл-таки ей на помощь, поняв, что Гайя слишком нежна и непонятлива для этого грязного мира.
–С другой стороны, он действительно начнёт тебя отговаривать. Если уж я с трудом держусь от этого, чтобы не скандалить, чтобы…я тебя уважаю, понимаешь?
Гайя взглянула на него с надеждой. Разговоров, именно таких, где её будут отговаривать, где её будут просить жить, она боялась. Боялась, что не выстоит и сдастся и тогда будет жива и смешна.
–Я даже не знаю, – Филипп развёл руками, – хоть до конца ему лги!
–А это…– Гайя смущённо кашлянула,– это возможно?
Филипп застыл, вроде как поражённый её готовностью сделать даже это! Несколько секунд он не смотрел на неё, затем опять завёл своё:
–Слушай, Гайя, в последний раз говорю, что если это всё одна шутка…я не знаю твоих мотивов, но если ты не тверда, то нам надо перестать говорить об этом сейчас же и…
–Тверда, – заверила Гайя тихо. – Это должна быть я, Филипп. Чем больше я об этом думаю, тем отчётливее понимаю. Зельман не знает правды. Не знает, что на самом деле будет. Значит, давать ему такой выбор – подло. Остаёмся мы. Ты жил…понимаешь? ты жил, Филипп. А я нет. И если я сейчас умру, я обрету жизнь. Вернее, я обрету хоть какой-то смысл. Я не чувствовала ничего, Филипп. Ты прав.
–Послушай, я сожалею о том, что я там сказал!
Фраза была нарочито неловкой, но перед Гайей редко извинялись, и она едва ли могла почувствовать фальшь. Тем более сейчас, в её-то решимости? Нет, исключено.
–Да ты прав, – повторила она. – Прав, Филипп. У меня даже…нет, не буду. Это слишком личное. Но я и в самом деле бесполая какая-то вышла. Никакая.
–Гайя!
–Не надо! – твёрдо возразила она. – Не надо этого, Филипп! Если Софья могла принять решение и следовать туда, куда хочет, то я и подавно могу! Понял? Лучше скажи другое…как нам обойти Зельмана? Не надо ему знать. Он не поймёт.
–Надо сохранить видимость жребия! – Филипп уже знал даже как это сделает. – Но, чтобы выглядело неподозрительно, завтра, то есть сегодня, будут и врач, и лже-инструкция. Хорошо? Врач мой человек, надёжный.
–Хорошо, но жребий?
–Да. Зельман мне не доверяет. Значит, способ выбирать будешь ты! – Филипп уже обдумал это давно. Надо было довести инструкцию до покладистого пластилина имени Гайи.
–Я?
–Он мне не доверяет. Мы сейчас с тобой решим как мы сделаем…нужный. Ты выберешь. Что вот ты выберешь? Бумажки?
Гайя пожала плечами. Такие мелочи были ей непонятны.
–Ты скажешь, что будет три бумажки. Одинаковых. Вон, у Софьи есть отрывной блокнот на холодильнике. На одном из них ты нарисуешь…ну, крестик. Или нолик. Короче, любой знак. Две другие будут чистыми. Затем ты свернешь каждую на глазах Зельмана. Я ещё на стадии знака выйду из комнаты. Ты положишь все три в сахарницу, позовешь меня.
–А вдруг ты случайно возьмешь не то?
–Ты должна сложить нужную как-то по-особенному, скрути её плотнее, что ли. Но чтобы Зельман не понял, конечно. Затем каждый из нас возьмет. Но не развернет. Ты возьмешь первая. Потом Зельман, потом я. Развернем все вместе. Подойдёт? Сможешь сделать какую-нибудь незаметную отметку для себя?
–Думаю да, – немного подумав, сказала Гайя. – Если бы не надо было лгать Зельману… но он и впрямь ведь начнёт отговаривать!
Тут надо сказать об одном важном факте. Дело в том, что Гайя была слишком хорошего мнения о Зельмане. Филипп был мнения о нём похуже, но тоже не предугадал кое-чего. А дело было в том, что Зельман всё прекрасно слышал. Он не спал. Нельзя уснуть накануне непонятно и страшного действа. Он просто не мог быть с ними, не мог продолжать слушать их обсуждения, он хотел побыть один на один с собою.
И, конечно, он слышал слова Гайи, слышал и её решение.
Ему хотелось встать и сказать, что он знает и не надо ради него заморачиваться. Он не возражает, нет. Но…
Порядочность и трусость были в нём тесно сплетены. Он не мог выйти к ним, не мог не отговаривать Гайю, хотя ему этого не хотелось. Его, как и Филиппа, очень даже устраивало то, что кто-то вызвался сам. Гайю было жаль, но себя было жаль ещё сильнее.
Поэтому Зельман изображал спящего и ещё соображал, что через несколько часов он заставит себя усиленно смотреть в сторону, пусть хоть молитву изображать он будет, но позволит Гайе пометить свою бумажку особенно. Потому что это её решение, и не надо здесь его отменять. Он хочет жить. Очень хочет.
Филипп ощущал некоторую неловкость, глядя на Гайю. Он смутно опасался, что наутро, когда придёт солнечный свет, когда участь станет приближаться, она запаникует, станет его обвинять, испугается, смутится. Но что-то, не имеющее обратного действия, уже случилось с Гайей. Она походила на камень. Спокойное, нетронутое метанием и переживанием лицо, сосредоточенный холодный взгляд…
Гайя была готова умереть.
Филипп понемногу стал успокаиваться и совесть, начавшая, было, говорить с ним противным скрипучим голосом, стихла. Это было её решение, да, он здесь не имеет никакого влияния!
Зато Зельман был бледен и мрачен. Филипп сначала решил, что то от трусости и даже посочувствовал незадачливому соратнику – надо же настолько не иметь хребта! Но вскоре Зельман, воспользовавшись тем, что Гайя вызывала такси и не могла услышать его слова, сказал ему так:
–Ты ловко подбил её на подвиг, сам оставаясь в стороне!
Филипп удивился. Он не ожидал что Зельман знает. Вообще-то всё было сделано как раз для того, чтобы Зельман ничего не понял, и даже своего знакомого врача Филипп напряг именно для этой цели – они должны были захватить его по дороге в Бронницкий лес.
Тот, надо сказать, не был удивлён, когда Филипп ему позвонил, попросил поехать наутро с ним в лес и взять с собой всё необходимое для первой помощи.
–Только дело, друг мой, очень тайное, – заметил Филипп. – Игорь, ты же не подведёшь моей тайны?
–Мне на твои тайны наплевать. Если моя помощь нужна, то просто скажи сколько платишь.
–Золотой ты человек! – восхитился Филипп и теперь ожидал, когда Гайя вызовет такси до Игоря, чья роль была маскарадной, а, по-видимому, и вовсе ненужной.
Неужели Зельман знает?
–Ты хочешь о чём-то мне рассказать? – поинтересовался Филипп самым дружелюбным тоном. Он не собирался устраивать конфликт, так как это могло вызвать задержку в пути и ещё бунт от Гайи. Да, та не слышала, продолжая звонок из другой комнаты, но она могла вернуться. И ни к чему было колебать её решительность!
–Ты подло поступил с нею! – Зельман не возражал против решения Гайи, но ему очень не хотелось, чтобы Филипп торжествовал.
–Ты можешь занять её место, – предложил Филипп с лёгкостью.
Он знал Зельмана – очевидно, что никогда ему не хватило бы духу, чтобы хотя бы всерьёз задуматься о подобной замене. Даже если речь шла о Гайе. Зельман хорошо к ней относился, но к себе он относился куда лучше и не мог допустить провала предоставленного ему шанса.
–Что? неужели не можешь? – деланно удивился Филипп и мгновенно посерьёзнел – с этим цирком пора было заканчивать. – Тогда слушай меня, Зельман! Мы не герои сегодня, мы просто люди, которые пытаемся остановить угрозу, про которую никто и не знает. И не узнает. Это её выбор. Сознательный или нет, подтасованный или честный, но её. Если ты не желаешь занять её место, то закрой рот и не пытайся здесь строить из себя ангела белокрылого. Ты трус, но тебе удобно меня обвинять. Тебе удобно сказать, что это я её подтолкнул, выразить мне своё презрение и ничего больше не предпринять.
Зельман испуганно молчал. Отповедь от Филиппа была редким явлением, тем более, отповедь, попадавшая каждым своим словом в цель.
Это было подло даже для Филиппа, но он знал, что именно этим добьёт Гайю. Она и без того сама думала о том же, о том, что всю жизнь прожила в недоверии к людям, к миру, всю жизнь провела в заточении нерешительности и между тем – непримиримости. Она элементарно не могла встать и уйти с работы, на которой её откровенно терпели, но никак не любили и также откровенно обманывали.
Филипп её добивал:
–Но я услышал тебя, Гайя. Ты боишься, я понимаю и не осуждаю. Я постараюсь сделать так, чтобы жребий тебе не попал. Если хочешь, мы можем вовсе договориться о том, как…
Он унижал её. Унижал как личность, топтал как женщину, как человека, как живую душу. Он манипулировал ею. Она жила всю жизнь в недоверии, и это недоверие стало для неё уязвимым местом, в которое такой человек как Филипп бил безо всякой пощады.
Она не выдержала. Конечно, она взорвалась, заорала, забыв напрочь про Зельмана, вскочила:
–Замолчи! Замолчи, ублюдок! Что ты знаешь? Что ты понял? Ты что, думаешь, умнее всех? думаешь, ты один видишь людские души насквозь? Всё обо всех знаешь?
В первую секунду этой вспышки Филипп даже испугался. Ему показалось, что она увидела его манипуляцию. Но Гайю несло, и Филипп всё больше успокаивался – нет, не увидела.
–Ты всего лишь ничтожный червь! Ты недостойный человек, мерзавец и подонок. Таких как ты земля должна клеймить ещё при рождении. Я знаю почему ты так подумал обо мне. Потому что ты трус! Да, вот кто ты! Ты трус! Ты не смог остановить Софью, ты не сможешь и сейчас умереть…
–Говори тише, дура! – посоветовал Филипп.
–Тебе не хватит смелости, о, я это ясно вижу! – Гайя торжествовала. Ей нужно было обрести идею, и Филипп мастерски сплёл её для…
Не для не, конечно. Для себя. Чтобы самому выжить.
–Но не переживай, – Гайя испытывала триумф. Она была победителем, о да! Она увидела натуру Филиппа – маленькую, ничтожную натурку, и она отнимала у него его запланированный шанс на геройство. Она забирала его для себя. – Не переживай, Филипп. Я тебя спасу. Я вас обоих спасу.
–Интересно – как? – Филипп заставил её сесть. Ему удалось это без особенного труда – Гайя, получив идею, смешав какие-то одной ей известные образы в своём сознании, преисполнилась спокойствием. Теперь ей было нестрашно. Она торжествовала. Она оказалась сильнее Филиппа! Да, сильнее! Она выхватила у него жребий мученицы и героини, с лёгкостью победила его, показала, что храбра.
Она спасёт его. Спасёт всех. Ей столько раз не хватало внутренней храбрости. Сколько раз она отказывалась от предложений, от встреч, от перемен и поездок? Но вот – победила! Судьба вела её к этому, разве не так?
–Я умру! – объяснила Гайя. В глазах её была гордость. Фанатичная гордость, которую разбудил Филипп.
–Это пожалуйста, – Филипп не давал ей лёгкой победы. Лёгкая победа вызвала бы подозрение и могла бы разрушить уже идеальную картинку. – Пожалуйста, Гайя, но только после того как мы разберёмся со всей этой поганью с Уходящим. Так хоть вешайся, хоть топись – твоё дело.
–Ты не понял! – она смотрела на него со счастливой жалостью возвышенной души. – Я умру завтра. То есть, сегодня. Я принесу себя в жертву.
Филипп изобразил удивление и даже заморгал. В конце концов решил, что моргание – это перебор и перестал моргать.
–Это несмешная шутка, – объявил он дрогнувшим голосом.
–А я не шучу, – улыбнулась Гайя. – Я сделаю это.
–Не сделаешь, – напомнил Филипп, – есть жребий. Мы уже решили. Если мы решили про жребий, то какого чёрта ты сейчас позёрствуешь? Если хочешь чтобы тебя из него убрали, то…
–Ты придурок! – ласково сообщила Гайя. Филипп её больше не раздражал, его удивление, его непрекращающееся обвинение в её трусости убеждали всё больше Гайю в её правоте – она должна это сделать. Она чище и храбрее, чем он. Лишь она достойна того, чтобы принести эту жертву, весь путь её был сплетён для этого. Именно по этой причине она ничего не обрела в своей жизни – ей отпущено было немного. Вот и весь расклад.
–А я не спорю, – согласился покладистый Филипп, – но если тебе вдруг так вступило, если ты говоришь серьёзно…
Он оглядел её сверху вниз, точно желая убедиться, что она говорит серьёзно, что она не улыбается уголками губ, что с трудом не давит в себе смешок.
–Это ведь не шутки, Гайя!
Он даже изобразил тревогу.
–А я не шучу, говорю же! – Гайя улыбнулась. Но не так как всегда. Теперь это была не усмешка, а что-то новое, совершенно безумно-счастливое.
Филиппа это, впрочем, устраивало.
–Тогда надо разбудить Зельмана! – Филипп понемногу изображал отступление. – Решение про жребий мы приняли вместе, значит решение о твоём… нет, ты серьёзно? Гайя, почему?
–Ты не поймёшь. Я просто должна. Это должна быть я. Я лучше тебя, у меня нет столько подлостей на счету. И если бог есть, он простит мне моё самоубийство…
«И вознаградит, конечно!» – подумалось Гайе, но этого она вслух не сказала. От этой сладкой мысли тянуло уже смертным грехом – гордыней.
–Тогда я за Зельманом. Мы должны это обсудить, – Филипп потёр глаза, – боже, Гайя! Ну вот откуда этот героизм?
–Не надо.
Она вдруг встала на пути Филиппа. Его это тоже устраивало. Более того, он отчаянно не хотел посвящать Зельмана в этот план – не хватало ещё того, что Зельман мог отговорить её. И потом, Зельман менее эмоционален. Он поймёт, что Филипп Гайю не допытывает насчёт причины, чтобы не разрушить свои же сети.
И едва ли он примет эту версию. А может и примет. Он тоже не хочет умирать. Но он недостаточно твёрд, может сломаться, заистерить!
–Не надо, Филипп. Боюсь, он не поймёт. Будет меня отговаривать или вовсе захочет занять моё место.
«Зельман? Занять твоё место? Да никогда! Но мне этого тоже не надо!» – Филипп чуть не расхохотался. Гайя оставалась наивной. Недоверие слишком глубоко спрятало её душу, сделало неприспособленной к паразитам жизни. И Гайя попалась.
–Хорошо.
Филипп ещё несколько мгновений посмотрел в глаза Гайи. Там не было страха, там были покой и уверенность. Гайя сама по себе не очень хотела жить, жизнь – вся такая какая есть, тяготила её. Тяготила подлостью, пустотой, одиночеством. Но Гайя не умирала по воле несчастного случая, и ещё не могла сама пойти на такой шаг от отчаяния.
А ради пожертвования? Что ж, это благородно. И это избавляло её от мук. И всё это вызвал в ней Филипп, шестым каким-то чувством угадав направление и жертву.
–Не надо ему этого знать, – повторила Гайя, – я не хочу, чтобы он меня отговаривал. Или ты!
Филипп и не собирался, но Гайя не могла этого понять. Филипп хорошо играл свою роль, был растерян, изумлён, но сохранял деловитую собранность. Весь его вид говорил, мол, я, конечно, не одобряю того, что взбрело тебе в голову, но, если на то пошло, я готов, да, готов идти до конца.
Но это был лишь вид. Чего стоит вид?!
–И всё же – это ответственный шаг. назад пути не будет, понимаешь?
–Мы уже скрыли от Зельмана то, что клиническая смерть не поможет, – Гайя покачала головой, – так зачем отягощать его вдруг правдой?
–Ты, – беспощадно напомнил Филипп, – ты скрыла.
Он до последнего подтверждал образ подлеца. Он играл, и Гайя мрачно улыбнулась, хваля себя за правильное решение:
–Я. Хорошо, это была я.
–Но мы задумали жребий! – Филипп всё ещё изображал недоумение. – Если ты хочешь провернуть это…ну то есть, если ты хочешь сделать это по своей воле, тебе всё равно придётся сказать Зельману.
–Я не знаю, – теперь растерялась Гайя.
Филипп поколебался и пришёл-таки ей на помощь, поняв, что Гайя слишком нежна и непонятлива для этого грязного мира.
–С другой стороны, он действительно начнёт тебя отговаривать. Если уж я с трудом держусь от этого, чтобы не скандалить, чтобы…я тебя уважаю, понимаешь?
Гайя взглянула на него с надеждой. Разговоров, именно таких, где её будут отговаривать, где её будут просить жить, она боялась. Боялась, что не выстоит и сдастся и тогда будет жива и смешна.
–Я даже не знаю, – Филипп развёл руками, – хоть до конца ему лги!
–А это…– Гайя смущённо кашлянула,– это возможно?
Филипп застыл, вроде как поражённый её готовностью сделать даже это! Несколько секунд он не смотрел на неё, затем опять завёл своё:
–Слушай, Гайя, в последний раз говорю, что если это всё одна шутка…я не знаю твоих мотивов, но если ты не тверда, то нам надо перестать говорить об этом сейчас же и…
–Тверда, – заверила Гайя тихо. – Это должна быть я, Филипп. Чем больше я об этом думаю, тем отчётливее понимаю. Зельман не знает правды. Не знает, что на самом деле будет. Значит, давать ему такой выбор – подло. Остаёмся мы. Ты жил…понимаешь? ты жил, Филипп. А я нет. И если я сейчас умру, я обрету жизнь. Вернее, я обрету хоть какой-то смысл. Я не чувствовала ничего, Филипп. Ты прав.
–Послушай, я сожалею о том, что я там сказал!
Фраза была нарочито неловкой, но перед Гайей редко извинялись, и она едва ли могла почувствовать фальшь. Тем более сейчас, в её-то решимости? Нет, исключено.
–Да ты прав, – повторила она. – Прав, Филипп. У меня даже…нет, не буду. Это слишком личное. Но я и в самом деле бесполая какая-то вышла. Никакая.
–Гайя!
–Не надо! – твёрдо возразила она. – Не надо этого, Филипп! Если Софья могла принять решение и следовать туда, куда хочет, то я и подавно могу! Понял? Лучше скажи другое…как нам обойти Зельмана? Не надо ему знать. Он не поймёт.
–Надо сохранить видимость жребия! – Филипп уже знал даже как это сделает. – Но, чтобы выглядело неподозрительно, завтра, то есть сегодня, будут и врач, и лже-инструкция. Хорошо? Врач мой человек, надёжный.
–Хорошо, но жребий?
–Да. Зельман мне не доверяет. Значит, способ выбирать будешь ты! – Филипп уже обдумал это давно. Надо было довести инструкцию до покладистого пластилина имени Гайи.
–Я?
–Он мне не доверяет. Мы сейчас с тобой решим как мы сделаем…нужный. Ты выберешь. Что вот ты выберешь? Бумажки?
Гайя пожала плечами. Такие мелочи были ей непонятны.
–Ты скажешь, что будет три бумажки. Одинаковых. Вон, у Софьи есть отрывной блокнот на холодильнике. На одном из них ты нарисуешь…ну, крестик. Или нолик. Короче, любой знак. Две другие будут чистыми. Затем ты свернешь каждую на глазах Зельмана. Я ещё на стадии знака выйду из комнаты. Ты положишь все три в сахарницу, позовешь меня.
–А вдруг ты случайно возьмешь не то?
–Ты должна сложить нужную как-то по-особенному, скрути её плотнее, что ли. Но чтобы Зельман не понял, конечно. Затем каждый из нас возьмет. Но не развернет. Ты возьмешь первая. Потом Зельман, потом я. Развернем все вместе. Подойдёт? Сможешь сделать какую-нибудь незаметную отметку для себя?
–Думаю да, – немного подумав, сказала Гайя. – Если бы не надо было лгать Зельману… но он и впрямь ведь начнёт отговаривать!
Тут надо сказать об одном важном факте. Дело в том, что Гайя была слишком хорошего мнения о Зельмане. Филипп был мнения о нём похуже, но тоже не предугадал кое-чего. А дело было в том, что Зельман всё прекрасно слышал. Он не спал. Нельзя уснуть накануне непонятно и страшного действа. Он просто не мог быть с ними, не мог продолжать слушать их обсуждения, он хотел побыть один на один с собою.
И, конечно, он слышал слова Гайи, слышал и её решение.
Ему хотелось встать и сказать, что он знает и не надо ради него заморачиваться. Он не возражает, нет. Но…
Порядочность и трусость были в нём тесно сплетены. Он не мог выйти к ним, не мог не отговаривать Гайю, хотя ему этого не хотелось. Его, как и Филиппа, очень даже устраивало то, что кто-то вызвался сам. Гайю было жаль, но себя было жаль ещё сильнее.
Поэтому Зельман изображал спящего и ещё соображал, что через несколько часов он заставит себя усиленно смотреть в сторону, пусть хоть молитву изображать он будет, но позволит Гайе пометить свою бумажку особенно. Потому что это её решение, и не надо здесь его отменять. Он хочет жить. Очень хочет.
Глава 9.
Филипп ощущал некоторую неловкость, глядя на Гайю. Он смутно опасался, что наутро, когда придёт солнечный свет, когда участь станет приближаться, она запаникует, станет его обвинять, испугается, смутится. Но что-то, не имеющее обратного действия, уже случилось с Гайей. Она походила на камень. Спокойное, нетронутое метанием и переживанием лицо, сосредоточенный холодный взгляд…
Гайя была готова умереть.
Филипп понемногу стал успокаиваться и совесть, начавшая, было, говорить с ним противным скрипучим голосом, стихла. Это было её решение, да, он здесь не имеет никакого влияния!
Зато Зельман был бледен и мрачен. Филипп сначала решил, что то от трусости и даже посочувствовал незадачливому соратнику – надо же настолько не иметь хребта! Но вскоре Зельман, воспользовавшись тем, что Гайя вызывала такси и не могла услышать его слова, сказал ему так:
–Ты ловко подбил её на подвиг, сам оставаясь в стороне!
Филипп удивился. Он не ожидал что Зельман знает. Вообще-то всё было сделано как раз для того, чтобы Зельман ничего не понял, и даже своего знакомого врача Филипп напряг именно для этой цели – они должны были захватить его по дороге в Бронницкий лес.
Тот, надо сказать, не был удивлён, когда Филипп ему позвонил, попросил поехать наутро с ним в лес и взять с собой всё необходимое для первой помощи.
–Только дело, друг мой, очень тайное, – заметил Филипп. – Игорь, ты же не подведёшь моей тайны?
–Мне на твои тайны наплевать. Если моя помощь нужна, то просто скажи сколько платишь.
–Золотой ты человек! – восхитился Филипп и теперь ожидал, когда Гайя вызовет такси до Игоря, чья роль была маскарадной, а, по-видимому, и вовсе ненужной.
Неужели Зельман знает?
–Ты хочешь о чём-то мне рассказать? – поинтересовался Филипп самым дружелюбным тоном. Он не собирался устраивать конфликт, так как это могло вызвать задержку в пути и ещё бунт от Гайи. Да, та не слышала, продолжая звонок из другой комнаты, но она могла вернуться. И ни к чему было колебать её решительность!
–Ты подло поступил с нею! – Зельман не возражал против решения Гайи, но ему очень не хотелось, чтобы Филипп торжествовал.
–Ты можешь занять её место, – предложил Филипп с лёгкостью.
Он знал Зельмана – очевидно, что никогда ему не хватило бы духу, чтобы хотя бы всерьёз задуматься о подобной замене. Даже если речь шла о Гайе. Зельман хорошо к ней относился, но к себе он относился куда лучше и не мог допустить провала предоставленного ему шанса.
–Что? неужели не можешь? – деланно удивился Филипп и мгновенно посерьёзнел – с этим цирком пора было заканчивать. – Тогда слушай меня, Зельман! Мы не герои сегодня, мы просто люди, которые пытаемся остановить угрозу, про которую никто и не знает. И не узнает. Это её выбор. Сознательный или нет, подтасованный или честный, но её. Если ты не желаешь занять её место, то закрой рот и не пытайся здесь строить из себя ангела белокрылого. Ты трус, но тебе удобно меня обвинять. Тебе удобно сказать, что это я её подтолкнул, выразить мне своё презрение и ничего больше не предпринять.
Зельман испуганно молчал. Отповедь от Филиппа была редким явлением, тем более, отповедь, попадавшая каждым своим словом в цель.
