Тон Бартоломью пока вежливый. Магда знает это «пока» – оно опасное, и там нет никакой надежды. Виноват? Ответишь!
– Я ничего не…– Борко спотыкается в словах. Ещё недавно Бартоломью был с ним приветлив и дружествен, а тут? – Есть два известных мне хода.
Он говорит о них. Первый известен всем – он ведёт к предместьям, там кабачки и весёлый дом. Магда морщится – ей неприятно слышать подобное. Мартин равнодушно записывает.
– Второй ведёт в лес, – отвечает Борко. – Но я правда ничего не знаю. Вы же меня знаете. Я столько лет служу. И всегда был честным слугой Святого Города! И всегда…
– Что ты знаешь про вражеские Городу культы? – Бартоломью ему не даёт договорить. Зачем? Время слов кончилось, пришло время показаний.
Допрос ходит по кругу. Он ничего не знает, никого не видел, почему его обвиняют в смерти Верховного или в соучастии – не понимает искренне!
– Враги были, – сообщает Бартоломью, – вопрос вот в чём – ты их не видел, потому что некомпетентен или потому что ты с ними в сговоре? А может ты всё знал и видел? Или вовсе их провёл?
Себя Бартоломью легко оправдывает тем, что он прав – за всё это время, что он выходит за черту Города, Борко ни разу его не поймал. Плохой страж. Как поручить такому Город?
– Я никого не провёл! Ничего не знал! – Борко в ужасе. У него седина в волосах, но он готов расплакаться от ужаса и обиды. Ему не верят! А доказать…как он докажет? Чем?
– Мартин, пока всё, свободен – Бартоломью спокоен. Он уже не первый день Всадник Дознания. у него много опыта и много знания о том, что такое протокол и показания.
Мартин поднимается – у него не так много опыта, но он тоже знает, что такое «пока», и в этом тоже часть его лицемерия, по мнению Бартоломью.
– Он спит без простыни, под тонким покрывалом, отказывает себе в лишнем куске, но прекрасно знает, чем мы занимаемся в Дознании. И что же? Не препятствует! – так выговаривал Бартоломью Магде по поводу Мартина не один раз.
И она соглашалась.
Мартин выходит, поднимается выше – ему не хочется слышать криков. А они будут, Бартоломью – хороший дознаватель и арсенал в его распоряжении хороший.
– Самое главное, – учил Бартоломью Магду, ещё давно, когда они впервые спускались в допросные комнаты, – это сразу знать – что именно ты хочешь получить. Пытка во время допроса – это очень тонкая штука, во время которой человек легко может умереть. Если нужно, чтобы он дожил до суда или казни, то и допрашивать надо соответствующе, ведь суд может идти долго. Если же вопрос дожития до чего-то не принципиален, то допрос должен идти до получения ответов. Нужных ответов, Магда! Но самое сложное – это допрашивать того, кто будет представлен народу. Сама понимаешь, что видеть народу окровавленные и перебитые места – это дурной знак и неуважение к самому народу, поэтому тут нужно проявить определённую смекалку и аккуратность.
Магда запоминала.
– Чем воспользоваться? – Бартоломью размышляет вслух. – Нам нужно показать его Ковэну и людям…
– Лапкой, – предлагает Магда. Она уже чуяла, сразу чуяла, к чему идёт и обдумала.
Бартоломью кивает – одобрено!
Кто назвал допросное орудие «лапкой» уже не установишь, но этот кто-то определённо был человеком с юмором. Лапка представляла собой железную палку с тремя ответвлениями, загнутыми крючком. Крюки были остры, и, впиваясь в плоть, держали крепко, а если дёрнуть, не вытаскивая по крюку – сами отрывали маленькие кусочки плоти. У человека её много. Это легко скрыть. Это несмертельно, но очень и очень больно.
Лапка уже тут. Борко, который ещё не понимает происходящего, опускают вниз, фиксируют на специальном, уже заботливо подготовленном ложе. Здесь много пролито крови, и здесь удобнее всего заняться человеком, но есть у него и своя хитринка – это не просто ложе – это дыба, которую можно привести в движение.
Дознаватели надевают перчатки и фартуки – негоже пачкать свои одеяния о крови какого-то преступника! В полумраке едва можно разглядеть их лица, но их тут явно больше двух – есть кто-то ещё, но кто – Борко безразлично. Он плачет и костерит одновременно своих мучителей, которые только готовятся.
– Так подпиши что нужно, – шёпотом предлагает Бартоломью, пока Магда далеко. Он скрывает даже от неё.
Борко расходится бранью, суть которой проста: если Бартоломью считает его за подлеца, то может его хоть резать, но он ничего, ничего против себя не покажет! Песня эта не нова – все так говорят, пока не знают, что такое больно.
Грубые руки кого-то из дознавателей стягивают камзол и рубашку.
– Не запачкайте, а лучше отдайте в прачечную, – советует Бартоломью кому-то в полумраке, а в следующее мгновение мир становится алым и плывёт. Кто-то кричит, вдалеке кричит, и Борко не сразу понимает, что это его голос!
Это он кричит. Потому что мир алеет и сосредотачивается вокруг раны в боку. Рваной раны, но неопасной.
– Ну как? – интересуется Бартоломью.
– Может раскалить? – сквозь алую прослойку мира Борко слышит идею Магды.
– Подожди, – отмахивается Всадник. – Кажется, Борко хочет нам что-то сказать. Я прав?
Прав, всегда прав. Губы не слушаются, немеют от боли, разошедшейся по всему телу. Мир не может сосредоточиться и приобрести черты и чёткость, качается. Во рту сухо и почему-то очень жарко… и ещё – кроваво. Кажется, он прикусил себе что-то до крови во рту. Но он не может пошевелить языком, чтобы понять что именно.
– Ещё? – спрашивает Бартоломью вежливо.
Нет, только не это! В бездну гордость! В бездну честь! Не до того, когда больно.
Рот отмирает. Он находит в себе силы проскрежетать:
– Я всё подпишу…скажу. Я пособник культа.
Делайте что хотите, только не делайте больше больно!
Всё просто. Всё очень просто в мире Бартоломью. Преступник сознаётся в преступлении, когда ему некуда бежать. Если ты не виноват, зачем же возводишь на себя тени? Разве пытки тебя вынуждают сломаться? Глупости! Допрос – это очищение твоей души, и ты виноват, виноват!
В Городе Святого Престола черно и бледно. Тут расходятся блики серебра – вестника смерти и вечного упокоения. На улицах людно – все сыпят из домов, чтобы взглянуть на шествие.
Чёрные тени, грозные тени. Некоторые абсолютно чёрные, другие со знаком креста – конечно же, белым, другие, со знаком меча, конечно же – алым. Все торжественные в мрачности, в величии уходящей памяти.
Впереди Володыка. Он склоняет голову, показывая всему Городу, что каждый должен поступить также, склонить голову перед смертью, ибо смерть – великий дар Пресветлого. За ним настоятели – трое в строгости, прочие представители Служения. Потом Стражники, на плечах которых покоится гроб.
Роскошный гроб, подпитый серебром и чёрным шёлком. Он не закрыт. Тело Верховного плывёт над Городом, и тот, кто сумеет залезть повыше – на крышицу или колонну, увидят – покоится тело, покоится.
– Есть порез? Есть? – спрашивают в толпе тех, кто был выше и видел.
– Нет, нету…– отвечают в растерянности.
Хорошо работают в Дознании! И не такие фокусы могут провернуть с мёртвой плотью, чтобы скрыть кровь и раны, и уж тут, ясное дело, расстарались на славу.
Движется, движется шествие. Покачивается чернотой одеяний. Вроде бы все черны, а различия и меж этим цветом есть. у одних одеяния как будто бы выгорели, у других непроглядны, словно новьё.
Движется эта чёрная вереница к Усыпальнице Пресветлого. Там уже уготовано место. Какой человек попроще – того, конечно, на кладбище, а в усыпальницу не всякого пустят. Но тут Верховный, а значит – понимать надо – заслужил!
Бартоломью когда-то рассказывал Магде по хорошему настроению:
– В усыпальнице за последние четыре века скопилось столько мертвецов, что их приходится выбрасывать.
Её аж сотрясло.
– Да! Там ничего уже не остаётся от тела, только от гроба разве что, да кости, если кому повезёт.
– Народ же возмутится, – недоумевала Магда.
– Кто же ему расскажет? – смеялся Бартоломью. – Через подземный ход, да на кладбище. А там в общую яму.
– Как-то недостойно. Всё-таки это были великие люди! – Магда возмутилась всерьёз, но он легко умел справляться с её возмущением:
– Некоторые из них были великими только от того, что дали взятку и получили должность. А кто-то просто подсидел кого из коллег. А кто-то добрался до власти и спятил на ней. так что же – всех хранить как самого Пресветлого и теней его?
И она согласилась с Бартоломью.
Шествие движется чернотой. Тут встречаются уже люди с алыми цветами – кровь Пресветлого, слёзы его. Бросают, пытаясь настигнуть тела, а кто умнее – к Усыпальнице складывают. Всё-таки есть в Городе и те, кто Верховного чтил.
Есть тут и представители знатных семей – те, к примеру, и вовсе Верховному обязаны – как он их прикрывал! Сколько дел позволял творить за спинами Ковэна! А теперь его нет…
– Покойся с миром, мир праху твоему, – бормочут, а иные и про себя говорят, стыдновато!
Магда ищет глазами Бартоломью. Он бледен, погружён в свои мысли, скорбен. Ей хочется его обнять, пожалеть. Но она не посмеет. Он всадник – она его помощница. Она не может допустить его слабости. Он ей не простит.
«Он был его наставником…» – в уме Магды бьётся одна мысль, и один ужас: а если так однажды не станет Бартоломью и чёрная вереница будет хоронить его?
Нет, не бывать тому! Нет, бывать, конечно, бессмертие дано лишь пресветлому да теням его, но не сейчас, не скоро, далеко, потом, когда-нибудь потом.
Шелестят серебром траурные ленты, когда опускают гроб на готовое место. Володыка во главе, смотрит на смерть, а вроде и не видит её. Пора бы давно к смерти привыкнуть, годы уж близки и его, но Верховный! Как мог он, Верховный?
– Пресветлый, прими душу в чертоги…– Володыка читает молитву. Толпа, набившаяся в усыпальницу до отказа, заглядывающая в просветы меж спинами, пытается повторять «Славься» и «Прими», повторённые общим эхом скорбных стен усыпальницы.
Самая тяжёлая минута – это закрытие усыпальницы. Теперь тут нет места живым, только доверенным Служителям, и то, после церемонии, ночью. А так – все вон, это мир мёртвых! И правит тут только Пресветлый.
– Упокой, – повторяют напоследок люди и торопятся прочь, иной раз оглядываясь, а иной раз стыдясь. Мёртвые остаются – живые уходят, это течение жизни и смерти, это закономерность и логика, но стыдно, почему-то всё равно стыдно!
– Пойдёмте, – шепчет Магда, касаясь руки Бартоломью. Она не имеет на это права, но не может удержаться. Очищается усыпальница, и уже покинули её высшие чины, а к ним и Бартоломью относится. – Прошу, пора идти!
Она шепчет, касается его руки, уже лишнее это, но как отказать себе? Этот момент, быть может редкий момент, когда они столь близки друг к другу из-за тесноты. Но и та расступается, сдаётся.
– Да, идём, – соглашается Бартоломью, его взгляд становится осмысленным и мрачным. Он идёт к дверям, но у порога замирает и оглядывается на покой Верховного. Вечный покой.
– Сочувствую, Всадник! – кто-то протискивается мимо них, замеревших, говорит что-то нужное, но лишнее, Бартоломью кивает.
– Прощай, – шепчет он, глядя на мертвеца, который сделал его Всадником и научил столь многому. – Прощай и прости.
Бартоломью идёт прочь решительно. Прошлое остаётся в прошлом, и там нет места никакому состраданию и сожалению. А расклад прост: Верховный не хотел его власти, Верховный не хотел его возвышения. А ведь сначала давал надежду на это! потом отнял. Удивительно ли то, что Бартоломью не стерпел этого и отомстил?
Это Пресветлый учил прощать, но на то он и Пресветлый, а Бартоломью человек и он мстил, и стремился доказать, что Верховный не прав, и добиться, и возвыситься…
– Мы найдём того, кто это сделал! – голос Магды нагоняет Бартоломью уже на площади. Оказывается, она следует за ним, а он и позабыл! Глуповато!
Она нагоняет его. Растрёпанная – видать, выбиралась из толпы, но решительная и бледная.
– Найдём, – соглашается Бартоломью, – и покараем. По всей строгости законов покараем.
Она согласна.
– Вы пойдёте на пир в его честь? – спрашивает Магда нерешительно. Кажется, она что-то хочет предложить, но никак не может решиться.
– Пожалуй, я зайду на пару минут, отмечусь и уйду. Ты, если хочешь, можешь на него идти спокойно, – главное – побольше равнодушия в голос, дескать, ему вообще всё равно что там решит Магда.
– Если хотите, – она решается и краснеет, – если что-то нужно, я могла бы остаться.
Ему почти смешно. Магда на всё готова. Она держится за его, Бартоломью, привязанность, как за единственное спасение. Как жаль, что он решил не связываться с нею как с женщиной, а держать на расстоянии. Так проще – так и она будет покорнее, и он не будет терзаться муками или делить власть своих убеждений с нею.
Хотя иногда и жаль. Впрочем, может быть, и не стоит отстраняться? Очень удобно если она будет полностью зависеть от него и будет привязана. Кто его остановит или окрикнет? Да и он скоро будет новым Верховным!
Жаль, что сейчас у него дела. Действительно дела.
– Я хотел бы побыть один, Магда, – ему нужно побыть одному, узнать, что там за граф де Ла Тримуй и как он связан с Чёрным Крестом. Если вообще связан.
Да, Бартоломью хотел побыть наедине со своими мыслями, но работа не пошла. Он честно попытался прочесть досье, услужливо переданное ему Рогиром о графе, который был связан с Чёрным Крестом, по меньшей мере, слухами.
Да, он пытался, но не смог сделать вид, что ничего в его мире не изменилось. Бартоломью не относил себя к истеричным натурам, не считал себя и слабовольным существом, но сейчас он не мог сосредоточиться, и эта рассеянность вызвала в его душе не только тоскливое изумление от собственной слабости, но и раздражение. Это было неприятно, он полагал, что он всё-таки сильнее.
В конце концов, мог ли он что-то изменить? Уже нет. Верховный остался в усыпальнице, а это означало, что новый Верховный вскоре будет выбран, а для этого нужно потрудиться, нужно избавить себя от лишних мыслей и уйти в работу, но нет, не выходило!
Промаявшись, Бартоломью сдался и поднялся из-за стола. В его распоряжении всегда были вина – личные запасы Верховного, которыми он щедро делился со своими Всадниками, зная, что им такие запасы будут дороги, а Город Святого Престола их не выделит на более мелких прислужников своих.
Бартоломью выбрал кувшин, потянул его прямо за узкое горлышко из шкафа, откупорил – дурманный горький запах вина поплыл по комнате…
Подобно тому, как сам Бартоломью приучил когда-то Магду именно к горькому, тёмному вину, и Бартоломью был приучен к такому же, но уже Верховным.
Верховным, которого уже и Верховным-то называть нельзя. Мёртвым Верховным.
– Да будет покой тебе в небесном царстве, – он плеснул вина в кубок, отпил. От горечи мыслей горечь вина не ощущалась, но по языку разлилось тепло, скользнуло змеёй в горло, потекло куда-то в желудок.
– Всё закономерно в этой жизни, – поучал его когда-то давно Верховный, когда Бартоломью был ещё наивен и свеж душой. Они также сидели с вином, с той же горечью, но зато вдвоём, друг против друга, за окном падал тихий, мягкий снег и тут же таял, непривычный к местной земле. – Всё идёт по кругу, Бартоломью, и всегда будет идти. Сильные пожирают слабых и делают царство сильным, процветающим, и когда сила их не нужна, они слабеют.
– Я ничего не…– Борко спотыкается в словах. Ещё недавно Бартоломью был с ним приветлив и дружествен, а тут? – Есть два известных мне хода.
Он говорит о них. Первый известен всем – он ведёт к предместьям, там кабачки и весёлый дом. Магда морщится – ей неприятно слышать подобное. Мартин равнодушно записывает.
– Второй ведёт в лес, – отвечает Борко. – Но я правда ничего не знаю. Вы же меня знаете. Я столько лет служу. И всегда был честным слугой Святого Города! И всегда…
– Что ты знаешь про вражеские Городу культы? – Бартоломью ему не даёт договорить. Зачем? Время слов кончилось, пришло время показаний.
Допрос ходит по кругу. Он ничего не знает, никого не видел, почему его обвиняют в смерти Верховного или в соучастии – не понимает искренне!
– Враги были, – сообщает Бартоломью, – вопрос вот в чём – ты их не видел, потому что некомпетентен или потому что ты с ними в сговоре? А может ты всё знал и видел? Или вовсе их провёл?
Себя Бартоломью легко оправдывает тем, что он прав – за всё это время, что он выходит за черту Города, Борко ни разу его не поймал. Плохой страж. Как поручить такому Город?
– Я никого не провёл! Ничего не знал! – Борко в ужасе. У него седина в волосах, но он готов расплакаться от ужаса и обиды. Ему не верят! А доказать…как он докажет? Чем?
– Мартин, пока всё, свободен – Бартоломью спокоен. Он уже не первый день Всадник Дознания. у него много опыта и много знания о том, что такое протокол и показания.
Мартин поднимается – у него не так много опыта, но он тоже знает, что такое «пока», и в этом тоже часть его лицемерия, по мнению Бартоломью.
– Он спит без простыни, под тонким покрывалом, отказывает себе в лишнем куске, но прекрасно знает, чем мы занимаемся в Дознании. И что же? Не препятствует! – так выговаривал Бартоломью Магде по поводу Мартина не один раз.
И она соглашалась.
Мартин выходит, поднимается выше – ему не хочется слышать криков. А они будут, Бартоломью – хороший дознаватель и арсенал в его распоряжении хороший.
– Самое главное, – учил Бартоломью Магду, ещё давно, когда они впервые спускались в допросные комнаты, – это сразу знать – что именно ты хочешь получить. Пытка во время допроса – это очень тонкая штука, во время которой человек легко может умереть. Если нужно, чтобы он дожил до суда или казни, то и допрашивать надо соответствующе, ведь суд может идти долго. Если же вопрос дожития до чего-то не принципиален, то допрос должен идти до получения ответов. Нужных ответов, Магда! Но самое сложное – это допрашивать того, кто будет представлен народу. Сама понимаешь, что видеть народу окровавленные и перебитые места – это дурной знак и неуважение к самому народу, поэтому тут нужно проявить определённую смекалку и аккуратность.
Магда запоминала.
– Чем воспользоваться? – Бартоломью размышляет вслух. – Нам нужно показать его Ковэну и людям…
– Лапкой, – предлагает Магда. Она уже чуяла, сразу чуяла, к чему идёт и обдумала.
Бартоломью кивает – одобрено!
Кто назвал допросное орудие «лапкой» уже не установишь, но этот кто-то определённо был человеком с юмором. Лапка представляла собой железную палку с тремя ответвлениями, загнутыми крючком. Крюки были остры, и, впиваясь в плоть, держали крепко, а если дёрнуть, не вытаскивая по крюку – сами отрывали маленькие кусочки плоти. У человека её много. Это легко скрыть. Это несмертельно, но очень и очень больно.
Лапка уже тут. Борко, который ещё не понимает происходящего, опускают вниз, фиксируют на специальном, уже заботливо подготовленном ложе. Здесь много пролито крови, и здесь удобнее всего заняться человеком, но есть у него и своя хитринка – это не просто ложе – это дыба, которую можно привести в движение.
Дознаватели надевают перчатки и фартуки – негоже пачкать свои одеяния о крови какого-то преступника! В полумраке едва можно разглядеть их лица, но их тут явно больше двух – есть кто-то ещё, но кто – Борко безразлично. Он плачет и костерит одновременно своих мучителей, которые только готовятся.
– Так подпиши что нужно, – шёпотом предлагает Бартоломью, пока Магда далеко. Он скрывает даже от неё.
Борко расходится бранью, суть которой проста: если Бартоломью считает его за подлеца, то может его хоть резать, но он ничего, ничего против себя не покажет! Песня эта не нова – все так говорят, пока не знают, что такое больно.
Грубые руки кого-то из дознавателей стягивают камзол и рубашку.
– Не запачкайте, а лучше отдайте в прачечную, – советует Бартоломью кому-то в полумраке, а в следующее мгновение мир становится алым и плывёт. Кто-то кричит, вдалеке кричит, и Борко не сразу понимает, что это его голос!
Это он кричит. Потому что мир алеет и сосредотачивается вокруг раны в боку. Рваной раны, но неопасной.
– Ну как? – интересуется Бартоломью.
– Может раскалить? – сквозь алую прослойку мира Борко слышит идею Магды.
– Подожди, – отмахивается Всадник. – Кажется, Борко хочет нам что-то сказать. Я прав?
Прав, всегда прав. Губы не слушаются, немеют от боли, разошедшейся по всему телу. Мир не может сосредоточиться и приобрести черты и чёткость, качается. Во рту сухо и почему-то очень жарко… и ещё – кроваво. Кажется, он прикусил себе что-то до крови во рту. Но он не может пошевелить языком, чтобы понять что именно.
– Ещё? – спрашивает Бартоломью вежливо.
Нет, только не это! В бездну гордость! В бездну честь! Не до того, когда больно.
Рот отмирает. Он находит в себе силы проскрежетать:
– Я всё подпишу…скажу. Я пособник культа.
Делайте что хотите, только не делайте больше больно!
Всё просто. Всё очень просто в мире Бартоломью. Преступник сознаётся в преступлении, когда ему некуда бежать. Если ты не виноват, зачем же возводишь на себя тени? Разве пытки тебя вынуждают сломаться? Глупости! Допрос – это очищение твоей души, и ты виноват, виноват!
***
В Городе Святого Престола черно и бледно. Тут расходятся блики серебра – вестника смерти и вечного упокоения. На улицах людно – все сыпят из домов, чтобы взглянуть на шествие.
Чёрные тени, грозные тени. Некоторые абсолютно чёрные, другие со знаком креста – конечно же, белым, другие, со знаком меча, конечно же – алым. Все торжественные в мрачности, в величии уходящей памяти.
Впереди Володыка. Он склоняет голову, показывая всему Городу, что каждый должен поступить также, склонить голову перед смертью, ибо смерть – великий дар Пресветлого. За ним настоятели – трое в строгости, прочие представители Служения. Потом Стражники, на плечах которых покоится гроб.
Роскошный гроб, подпитый серебром и чёрным шёлком. Он не закрыт. Тело Верховного плывёт над Городом, и тот, кто сумеет залезть повыше – на крышицу или колонну, увидят – покоится тело, покоится.
– Есть порез? Есть? – спрашивают в толпе тех, кто был выше и видел.
– Нет, нету…– отвечают в растерянности.
Хорошо работают в Дознании! И не такие фокусы могут провернуть с мёртвой плотью, чтобы скрыть кровь и раны, и уж тут, ясное дело, расстарались на славу.
Движется, движется шествие. Покачивается чернотой одеяний. Вроде бы все черны, а различия и меж этим цветом есть. у одних одеяния как будто бы выгорели, у других непроглядны, словно новьё.
Движется эта чёрная вереница к Усыпальнице Пресветлого. Там уже уготовано место. Какой человек попроще – того, конечно, на кладбище, а в усыпальницу не всякого пустят. Но тут Верховный, а значит – понимать надо – заслужил!
Бартоломью когда-то рассказывал Магде по хорошему настроению:
– В усыпальнице за последние четыре века скопилось столько мертвецов, что их приходится выбрасывать.
Её аж сотрясло.
– Да! Там ничего уже не остаётся от тела, только от гроба разве что, да кости, если кому повезёт.
– Народ же возмутится, – недоумевала Магда.
– Кто же ему расскажет? – смеялся Бартоломью. – Через подземный ход, да на кладбище. А там в общую яму.
– Как-то недостойно. Всё-таки это были великие люди! – Магда возмутилась всерьёз, но он легко умел справляться с её возмущением:
– Некоторые из них были великими только от того, что дали взятку и получили должность. А кто-то просто подсидел кого из коллег. А кто-то добрался до власти и спятил на ней. так что же – всех хранить как самого Пресветлого и теней его?
И она согласилась с Бартоломью.
Шествие движется чернотой. Тут встречаются уже люди с алыми цветами – кровь Пресветлого, слёзы его. Бросают, пытаясь настигнуть тела, а кто умнее – к Усыпальнице складывают. Всё-таки есть в Городе и те, кто Верховного чтил.
Есть тут и представители знатных семей – те, к примеру, и вовсе Верховному обязаны – как он их прикрывал! Сколько дел позволял творить за спинами Ковэна! А теперь его нет…
– Покойся с миром, мир праху твоему, – бормочут, а иные и про себя говорят, стыдновато!
Магда ищет глазами Бартоломью. Он бледен, погружён в свои мысли, скорбен. Ей хочется его обнять, пожалеть. Но она не посмеет. Он всадник – она его помощница. Она не может допустить его слабости. Он ей не простит.
«Он был его наставником…» – в уме Магды бьётся одна мысль, и один ужас: а если так однажды не станет Бартоломью и чёрная вереница будет хоронить его?
Нет, не бывать тому! Нет, бывать, конечно, бессмертие дано лишь пресветлому да теням его, но не сейчас, не скоро, далеко, потом, когда-нибудь потом.
Шелестят серебром траурные ленты, когда опускают гроб на готовое место. Володыка во главе, смотрит на смерть, а вроде и не видит её. Пора бы давно к смерти привыкнуть, годы уж близки и его, но Верховный! Как мог он, Верховный?
– Пресветлый, прими душу в чертоги…– Володыка читает молитву. Толпа, набившаяся в усыпальницу до отказа, заглядывающая в просветы меж спинами, пытается повторять «Славься» и «Прими», повторённые общим эхом скорбных стен усыпальницы.
Самая тяжёлая минута – это закрытие усыпальницы. Теперь тут нет места живым, только доверенным Служителям, и то, после церемонии, ночью. А так – все вон, это мир мёртвых! И правит тут только Пресветлый.
– Упокой, – повторяют напоследок люди и торопятся прочь, иной раз оглядываясь, а иной раз стыдясь. Мёртвые остаются – живые уходят, это течение жизни и смерти, это закономерность и логика, но стыдно, почему-то всё равно стыдно!
– Пойдёмте, – шепчет Магда, касаясь руки Бартоломью. Она не имеет на это права, но не может удержаться. Очищается усыпальница, и уже покинули её высшие чины, а к ним и Бартоломью относится. – Прошу, пора идти!
Она шепчет, касается его руки, уже лишнее это, но как отказать себе? Этот момент, быть может редкий момент, когда они столь близки друг к другу из-за тесноты. Но и та расступается, сдаётся.
– Да, идём, – соглашается Бартоломью, его взгляд становится осмысленным и мрачным. Он идёт к дверям, но у порога замирает и оглядывается на покой Верховного. Вечный покой.
– Сочувствую, Всадник! – кто-то протискивается мимо них, замеревших, говорит что-то нужное, но лишнее, Бартоломью кивает.
– Прощай, – шепчет он, глядя на мертвеца, который сделал его Всадником и научил столь многому. – Прощай и прости.
Бартоломью идёт прочь решительно. Прошлое остаётся в прошлом, и там нет места никакому состраданию и сожалению. А расклад прост: Верховный не хотел его власти, Верховный не хотел его возвышения. А ведь сначала давал надежду на это! потом отнял. Удивительно ли то, что Бартоломью не стерпел этого и отомстил?
Это Пресветлый учил прощать, но на то он и Пресветлый, а Бартоломью человек и он мстил, и стремился доказать, что Верховный не прав, и добиться, и возвыситься…
– Мы найдём того, кто это сделал! – голос Магды нагоняет Бартоломью уже на площади. Оказывается, она следует за ним, а он и позабыл! Глуповато!
Она нагоняет его. Растрёпанная – видать, выбиралась из толпы, но решительная и бледная.
– Найдём, – соглашается Бартоломью, – и покараем. По всей строгости законов покараем.
Она согласна.
– Вы пойдёте на пир в его честь? – спрашивает Магда нерешительно. Кажется, она что-то хочет предложить, но никак не может решиться.
– Пожалуй, я зайду на пару минут, отмечусь и уйду. Ты, если хочешь, можешь на него идти спокойно, – главное – побольше равнодушия в голос, дескать, ему вообще всё равно что там решит Магда.
– Если хотите, – она решается и краснеет, – если что-то нужно, я могла бы остаться.
Ему почти смешно. Магда на всё готова. Она держится за его, Бартоломью, привязанность, как за единственное спасение. Как жаль, что он решил не связываться с нею как с женщиной, а держать на расстоянии. Так проще – так и она будет покорнее, и он не будет терзаться муками или делить власть своих убеждений с нею.
Хотя иногда и жаль. Впрочем, может быть, и не стоит отстраняться? Очень удобно если она будет полностью зависеть от него и будет привязана. Кто его остановит или окрикнет? Да и он скоро будет новым Верховным!
Жаль, что сейчас у него дела. Действительно дела.
– Я хотел бы побыть один, Магда, – ему нужно побыть одному, узнать, что там за граф де Ла Тримуй и как он связан с Чёрным Крестом. Если вообще связан.
Глава 9.Вторая свеча
Да, Бартоломью хотел побыть наедине со своими мыслями, но работа не пошла. Он честно попытался прочесть досье, услужливо переданное ему Рогиром о графе, который был связан с Чёрным Крестом, по меньшей мере, слухами.
Да, он пытался, но не смог сделать вид, что ничего в его мире не изменилось. Бартоломью не относил себя к истеричным натурам, не считал себя и слабовольным существом, но сейчас он не мог сосредоточиться, и эта рассеянность вызвала в его душе не только тоскливое изумление от собственной слабости, но и раздражение. Это было неприятно, он полагал, что он всё-таки сильнее.
В конце концов, мог ли он что-то изменить? Уже нет. Верховный остался в усыпальнице, а это означало, что новый Верховный вскоре будет выбран, а для этого нужно потрудиться, нужно избавить себя от лишних мыслей и уйти в работу, но нет, не выходило!
Промаявшись, Бартоломью сдался и поднялся из-за стола. В его распоряжении всегда были вина – личные запасы Верховного, которыми он щедро делился со своими Всадниками, зная, что им такие запасы будут дороги, а Город Святого Престола их не выделит на более мелких прислужников своих.
Бартоломью выбрал кувшин, потянул его прямо за узкое горлышко из шкафа, откупорил – дурманный горький запах вина поплыл по комнате…
Подобно тому, как сам Бартоломью приучил когда-то Магду именно к горькому, тёмному вину, и Бартоломью был приучен к такому же, но уже Верховным.
Верховным, которого уже и Верховным-то называть нельзя. Мёртвым Верховным.
– Да будет покой тебе в небесном царстве, – он плеснул вина в кубок, отпил. От горечи мыслей горечь вина не ощущалась, но по языку разлилось тепло, скользнуло змеёй в горло, потекло куда-то в желудок.
– Всё закономерно в этой жизни, – поучал его когда-то давно Верховный, когда Бартоломью был ещё наивен и свеж душой. Они также сидели с вином, с той же горечью, но зато вдвоём, друг против друга, за окном падал тихий, мягкий снег и тут же таял, непривычный к местной земле. – Всё идёт по кругу, Бартоломью, и всегда будет идти. Сильные пожирают слабых и делают царство сильным, процветающим, и когда сила их не нужна, они слабеют.
