Но в нём было что-то природное, почти мистическое и привлекающее. Она вспомнила против воли их первую встречу и как ей тогда захотелось с ним пообщаться, и как она почти расстроилась, когда появился Филиппо, обрушивший на неё страшную правду.
Магда всё прекрасно знала, но разум – это не всё и теперь, она яростно выбиралась из нелепой ловушки, которую нельзя было ей предугадать.
– Когда Бартоломью стал контактировать с Чёрным Крестом? – спросила она, надеясь застать врасплох Гасиона.
Тот, однако, не поразился вопросу. Бартоломью не имел для него большого значения тогда, когда решалась его собственная судьба и он просто пожал плечами.
– Точно не скажу, но мы поздравляли его с назначением Верховным. И даже способствовали.
Магда отшатнулась, насколько это было возможно, сидя. Новый вопрос ей задать не удалось. Филиппо – верный и преданный друг, умеющий появляться тогда, когда это больше всего необходимо, появился у стола.
– Надо уходить, – коротко сказал он, – сейчас же.
– Что? – Магда вскочила, но в разуме у неё ещё не улеглось. Уходить? Почему? Кто-то застал их? Увидел?
– Облава, – объяснил Филиппо и уже к Гасиону: – нам надо подумать.
– Не задерживайте ответ. Завтра передайте ответ трактирщику, он предупрежден.
И Гасион набросил на плечи плащ, поспешил к лестнице, видимо, решил уходить через второй этаж.
– Пошли! – Филиппо уже тянул Магду к выходу, но не к тому, который она знала, а к тому, из которого доставляли продукты. Трактирщик Лино не протестовал. Да и как бы он протестовал, если Филиппо по пути сунул ему монету?
Магда испуганно спешила следом, стараясь быть ловчее и не путаться в плаще. Облава… это новое изобретение Бартоломью, извлеченное из истории Города Святого Престола. Когда-то они были популярны, и дознаватели накрывали после захода солнца, а то и по ночам, всех, кто не жил в Городе или кто собирался на неустановленные и запрещённые собрания. Даже если собрания были посвящены общей молитве Пресветлому, дознание разгоняло и арестовывало всех участников – Володыки тех лет считали, что любое сборище людей опасно, а значит, должно быть согласовано.
Потом Город Святого Престола растерял свою таинственность и суровость, погряз во внутренних разборках и потерял влияние, оставшись символом. Теперь же, когда Город возрождался, когда его адепты, завербованные Бартоломью, возвращались в свои дома и несли власть Города, перетягивая честным и обманным путём последователей, позволяя Городу диктовать свои условия всё большему числу людей, облавы вернулись.
Ради безопасности гостей и горожан, разумеется.
Первые облавы были для Магды удивительны и даже веселы. Но вскоре наскучили – проверка документов, регистрации и много арестованных для выяснения всех обстоятельств. Словом, Магда стала уклоняться от облав, уступив организацию Морису, Конраду и Элрику. Дело было несложное и они справлялись, докладывали без особого рвения ей, а она и не сильно проверяла.
И не следила даже толком за запланированными облавами. А они были и простёрлись уже за пределы Города к предместью. Теперь и в предместье могли нагрянуть дознаватели, чтобы узнать кто чем живёт и дышит.
– Как ты не знала? Это же твоё поле деятельности? – тихо спросил Филиппо и у Магды не было ответа. Она прекрасно и отчётливо понимала, что не заслуживает доверия Города и не может быть настоящим Всадником. А это означало только одно – она поставлена не для того, чтобы быть настоящим Всадником, она поставлена для того, чтобы быть там, где это угодно Верховному.
Это открытие, впрочем, не сильно уже и удивляло.
– Надеюсь, не сглупила пока меня не было? – спросил Филиппо, утаскивая Магду в темноту. Он шутил. Он был уверен, что пара минут – это всего лишь пустяк. Гасион не должен был сказать ничего важного, да и Магда выглядела слишком напуганной и растерянной без него, куда б упали слова проклятого культиста?
Отвечать не потребовалось. Не до того было. Погоня спешила за ними, гналась тенью. Должно быть, кто-то из более глазастых, и сейчас нельзя было точно сказать кто именно, заметила их. Вот и рванули. Теперь дело было в ловкости и скорости. С первым беда была у Магды, со вторым у Филиппо – он не очень-то рассчитывал на побег и не подготовился, да и Магду надо было тащить за собой.
Бежать по тропе, в открытую, было невозможно. Филиппо понял это сразу и впихнул Магду при первом же удобном случае в темноту кустарника. Кустарник был колючим, оцарапал руки, чудом не задел лица, но Магда повалилась мешком на холодную в ночи и пахнущую сыростью землю.
Филиппо тревожно и почти бесшумно опустился рядом.
Опасность была близка. Опасность от своих. Она мчалась рядом, оплеталась у кустов, кто-то даже остановился, должно быть пытаясь понять направление бегства, но сглупил и поспешил не туда. Магда запоздало вспомнила, что по другую сторону есть развилка, ведущая к предместным домам…
Дознаватели ошиблись. Они решили, что беглецы направились туда. Что ж, это говорило о том, что дознаватели измельчали. Магда понимала, что пора менять их. Но как могла она говорить об этом сейчас, когда сама признала своё несоответствие посту?
– Пронесло, – заметил Филиппо, когда погоня удалилась, – но возвращаться так, в открытую, нельзя. Пойдём другой тропой. Тут будет дальше и паршиво, скажу сразу, но безопасно. Ну?
Магда поднялась с земли. Запах сырости напомнил ей – совершенно внезапно и неприятно, о Лотаре – старой подруге, которая сбежала так внезапно и, вероятно, погибла. А ведь Магда взяла её адрес и даже писала…
И совершенно забыла об этом. Гнилью земли вернула неприятное воспоминание. Не о Лотаре, не о том, как та скрылась, а о самой Магде, которая, оказывается, не так уж и дорожила этой самой Лотарой.
Кем она, собственно, дорожит? Филиппо, пожалуй. Бартоломью, конечно. Вопреки здравомыслию она всё ещё дорожит им. Габриэлем… тот весьма мил, хотя и из Служителей, ну ладно – пусть сейчас Володыка. А ещё кем?
Магда поднялась с дрожью, со странной тишиной и ещё большей неуклюжестью. Она отыскала в своей памяти ещё одно имя. Имя единственного человека, который всегда относился к ней одинаково и оставался честен, хотя она беспощадно смеялась над ним.
Канцелярская мышь, Мартин! Святоша… который оставался верен себе и Городу, своему посту и обязанностям.
Магда даже позавидовала ему, пока плелась, стараясь не вспоминать последних слов Гасиона и не думать о необходимости принятия решения. О том, что сказал Гасион, Магда решила не сообщать Филиппо. В конце концов, ответ врагу должна была дать она сама.
– Это точно? – спросил Бартоломью очень тихо. Доклад сбил его с толку, а это было неприятно, очень неприятно. Он не любил удивляться от поступков тех, кого считал изученным.
– Трактирщик опознал её, – дознаватель и сам был не рад тому, что ему выпала сомнительная честь делать доклад Верховному. Что делать, более расторопные Конрад и Элрик спихнули ему это дело, сообразив, что дело дрянь.
– С кем она была? – спросил Бартоломью. Он стоял у окна, вглядывался в рассвет, словно тот мог дать ответ. Но ответа, конечно, не было.
– Этого трактирщик не знает. Или делает вид, что не знает. Говорит, что двое мужчин. С одним она пришла, другой их ждал.
Бартоломью обернулся резче, чем планировал. Магда расстроила его, удивила и это было неприятностью.
– Оставь доклад! – велел он, цедя слова сквозь зубы. Ненависть и досада кипели в нём, и эта ненависть требовала ответов, объяснений и кары.
Магда всё прекрасно знала, но разум – это не всё и теперь, она яростно выбиралась из нелепой ловушки, которую нельзя было ей предугадать.
– Когда Бартоломью стал контактировать с Чёрным Крестом? – спросила она, надеясь застать врасплох Гасиона.
Тот, однако, не поразился вопросу. Бартоломью не имел для него большого значения тогда, когда решалась его собственная судьба и он просто пожал плечами.
– Точно не скажу, но мы поздравляли его с назначением Верховным. И даже способствовали.
Магда отшатнулась, насколько это было возможно, сидя. Новый вопрос ей задать не удалось. Филиппо – верный и преданный друг, умеющий появляться тогда, когда это больше всего необходимо, появился у стола.
– Надо уходить, – коротко сказал он, – сейчас же.
– Что? – Магда вскочила, но в разуме у неё ещё не улеглось. Уходить? Почему? Кто-то застал их? Увидел?
– Облава, – объяснил Филиппо и уже к Гасиону: – нам надо подумать.
– Не задерживайте ответ. Завтра передайте ответ трактирщику, он предупрежден.
И Гасион набросил на плечи плащ, поспешил к лестнице, видимо, решил уходить через второй этаж.
– Пошли! – Филиппо уже тянул Магду к выходу, но не к тому, который она знала, а к тому, из которого доставляли продукты. Трактирщик Лино не протестовал. Да и как бы он протестовал, если Филиппо по пути сунул ему монету?
Магда испуганно спешила следом, стараясь быть ловчее и не путаться в плаще. Облава… это новое изобретение Бартоломью, извлеченное из истории Города Святого Престола. Когда-то они были популярны, и дознаватели накрывали после захода солнца, а то и по ночам, всех, кто не жил в Городе или кто собирался на неустановленные и запрещённые собрания. Даже если собрания были посвящены общей молитве Пресветлому, дознание разгоняло и арестовывало всех участников – Володыки тех лет считали, что любое сборище людей опасно, а значит, должно быть согласовано.
Потом Город Святого Престола растерял свою таинственность и суровость, погряз во внутренних разборках и потерял влияние, оставшись символом. Теперь же, когда Город возрождался, когда его адепты, завербованные Бартоломью, возвращались в свои дома и несли власть Города, перетягивая честным и обманным путём последователей, позволяя Городу диктовать свои условия всё большему числу людей, облавы вернулись.
Ради безопасности гостей и горожан, разумеется.
Первые облавы были для Магды удивительны и даже веселы. Но вскоре наскучили – проверка документов, регистрации и много арестованных для выяснения всех обстоятельств. Словом, Магда стала уклоняться от облав, уступив организацию Морису, Конраду и Элрику. Дело было несложное и они справлялись, докладывали без особого рвения ей, а она и не сильно проверяла.
И не следила даже толком за запланированными облавами. А они были и простёрлись уже за пределы Города к предместью. Теперь и в предместье могли нагрянуть дознаватели, чтобы узнать кто чем живёт и дышит.
– Как ты не знала? Это же твоё поле деятельности? – тихо спросил Филиппо и у Магды не было ответа. Она прекрасно и отчётливо понимала, что не заслуживает доверия Города и не может быть настоящим Всадником. А это означало только одно – она поставлена не для того, чтобы быть настоящим Всадником, она поставлена для того, чтобы быть там, где это угодно Верховному.
Это открытие, впрочем, не сильно уже и удивляло.
– Надеюсь, не сглупила пока меня не было? – спросил Филиппо, утаскивая Магду в темноту. Он шутил. Он был уверен, что пара минут – это всего лишь пустяк. Гасион не должен был сказать ничего важного, да и Магда выглядела слишком напуганной и растерянной без него, куда б упали слова проклятого культиста?
Отвечать не потребовалось. Не до того было. Погоня спешила за ними, гналась тенью. Должно быть, кто-то из более глазастых, и сейчас нельзя было точно сказать кто именно, заметила их. Вот и рванули. Теперь дело было в ловкости и скорости. С первым беда была у Магды, со вторым у Филиппо – он не очень-то рассчитывал на побег и не подготовился, да и Магду надо было тащить за собой.
Бежать по тропе, в открытую, было невозможно. Филиппо понял это сразу и впихнул Магду при первом же удобном случае в темноту кустарника. Кустарник был колючим, оцарапал руки, чудом не задел лица, но Магда повалилась мешком на холодную в ночи и пахнущую сыростью землю.
Филиппо тревожно и почти бесшумно опустился рядом.
Опасность была близка. Опасность от своих. Она мчалась рядом, оплеталась у кустов, кто-то даже остановился, должно быть пытаясь понять направление бегства, но сглупил и поспешил не туда. Магда запоздало вспомнила, что по другую сторону есть развилка, ведущая к предместным домам…
Дознаватели ошиблись. Они решили, что беглецы направились туда. Что ж, это говорило о том, что дознаватели измельчали. Магда понимала, что пора менять их. Но как могла она говорить об этом сейчас, когда сама признала своё несоответствие посту?
– Пронесло, – заметил Филиппо, когда погоня удалилась, – но возвращаться так, в открытую, нельзя. Пойдём другой тропой. Тут будет дальше и паршиво, скажу сразу, но безопасно. Ну?
Магда поднялась с земли. Запах сырости напомнил ей – совершенно внезапно и неприятно, о Лотаре – старой подруге, которая сбежала так внезапно и, вероятно, погибла. А ведь Магда взяла её адрес и даже писала…
И совершенно забыла об этом. Гнилью земли вернула неприятное воспоминание. Не о Лотаре, не о том, как та скрылась, а о самой Магде, которая, оказывается, не так уж и дорожила этой самой Лотарой.
Кем она, собственно, дорожит? Филиппо, пожалуй. Бартоломью, конечно. Вопреки здравомыслию она всё ещё дорожит им. Габриэлем… тот весьма мил, хотя и из Служителей, ну ладно – пусть сейчас Володыка. А ещё кем?
Магда поднялась с дрожью, со странной тишиной и ещё большей неуклюжестью. Она отыскала в своей памяти ещё одно имя. Имя единственного человека, который всегда относился к ней одинаково и оставался честен, хотя она беспощадно смеялась над ним.
Канцелярская мышь, Мартин! Святоша… который оставался верен себе и Городу, своему посту и обязанностям.
Магда даже позавидовала ему, пока плелась, стараясь не вспоминать последних слов Гасиона и не думать о необходимости принятия решения. О том, что сказал Гасион, Магда решила не сообщать Филиппо. В конце концов, ответ врагу должна была дать она сама.
***
– Это точно? – спросил Бартоломью очень тихо. Доклад сбил его с толку, а это было неприятно, очень неприятно. Он не любил удивляться от поступков тех, кого считал изученным.
– Трактирщик опознал её, – дознаватель и сам был не рад тому, что ему выпала сомнительная честь делать доклад Верховному. Что делать, более расторопные Конрад и Элрик спихнули ему это дело, сообразив, что дело дрянь.
– С кем она была? – спросил Бартоломью. Он стоял у окна, вглядывался в рассвет, словно тот мог дать ответ. Но ответа, конечно, не было.
– Этого трактирщик не знает. Или делает вид, что не знает. Говорит, что двое мужчин. С одним она пришла, другой их ждал.
Бартоломью обернулся резче, чем планировал. Магда расстроила его, удивила и это было неприятностью.
– Оставь доклад! – велел он, цедя слова сквозь зубы. Ненависть и досада кипели в нём, и эта ненависть требовала ответов, объяснений и кары.
