Но в нём было что-то природное, почти мистическое и привлекающее. Она вспомнила против воли их первую встречу и как ей тогда захотелось с ним пообщаться, и как она почти расстроилась, когда появился Филиппо, обрушивший на неё страшную правду.
Магда всё прекрасно знала, но разум – это не всё и теперь, она яростно выбиралась из нелепой ловушки, которую нельзя было ей предугадать.
– Когда Бартоломью стал контактировать с Чёрным Крестом? – спросила она, надеясь застать врасплох Гасиона.
Тот, однако, не поразился вопросу. Бартоломью не имел для него большого значения тогда, когда решалась его собственная судьба и он просто пожал плечами.
– Точно не скажу, но мы поздравляли его с назначением Верховным. И даже способствовали.
Магда отшатнулась, насколько это было возможно, сидя. Новый вопрос ей задать не удалось. Филиппо – верный и преданный друг, умеющий появляться тогда, когда это больше всего необходимо, появился у стола.
– Надо уходить, – коротко сказал он, – сейчас же.
– Что? – Магда вскочила, но в разуме у неё ещё не улеглось. Уходить? Почему? Кто-то застал их? Увидел?
– Облава, – объяснил Филиппо и уже к Гасиону: – нам надо подумать.
– Не задерживайте ответ. Завтра передайте ответ трактирщику, он предупрежден.
И Гасион набросил на плечи плащ, поспешил к лестнице, видимо, решил уходить через второй этаж.
– Пошли! – Филиппо уже тянул Магду к выходу, но не к тому, который она знала, а к тому, из которого доставляли продукты. Трактирщик Лино не протестовал. Да и как бы он протестовал, если Филиппо по пути сунул ему монету?
Магда испуганно спешила следом, стараясь быть ловчее и не путаться в плаще. Облава… это новое изобретение Бартоломью, извлеченное из истории Города Святого Престола. Когда-то они были популярны, и дознаватели накрывали после захода солнца, а то и по ночам, всех, кто не жил в Городе или кто собирался на неустановленные и запрещённые собрания. Даже если собрания были посвящены общей молитве Пресветлому, дознание разгоняло и арестовывало всех участников – Володыки тех лет считали, что любое сборище людей опасно, а значит, должно быть согласовано.
Потом Город Святого Престола растерял свою таинственность и суровость, погряз во внутренних разборках и потерял влияние, оставшись символом. Теперь же, когда Город возрождался, когда его адепты, завербованные Бартоломью, возвращались в свои дома и несли власть Города, перетягивая честным и обманным путём последователей, позволяя Городу диктовать свои условия всё большему числу людей, облавы вернулись.
Ради безопасности гостей и горожан, разумеется.
Первые облавы были для Магды удивительны и даже веселы. Но вскоре наскучили – проверка документов, регистрации и много арестованных для выяснения всех обстоятельств. Словом, Магда стала уклоняться от облав, уступив организацию Морису, Конраду и Элрику. Дело было несложное и они справлялись, докладывали без особого рвения ей, а она и не сильно проверяла.
И не следила даже толком за запланированными облавами. А они были и простёрлись уже за пределы Города к предместью. Теперь и в предместье могли нагрянуть дознаватели, чтобы узнать кто чем живёт и дышит.
– Как ты не знала? Это же твоё поле деятельности? – тихо спросил Филиппо и у Магды не было ответа. Она прекрасно и отчётливо понимала, что не заслуживает доверия Города и не может быть настоящим Всадником. А это означало только одно – она поставлена не для того, чтобы быть настоящим Всадником, она поставлена для того, чтобы быть там, где это угодно Верховному.
Это открытие, впрочем, не сильно уже и удивляло.
– Надеюсь, не сглупила пока меня не было? – спросил Филиппо, утаскивая Магду в темноту. Он шутил. Он был уверен, что пара минут – это всего лишь пустяк. Гасион не должен был сказать ничего важного, да и Магда выглядела слишком напуганной и растерянной без него, куда б упали слова проклятого культиста?
Отвечать не потребовалось. Не до того было. Погоня спешила за ними, гналась тенью. Должно быть, кто-то из более глазастых, и сейчас нельзя было точно сказать кто именно, заметила их. Вот и рванули. Теперь дело было в ловкости и скорости. С первым беда была у Магды, со вторым у Филиппо – он не очень-то рассчитывал на побег и не подготовился, да и Магду надо было тащить за собой.
Бежать по тропе, в открытую, было невозможно. Филиппо понял это сразу и впихнул Магду при первом же удобном случае в темноту кустарника. Кустарник был колючим, оцарапал руки, чудом не задел лица, но Магда повалилась мешком на холодную в ночи и пахнущую сыростью землю.
Филиппо тревожно и почти бесшумно опустился рядом.
Опасность была близка. Опасность от своих. Она мчалась рядом, оплеталась у кустов, кто-то даже остановился, должно быть пытаясь понять направление бегства, но сглупил и поспешил не туда. Магда запоздало вспомнила, что по другую сторону есть развилка, ведущая к предместным домам…
Дознаватели ошиблись. Они решили, что беглецы направились туда. Что ж, это говорило о том, что дознаватели измельчали. Магда понимала, что пора менять их. Но как могла она говорить об этом сейчас, когда сама признала своё несоответствие посту?
– Пронесло, – заметил Филиппо, когда погоня удалилась, – но возвращаться так, в открытую, нельзя. Пойдём другой тропой. Тут будет дальше и паршиво, скажу сразу, но безопасно. Ну?
Магда поднялась с земли. Запах сырости напомнил ей – совершенно внезапно и неприятно, о Лотаре – старой подруге, которая сбежала так внезапно и, вероятно, погибла. А ведь Магда взяла её адрес и даже писала…
И совершенно забыла об этом. Гнилью земли вернула неприятное воспоминание. Не о Лотаре, не о том, как та скрылась, а о самой Магде, которая, оказывается, не так уж и дорожила этой самой Лотарой.
Кем она, собственно, дорожит? Филиппо, пожалуй. Бартоломью, конечно. Вопреки здравомыслию она всё ещё дорожит им. Габриэлем… тот весьма мил, хотя и из Служителей, ну ладно – пусть сейчас Володыка. А ещё кем?
Магда поднялась с дрожью, со странной тишиной и ещё большей неуклюжестью. Она отыскала в своей памяти ещё одно имя. Имя единственного человека, который всегда относился к ней одинаково и оставался честен, хотя она беспощадно смеялась над ним.
Канцелярская мышь, Мартин! Святоша… который оставался верен себе и Городу, своему посту и обязанностям.
Магда даже позавидовала ему, пока плелась, стараясь не вспоминать последних слов Гасиона и не думать о необходимости принятия решения. О том, что сказал Гасион, Магда решила не сообщать Филиппо. В конце концов, ответ врагу должна была дать она сама.
– Это точно? – спросил Бартоломью очень тихо. Доклад сбил его с толку, а это было неприятно, очень неприятно. Он не любил удивляться от поступков тех, кого считал изученным.
– Трактирщик опознал её, – дознаватель и сам был не рад тому, что ему выпала сомнительная честь делать доклад Верховному. Что делать, более расторопные Конрад и Элрик спихнули ему это дело, сообразив, что дело дрянь.
– С кем она была? – спросил Бартоломью. Он стоял у окна, вглядывался в рассвет, словно тот мог дать ответ. Но ответа, конечно, не было.
– Этого трактирщик не знает. Или делает вид, что не знает. Говорит, что двое мужчин. С одним она пришла, другой их ждал.
Бартоломью обернулся резче, чем планировал. Магда расстроила его, удивила и это было неприятностью.
– Оставь доклад! – велел он, цедя слова сквозь зубы. Ненависть и досада кипели в нём, и эта ненависть требовала ответов, объяснений и кары.
Бартоломью не стал долго ждать – не то было настроение. Конечно, он мог заставить себя справиться с первичными чувствами и затаиться, притворяясь, что ему ничего неизвестно, тем временем самому собирать сведения. Но он не стал делать ничего из этого. Вместо всего этого он вызвал Магду к себе, передав, что она должна явиться немедленно.
Магда, не успевшая даже толком прийти в себя после пережитого, чего уж говорить про сон, испугалась по-настоящему. Предчувствие резануло её где-то в желудке и она только спросила – может ли она переодеться?
– Сказали явиться немедленно, – напомнили ей.
– Я поняла, – сказала Магда и поспешила на зов Бартоломью, на ходу отряхивая рукава от пыли и плотнее застёгивая плащ, чтобы не было видно посеревшей уже блузы. Она понимала, что выглядит далеко не самым лучшим образом, что лицо у неё бледное, что под глазами тени, и Бартоломью, в самом лучшем случае, решит, что она больна.
Но что она могла успеть? Она и в резиденцию-то едва-едва успела вернуться!
– Оставь нас! – Бартоломью встретил её мрачно, а посланцу ответил слишком резко и тот, чувствуя неладное, унёсся прочь, довольный, что в мире многих возможностей и значений он всего лишь посланец.
– Верховный, – Магда чуть отступила во мрак комнаты, куда не доставало пламя свечи, надеясь, что так её лицо не будет её выдавать, – что-то случилось? Я, признаться, была удивлена таким вызовом.
– Я тоже не ждал, что в сегодняшнем докладе услышу твоё имя, – Бартоломью не улыбнулся, не заговорил приветливо, нет. Он поднялся к окну, сам распахнул тяжёлые портьеры, впуская серое ещё утро в кабинет. Утро пришло как и всегда – ему-то всё было безразлично. Свечу Бартоломью тоже загасил. В хмарном утре в ней уже не было особенного смысла. Магде это почти помогло, она вышла к столу, чтобы рукой незаметно на него опереться, не боясь, что теперь Бартоломью мог увидеть её лицо.
– Прошу прощения?
– По трактирам потянуло? В предместье понравилось? – спросил Бартоломью очень тихо, но Магде показалось, что от звука его голоса что-то лопнуло в её голове и, как по заказу какого-то злого шутника, разлилась головная боль. Недосып, нервы, переживания – всё это и вызвало головную боль, но что делать сейчас?
– Я не понимаю, Верховный, – прошелестела Магда, про себя пытаясь судорожно придумать что-то более убедительное. Головная боль мешала сосредоточиться, но она должна была что-то придумать! Во-первых, прояснялось только одно – её видели. Во-вторых, было неясно, видели ли только её? Если опознали только её одну, это хорошо. Она может что-то придумать, попытаться выкрутиться. Но если её видели и узнали с Филиппо…
И хорошо, если только узнали Филиппо! А если кто-то из тех, кто делал облаву, знает на лицо Гасиона?!
С другой стороны, если узнали только её, то к чему шум? Она вроде личность свободная, и как и другие дознаватели может себе позволить маленькие, не очень-то разрешённые, но всё же не до конца запрещённые радости. Плохо, что попала под облаву, но это её вина, да. Надо было знать о том, что готовится.
– Не понимаешь… – Бартоломью кивнул, а затем в два шага оказался рядом с нею, рванул к себе, разворачивая лицом, без всякой осторожности, – не понимаешь, конечно. Ты забылась, Магда. В себя поверила или подсказал кто? Решила, что ты за моей спиной можешь плести какие-то дела?
–Я ничего не делала! – пискнула Магда. Из хватки Бартоломью она даже не пыталась выбраться, краем сознания вспомнив, что когда-то была бы счастлива даже такому его прикосновению, настолько он был далеко. От этой мысли голова загудела ещё сильнее.
– Что ты делала в предместье? – Бартоломью отпустил её. Он не исчез, не отошёл, не смягчился. Он ждал конкретного ответа на конкретный же вопрос.
Магда поняла, что совсем уж отрицать не выйдет. Это глупо. Если её видели и опознали, то надо сказать хоть что-то. Да и общение с Филиппо её кое-чему поднаучило. Потупившись, она тихо ответила:
– Вино пила.
Бартоломью шумно выдохнул. Иногда он забывал какой же Магда всё-таки слабый человек, вылепленным им же, но всё ещё слабый.
– Какое, к Малзусу, вино? – прошипел он. – Ты с ума сошла?
– Медовое, – зачем-то ляпнула Магда, понимая, что делает себе только хуже. Бартоломью не был идиотом. Никогда не был.
– А здесь уже не пьётся? – поинтересовался он.
– На воздухе лучше. А тут везде комендантский час, – Магда решила выворачиваться до конца и даже взглянула на Бартоломью с некоторой обидой, мол, он сам виноват, что ей пришлось ковылять в предместье и пить вино там!
Он помолчал, видимо, собираясь с мыслями. Наглость Магды вышла за пределы его понимания и спокойствия, переполнив чашу терпения. Он не хотел быть жестоким, но она сама не стала каяться и не оставила ему выбора.
– С двумя мужчинами пила? – вкрадчиво поинтересовался Бартоломью, – причём, один из них тебя уже ждал?..
Магда судорожно вздохнула. Она не знала как выкрутиться, не знала и того, опознали ли кого-то из этого вечера кроме неё. Подумать логично и холодно ей мешала головная боль, которая не нарастала, но продолжала напоминать о себе ноющим ощущением.
Можно было уйти в отрицание, но насколько бы это помогло ей? Можно было играть в эту игру до конца и сказать, что она свободный человек и может общаться с кем угодно…
Но что-то подсказывало Магде, что оба эти варианта не годятся и разозлят Бартоломью по-настоящему.
И она пошла новой дорогой.
– У меня были некоторые дела, – сказала она тихо, – по вопросам моей службы Всадником. Некоторые люди не хотят обращаться напрямую к Дознанию или из страха перед Дознанием, или из страха за себя. Пришлось пойти на уступки.
Это могло бы и сработать. Если бы у Магды получше работала бы голова и она сама была бы понаглее, то справилась бы с натиском Бартоломью и даже сплела бы какую-нибудь сказочку о том, как её попросили о встрече и помощи, и она, не желая идти в одиночку, попросила кого-то из дознавателей себя сопроводить. Дальше всё зависело от фантазии. Можно было сказать, что назначивший встречу безумен, или что он скрывается от преследования Чёрного Креста, или же, что он хочет служить в Дознании… да мало ли было вариантов?
Да, это могло бы сработать.
– И что же? – кажется, даже Бартоломью усомнился в своей правоте и почувствовал какое-то приходящее понимание.
Магда же молчала. Головная боль не давала ей собраться с мыслями.
– Ну? – поторопил Бартоломью.
– У меня болит голова, – призналась Магда, – очень сильно. Откровенно говоря, мне даже говорить тяжело. Верховный, можно ли отложить беседу?
– Выпей воды, – посоветовал он спокойно, страдание Магды не произвело на него никакого впечатления, – или как станет светлее пошлю за целителем. Но говорить будем сейчас. Кто и что хотел с тобой обсудить?
Он понимал, что любая передышка для Магды – это уход от правды. Позови целителя или отложи он разговор, то всё – она успеет придумать и уклониться от его вопросов.
Магда же почувствовала злость. Ей было настолько обидно и яростно, что даже головная боль ненадолго стихла, сдаваясь под натиском сильнейшего гнева. То есть она переживает, думает как бы спасти его, как бы избавить от влияния Чёрного Креста, как спасти его репутацию, рискует собой и общается с этим Гасионом, который вынуждает её принимать меры и решения самостоятельно, а он?
А он даже ивового настоя у целителя ей не позволяет! Так во имя чего всё страдание? Во имя какого чувства? Любви? Но он её не любит – в этом Магда себя не обманывала. Да, может он благодарен ей и привязан, но не любит, нет. Так во имя чего? Страха? Так это его собственное дело и он, как Верховный, должен сам заботиться о безопасности Города и его жителях!
Магда всё прекрасно знала, но разум – это не всё и теперь, она яростно выбиралась из нелепой ловушки, которую нельзя было ей предугадать.
– Когда Бартоломью стал контактировать с Чёрным Крестом? – спросила она, надеясь застать врасплох Гасиона.
Тот, однако, не поразился вопросу. Бартоломью не имел для него большого значения тогда, когда решалась его собственная судьба и он просто пожал плечами.
– Точно не скажу, но мы поздравляли его с назначением Верховным. И даже способствовали.
Магда отшатнулась, насколько это было возможно, сидя. Новый вопрос ей задать не удалось. Филиппо – верный и преданный друг, умеющий появляться тогда, когда это больше всего необходимо, появился у стола.
– Надо уходить, – коротко сказал он, – сейчас же.
– Что? – Магда вскочила, но в разуме у неё ещё не улеглось. Уходить? Почему? Кто-то застал их? Увидел?
– Облава, – объяснил Филиппо и уже к Гасиону: – нам надо подумать.
– Не задерживайте ответ. Завтра передайте ответ трактирщику, он предупрежден.
И Гасион набросил на плечи плащ, поспешил к лестнице, видимо, решил уходить через второй этаж.
– Пошли! – Филиппо уже тянул Магду к выходу, но не к тому, который она знала, а к тому, из которого доставляли продукты. Трактирщик Лино не протестовал. Да и как бы он протестовал, если Филиппо по пути сунул ему монету?
Магда испуганно спешила следом, стараясь быть ловчее и не путаться в плаще. Облава… это новое изобретение Бартоломью, извлеченное из истории Города Святого Престола. Когда-то они были популярны, и дознаватели накрывали после захода солнца, а то и по ночам, всех, кто не жил в Городе или кто собирался на неустановленные и запрещённые собрания. Даже если собрания были посвящены общей молитве Пресветлому, дознание разгоняло и арестовывало всех участников – Володыки тех лет считали, что любое сборище людей опасно, а значит, должно быть согласовано.
Потом Город Святого Престола растерял свою таинственность и суровость, погряз во внутренних разборках и потерял влияние, оставшись символом. Теперь же, когда Город возрождался, когда его адепты, завербованные Бартоломью, возвращались в свои дома и несли власть Города, перетягивая честным и обманным путём последователей, позволяя Городу диктовать свои условия всё большему числу людей, облавы вернулись.
Ради безопасности гостей и горожан, разумеется.
Первые облавы были для Магды удивительны и даже веселы. Но вскоре наскучили – проверка документов, регистрации и много арестованных для выяснения всех обстоятельств. Словом, Магда стала уклоняться от облав, уступив организацию Морису, Конраду и Элрику. Дело было несложное и они справлялись, докладывали без особого рвения ей, а она и не сильно проверяла.
И не следила даже толком за запланированными облавами. А они были и простёрлись уже за пределы Города к предместью. Теперь и в предместье могли нагрянуть дознаватели, чтобы узнать кто чем живёт и дышит.
– Как ты не знала? Это же твоё поле деятельности? – тихо спросил Филиппо и у Магды не было ответа. Она прекрасно и отчётливо понимала, что не заслуживает доверия Города и не может быть настоящим Всадником. А это означало только одно – она поставлена не для того, чтобы быть настоящим Всадником, она поставлена для того, чтобы быть там, где это угодно Верховному.
Это открытие, впрочем, не сильно уже и удивляло.
– Надеюсь, не сглупила пока меня не было? – спросил Филиппо, утаскивая Магду в темноту. Он шутил. Он был уверен, что пара минут – это всего лишь пустяк. Гасион не должен был сказать ничего важного, да и Магда выглядела слишком напуганной и растерянной без него, куда б упали слова проклятого культиста?
Отвечать не потребовалось. Не до того было. Погоня спешила за ними, гналась тенью. Должно быть, кто-то из более глазастых, и сейчас нельзя было точно сказать кто именно, заметила их. Вот и рванули. Теперь дело было в ловкости и скорости. С первым беда была у Магды, со вторым у Филиппо – он не очень-то рассчитывал на побег и не подготовился, да и Магду надо было тащить за собой.
Бежать по тропе, в открытую, было невозможно. Филиппо понял это сразу и впихнул Магду при первом же удобном случае в темноту кустарника. Кустарник был колючим, оцарапал руки, чудом не задел лица, но Магда повалилась мешком на холодную в ночи и пахнущую сыростью землю.
Филиппо тревожно и почти бесшумно опустился рядом.
Опасность была близка. Опасность от своих. Она мчалась рядом, оплеталась у кустов, кто-то даже остановился, должно быть пытаясь понять направление бегства, но сглупил и поспешил не туда. Магда запоздало вспомнила, что по другую сторону есть развилка, ведущая к предместным домам…
Дознаватели ошиблись. Они решили, что беглецы направились туда. Что ж, это говорило о том, что дознаватели измельчали. Магда понимала, что пора менять их. Но как могла она говорить об этом сейчас, когда сама признала своё несоответствие посту?
– Пронесло, – заметил Филиппо, когда погоня удалилась, – но возвращаться так, в открытую, нельзя. Пойдём другой тропой. Тут будет дальше и паршиво, скажу сразу, но безопасно. Ну?
Магда поднялась с земли. Запах сырости напомнил ей – совершенно внезапно и неприятно, о Лотаре – старой подруге, которая сбежала так внезапно и, вероятно, погибла. А ведь Магда взяла её адрес и даже писала…
И совершенно забыла об этом. Гнилью земли вернула неприятное воспоминание. Не о Лотаре, не о том, как та скрылась, а о самой Магде, которая, оказывается, не так уж и дорожила этой самой Лотарой.
Кем она, собственно, дорожит? Филиппо, пожалуй. Бартоломью, конечно. Вопреки здравомыслию она всё ещё дорожит им. Габриэлем… тот весьма мил, хотя и из Служителей, ну ладно – пусть сейчас Володыка. А ещё кем?
Магда поднялась с дрожью, со странной тишиной и ещё большей неуклюжестью. Она отыскала в своей памяти ещё одно имя. Имя единственного человека, который всегда относился к ней одинаково и оставался честен, хотя она беспощадно смеялась над ним.
Канцелярская мышь, Мартин! Святоша… который оставался верен себе и Городу, своему посту и обязанностям.
Магда даже позавидовала ему, пока плелась, стараясь не вспоминать последних слов Гасиона и не думать о необходимости принятия решения. О том, что сказал Гасион, Магда решила не сообщать Филиппо. В конце концов, ответ врагу должна была дать она сама.
***
– Это точно? – спросил Бартоломью очень тихо. Доклад сбил его с толку, а это было неприятно, очень неприятно. Он не любил удивляться от поступков тех, кого считал изученным.
– Трактирщик опознал её, – дознаватель и сам был не рад тому, что ему выпала сомнительная честь делать доклад Верховному. Что делать, более расторопные Конрад и Элрик спихнули ему это дело, сообразив, что дело дрянь.
– С кем она была? – спросил Бартоломью. Он стоял у окна, вглядывался в рассвет, словно тот мог дать ответ. Но ответа, конечно, не было.
– Этого трактирщик не знает. Или делает вид, что не знает. Говорит, что двое мужчин. С одним она пришла, другой их ждал.
Бартоломью обернулся резче, чем планировал. Магда расстроила его, удивила и это было неприятностью.
– Оставь доклад! – велел он, цедя слова сквозь зубы. Ненависть и досада кипели в нём, и эта ненависть требовала ответов, объяснений и кары.
Глава 43. Невидимые бои
Бартоломью не стал долго ждать – не то было настроение. Конечно, он мог заставить себя справиться с первичными чувствами и затаиться, притворяясь, что ему ничего неизвестно, тем временем самому собирать сведения. Но он не стал делать ничего из этого. Вместо всего этого он вызвал Магду к себе, передав, что она должна явиться немедленно.
Магда, не успевшая даже толком прийти в себя после пережитого, чего уж говорить про сон, испугалась по-настоящему. Предчувствие резануло её где-то в желудке и она только спросила – может ли она переодеться?
– Сказали явиться немедленно, – напомнили ей.
– Я поняла, – сказала Магда и поспешила на зов Бартоломью, на ходу отряхивая рукава от пыли и плотнее застёгивая плащ, чтобы не было видно посеревшей уже блузы. Она понимала, что выглядит далеко не самым лучшим образом, что лицо у неё бледное, что под глазами тени, и Бартоломью, в самом лучшем случае, решит, что она больна.
Но что она могла успеть? Она и в резиденцию-то едва-едва успела вернуться!
– Оставь нас! – Бартоломью встретил её мрачно, а посланцу ответил слишком резко и тот, чувствуя неладное, унёсся прочь, довольный, что в мире многих возможностей и значений он всего лишь посланец.
– Верховный, – Магда чуть отступила во мрак комнаты, куда не доставало пламя свечи, надеясь, что так её лицо не будет её выдавать, – что-то случилось? Я, признаться, была удивлена таким вызовом.
– Я тоже не ждал, что в сегодняшнем докладе услышу твоё имя, – Бартоломью не улыбнулся, не заговорил приветливо, нет. Он поднялся к окну, сам распахнул тяжёлые портьеры, впуская серое ещё утро в кабинет. Утро пришло как и всегда – ему-то всё было безразлично. Свечу Бартоломью тоже загасил. В хмарном утре в ней уже не было особенного смысла. Магде это почти помогло, она вышла к столу, чтобы рукой незаметно на него опереться, не боясь, что теперь Бартоломью мог увидеть её лицо.
– Прошу прощения?
– По трактирам потянуло? В предместье понравилось? – спросил Бартоломью очень тихо, но Магде показалось, что от звука его голоса что-то лопнуло в её голове и, как по заказу какого-то злого шутника, разлилась головная боль. Недосып, нервы, переживания – всё это и вызвало головную боль, но что делать сейчас?
– Я не понимаю, Верховный, – прошелестела Магда, про себя пытаясь судорожно придумать что-то более убедительное. Головная боль мешала сосредоточиться, но она должна была что-то придумать! Во-первых, прояснялось только одно – её видели. Во-вторых, было неясно, видели ли только её? Если опознали только её одну, это хорошо. Она может что-то придумать, попытаться выкрутиться. Но если её видели и узнали с Филиппо…
И хорошо, если только узнали Филиппо! А если кто-то из тех, кто делал облаву, знает на лицо Гасиона?!
С другой стороны, если узнали только её, то к чему шум? Она вроде личность свободная, и как и другие дознаватели может себе позволить маленькие, не очень-то разрешённые, но всё же не до конца запрещённые радости. Плохо, что попала под облаву, но это её вина, да. Надо было знать о том, что готовится.
– Не понимаешь… – Бартоломью кивнул, а затем в два шага оказался рядом с нею, рванул к себе, разворачивая лицом, без всякой осторожности, – не понимаешь, конечно. Ты забылась, Магда. В себя поверила или подсказал кто? Решила, что ты за моей спиной можешь плести какие-то дела?
–Я ничего не делала! – пискнула Магда. Из хватки Бартоломью она даже не пыталась выбраться, краем сознания вспомнив, что когда-то была бы счастлива даже такому его прикосновению, настолько он был далеко. От этой мысли голова загудела ещё сильнее.
– Что ты делала в предместье? – Бартоломью отпустил её. Он не исчез, не отошёл, не смягчился. Он ждал конкретного ответа на конкретный же вопрос.
Магда поняла, что совсем уж отрицать не выйдет. Это глупо. Если её видели и опознали, то надо сказать хоть что-то. Да и общение с Филиппо её кое-чему поднаучило. Потупившись, она тихо ответила:
– Вино пила.
Бартоломью шумно выдохнул. Иногда он забывал какой же Магда всё-таки слабый человек, вылепленным им же, но всё ещё слабый.
– Какое, к Малзусу, вино? – прошипел он. – Ты с ума сошла?
– Медовое, – зачем-то ляпнула Магда, понимая, что делает себе только хуже. Бартоломью не был идиотом. Никогда не был.
– А здесь уже не пьётся? – поинтересовался он.
– На воздухе лучше. А тут везде комендантский час, – Магда решила выворачиваться до конца и даже взглянула на Бартоломью с некоторой обидой, мол, он сам виноват, что ей пришлось ковылять в предместье и пить вино там!
Он помолчал, видимо, собираясь с мыслями. Наглость Магды вышла за пределы его понимания и спокойствия, переполнив чашу терпения. Он не хотел быть жестоким, но она сама не стала каяться и не оставила ему выбора.
– С двумя мужчинами пила? – вкрадчиво поинтересовался Бартоломью, – причём, один из них тебя уже ждал?..
Магда судорожно вздохнула. Она не знала как выкрутиться, не знала и того, опознали ли кого-то из этого вечера кроме неё. Подумать логично и холодно ей мешала головная боль, которая не нарастала, но продолжала напоминать о себе ноющим ощущением.
Можно было уйти в отрицание, но насколько бы это помогло ей? Можно было играть в эту игру до конца и сказать, что она свободный человек и может общаться с кем угодно…
Но что-то подсказывало Магде, что оба эти варианта не годятся и разозлят Бартоломью по-настоящему.
И она пошла новой дорогой.
– У меня были некоторые дела, – сказала она тихо, – по вопросам моей службы Всадником. Некоторые люди не хотят обращаться напрямую к Дознанию или из страха перед Дознанием, или из страха за себя. Пришлось пойти на уступки.
Это могло бы и сработать. Если бы у Магды получше работала бы голова и она сама была бы понаглее, то справилась бы с натиском Бартоломью и даже сплела бы какую-нибудь сказочку о том, как её попросили о встрече и помощи, и она, не желая идти в одиночку, попросила кого-то из дознавателей себя сопроводить. Дальше всё зависело от фантазии. Можно было сказать, что назначивший встречу безумен, или что он скрывается от преследования Чёрного Креста, или же, что он хочет служить в Дознании… да мало ли было вариантов?
Да, это могло бы сработать.
– И что же? – кажется, даже Бартоломью усомнился в своей правоте и почувствовал какое-то приходящее понимание.
Магда же молчала. Головная боль не давала ей собраться с мыслями.
– Ну? – поторопил Бартоломью.
– У меня болит голова, – призналась Магда, – очень сильно. Откровенно говоря, мне даже говорить тяжело. Верховный, можно ли отложить беседу?
– Выпей воды, – посоветовал он спокойно, страдание Магды не произвело на него никакого впечатления, – или как станет светлее пошлю за целителем. Но говорить будем сейчас. Кто и что хотел с тобой обсудить?
Он понимал, что любая передышка для Магды – это уход от правды. Позови целителя или отложи он разговор, то всё – она успеет придумать и уклониться от его вопросов.
Магда же почувствовала злость. Ей было настолько обидно и яростно, что даже головная боль ненадолго стихла, сдаваясь под натиском сильнейшего гнева. То есть она переживает, думает как бы спасти его, как бы избавить от влияния Чёрного Креста, как спасти его репутацию, рискует собой и общается с этим Гасионом, который вынуждает её принимать меры и решения самостоятельно, а он?
А он даже ивового настоя у целителя ей не позволяет! Так во имя чего всё страдание? Во имя какого чувства? Любви? Но он её не любит – в этом Магда себя не обманывала. Да, может он благодарен ей и привязан, но не любит, нет. Так во имя чего? Страха? Так это его собственное дело и он, как Верховный, должен сам заботиться о безопасности Города и его жителях!
