– Работаю.
– Я обвиню вас в халатности.
Геннадий Иванович поднял брови и улыбнулся уголком рта.
– Милая Катенька! Какая ты всё же дурочка. Курить они всё равно будут, хоть запрещай им, хоть нет. Так пусть уж тут смолят, под негласным присмотром так сказать. И покидать стены нашего уютного заведения по своему желанию будут. Да так, что хрен их найдёшь! А с собой покончить захотят – сделают, никакой психолог не помешает.
– Как это не помешает?! – возмущению Катерины Никитичны не было предела.
– Были у Вяткина мысли подобного плана?
– Нет! – отрезала она. – Если были бы, я бы с этим поработала.
– Тогда ты сама себе противоречишь, – развёл руками Геннадий Иванович. – Обедать пора.
* * *
Будь Геннадий Иванович более словоохотлив, он бы рассказал психологичке множество историй. Например, про то, как ребята убегали и возвращались в притоны, которые называли домом, а он их оттуда выуживал, на путь истинный наставить пытался. Или про то, как когда был он был помоложе, совершал рейды на теплотрассу и вынимал башки воспитанников из пакетов с вонючим клеем. Что не раз был бит – нежеланный он гость был в бомжатниках.
Ещё мог поведать, что чувствовал, когда опознавал своих подопечных в морге, сдохших от передоза или палёной водяры. Но то, конечно, уже в прошлом, сейчас подобное почти не встречается – детки, даже маргинальные, нежные пошли. Не те времена, спокойнее как-то что ли. Цивилизованнее, мля.
А всё равно сбегают. И вены себе режут, чаще, поверхностно, чтобы кровушкой всё замазать, да внимание на себя обратить. А полгода назад деваха убежала, её через час нашли, недалеко ушла. Зашла в жилой дом, поднялась на десятый этаж и сидела на перилах общего балкона. Устроилась там удобненько, курточку под задницу постелила, ножками трясла, а как народ собрался, да сотрудники интерната прибежали, стала рыдать, орать, что прыгнет вот прямо сейчас. Почему раньше не прыгала? Потому что не хотела. Другая цель у неё была – представление устроить, несчастную разыграть. А что оказалось? Беременна девчуля была. И, чтобы, стало быть, не гнобили её, а пожалели, всё это и устроила. Мол, убьюсь вместе с дитём, раз такая я никчёмная и никому не нужная.
А, может, и правда, в отчаянии она была, да не решилась прыгнуть. Беременность в пятнадцать, в стенах интерната от такого же, как она сама, воспитанника – ничего, в общем-то, удивительного. Но для общественности: жуть, скандал, ужас! Замяли. Впрочем, это совсем другая история.
– Я обвиню вас в халатности.
Геннадий Иванович поднял брови и улыбнулся уголком рта.
– Милая Катенька! Какая ты всё же дурочка. Курить они всё равно будут, хоть запрещай им, хоть нет. Так пусть уж тут смолят, под негласным присмотром так сказать. И покидать стены нашего уютного заведения по своему желанию будут. Да так, что хрен их найдёшь! А с собой покончить захотят – сделают, никакой психолог не помешает.
– Как это не помешает?! – возмущению Катерины Никитичны не было предела.
– Были у Вяткина мысли подобного плана?
– Нет! – отрезала она. – Если были бы, я бы с этим поработала.
– Тогда ты сама себе противоречишь, – развёл руками Геннадий Иванович. – Обедать пора.
* * *
Будь Геннадий Иванович более словоохотлив, он бы рассказал психологичке множество историй. Например, про то, как ребята убегали и возвращались в притоны, которые называли домом, а он их оттуда выуживал, на путь истинный наставить пытался. Или про то, как когда был он был помоложе, совершал рейды на теплотрассу и вынимал башки воспитанников из пакетов с вонючим клеем. Что не раз был бит – нежеланный он гость был в бомжатниках.
Ещё мог поведать, что чувствовал, когда опознавал своих подопечных в морге, сдохших от передоза или палёной водяры. Но то, конечно, уже в прошлом, сейчас подобное почти не встречается – детки, даже маргинальные, нежные пошли. Не те времена, спокойнее как-то что ли. Цивилизованнее, мля.
А всё равно сбегают. И вены себе режут, чаще, поверхностно, чтобы кровушкой всё замазать, да внимание на себя обратить. А полгода назад деваха убежала, её через час нашли, недалеко ушла. Зашла в жилой дом, поднялась на десятый этаж и сидела на перилах общего балкона. Устроилась там удобненько, курточку под задницу постелила, ножками трясла, а как народ собрался, да сотрудники интерната прибежали, стала рыдать, орать, что прыгнет вот прямо сейчас. Почему раньше не прыгала? Потому что не хотела. Другая цель у неё была – представление устроить, несчастную разыграть. А что оказалось? Беременна девчуля была. И, чтобы, стало быть, не гнобили её, а пожалели, всё это и устроила. Мол, убьюсь вместе с дитём, раз такая я никчёмная и никому не нужная.
А, может, и правда, в отчаянии она была, да не решилась прыгнуть. Беременность в пятнадцать, в стенах интерната от такого же, как она сама, воспитанника – ничего, в общем-то, удивительного. Но для общественности: жуть, скандал, ужас! Замяли. Впрочем, это совсем другая история.
