«Отдаст... Как же так? Он тогда сказал, что я локти буду кусать. А как же Нютка? Испугается... Плакать будет. Как она... среди чужих людей, маленькая... Одна. Из дома забрали. Как котёнка. Не пожалели».
Маняша еле сдержала тошноту. Ничего не получается. Всё кувырком. Вся жизнь.
Тяжело поднялась.
- Пойду. Может, что сделаю.
Мать отняла от тряпки красное лицо, взглянула на старшую дочь:
- Иди. В ногах валяйся. Но чтобы без Нютки не возвращалась.
Маняша шла к дому, что стоял на самом берегу речки. Здесь она жила почти всю весну. Отсюда её выгнали, потому что старая стала. И надоела. Не думала сюда возвращаться, не думала, что опять будет ступать по узкой дорожке сада. Но придётся. Придётся познакомиться с той, что теперь на её месте.
Нет, резко передумала. Подождёт хозяина здесь. В саду.
Выбрала укромное место и села в траву.
Долго пришлось ждать. Когда уже стало темнеть, чуть скрипнула калитка и послышались шаги Владимира Осиповича. Маняша глубоко вздохнула, набираясь вместе с воздухом решимости и вышла из-за куста. Барин остановился. В глазах мелькнула неуверенность, и Маняше показалось, что он немного испугался. Во всяком случае, сделал пару шагов назад.
- Доброго здоровьица, Владимир Осипович.
- Ты чего тут? Ты без ножа хоть? Как тать из темноты.
- Без ножа, Владимир Осипович. Я за Нюткой.
- А вот хрен тебе, а не Нютка.
- Нет, Владимир Осипович. Нютку нельзя из дома забирать. Пропадёт она с чужими.
- А мне какая разница? Пошла отсюда, шалава.
- Если я уйду, Владимир Осипович, то или с Нюткой, или к барыне.
- К какой барыне?
- К Глафире Никитичне. Расскажу ей про поддельный вексель. Так он, кажется, называется?
- А... откуда ты знаешь?
- Я много чего знаю. Вы с господином Ливасовым часто за вином сидели вот в этой самой хате. А я рядом была.
Владимир Осипович долго обдумывал слова. Потом смеясь, подошёл ближе.
- А если я твою башку, как цыплёнку сейчас сверну?
Маняша вздохнула:
- Воля ваша. Тогда вы и не узнаете, кому я про вексель ещё шепнула.
- Матери что ли? Или отцу пьянчуге?
Маняша на это промолчала.
Молча обдумывал и Ночаев положение.
- Вы, Владимир Осипович, верните девочку. И забудьте про нас. А я забуду про вексель. Что было, то прошло. И простите меня, что вас тогда ударила.
- Ишь ты, простите. Ладно, не большие от твоей Нютки прибыли. Пошли.
Вскоре Маняша забирала зарёванную Нютку из людской, куда её временно определили. А Владимир Осипович задумчиво смотрел вслед.
Второй раз эта девка взяла верх. И он это просто так не оставит.
- А не забоишься?
- Не забоюсь.
- А то ещё передумаешь потом, да поздно будет.
- Не передумаю.
- А мать с отцом? Это я сирота, за меня переживать некому, а у тебя всё же родители.
- Не ври, что переживать за тебя некому.
Стёпка поглядел на решительное лицо Луши, промолчал. Девочка стала рассуждать вслух:
- Сказать им нельзя - не пустят. Значит, надо написать.
- Так они читать не умеют.
- А вот давай подумаем. Когда меня на печке не увидят, а на моём месте будет лежать письмо, что они подумают?
- Что твой какой-то листок.
- Ага. Повертят, повертят в руках, положат на стол. А меня снова нет.
- Пойдут искать.
- К тебе. А тебя тоже нет. Во, Стёп, а кто коров будет стеречь?
- Найдут кого-нибудь.
- Значит, к тому времени матушка с батюшкой поймут, что мы с тобой куда-то исчезли. Вспомнят про письмо и... Что? Куда пойдут?
- К тому, кто читать умеет. И кому можно доверять.
- Вот. Значит, к Варваре Сергеевне. Она им и прочитает.
- А что ты напишешь?
- Правду. Я напишу... Дай бумагу и карандаш. Сейчас...
Стёпка аккуратно вырвал из своего драгоценного альбома один лист, дал чёрный карандаш.
Луша несколько минут думала, потом медленно нацарапала.
- Читай, - протянула готовую записку.
- «Мы со Стёпкой ушли искать ПРАВДУ»... Сойдёт. Но раз они пойдут к Варваре Сергеевне, значит она не должна знать, куда мы направились. А то живо догонят и вернут.
- Значит, не должна.
- А как мы узнаем, как найти царицу?
- Давай думать.
- Мы может добраться до города и там осторожно расспросить у знающего человека.
- Точно. А как мы доберёмся до города?
- На лодке. У Макарыча старая в сарае ещё лежит. Правда, рассохлась вся. Зато лёгкая будет. Можно в потёмках вынести к Русе, замочить и спрятать в кустах до времени.
- Ага. А я сухарей насушу. Ещё чего-нибудь.
- Обувка есть?
- Есть лёгонькие сапожки.
- Возьми с собой. А я лапти наплету себе и тебе. Сапожки потом наденешь, а пока можно и в лаптях. Ставь ногу мне на руку.
- Зачем?
- Мерять буду.
Стёпка старательно приметил Лушин размер ноги.
- Так когда пойдём?
- Сегодня-завтра готовимся. Завтра ночью уходим.
Луша внутренне вздрогнула. Но постаралась, чтобы Стёпка не увидел.
- Ну что, бабоньки, солнце-цветок проклюнулся?
- Проклюнулся, Григорий Степаныч, - весёлым хором отозвались бабоньки.
- Что за солнце-цветок? - улыбнулся Николай.
- Подсолнечник. Мы его всё по заборам для красоты сажали. А ты попробуй семечки. Я, правда, не очень люблю. А девкам понравились. Вот и посадили полоску для них. Пусть забавляются.
- А-а, что-то слышал. А тут у тебя что посажено?
Из земли лезли кудрявые зелёные кустики.
- А это земляное яблоко - картофель. Мы в этом году решили большое поле посадить. Слушай, я уверен, что напрасно нос ворочают. С картошкой голодным не останешься. Мои люди привыкли. А дети так вообще её любят.
В последнее время Николай зачастил к своему приятелю Григорию Миланову. Дружили они с ним ещё в далёком детстве. Потом пути-дорожки разошлись. Николай по большей части в столицах жил, Григорий в деревне остался. Был он из небогатых помещиков, и возможности проводить зимы в городе не имел. Слышал Николай, что увлёкся Миланов всякими сельскохозяйственными новинками. А теперь и сам это увидел.
Но больше нравилось ему наблюдать за простыми и доброжелательными отношениями Миланова со своими крестьянами. Всюду, где бы не появлялся его друг, ему искренне радовались. И работали усердней и веселей. Григорий и сам работал на своих полях усердно и весело. Не хуже крестьян.
- Я гляжу, тесновато тебе становится.
Молодые люди возвращались в деревню с полей и лугов, где каждый участок земли был по-своему использован.
- Это верно. Думаю, ещё дальний луг у Гружевой сторговать.
Николай с любопытством глянул на Миланова. Он знал, что у того туго с деньгами, даже предлагал Григорию помощь. Но Миланов в долг брать наотрез отказался. Так как же он дальний луг приобретёт?
Григорий угадал о чём подумал Николай, пояснил с лукавой усмешкой:
- Я обменяю. Мы с Евстигнеем новую породу коров развели. Голландская. Слышал про такую? Нет? А мы вот разводим помаленьку. Зайди как-нибудь. Гружева очень заинтересовалась. Вот мы и обменяем породистых коров на луг.
- Ну, на том лугу ничего доброго не будет. Там распахивать и корчевать придётся несколько лет.
- Ничего! Был бы луг, а обработать его сумеем. Вон, хоть деда Матвея, к примеру, взять, - Миланов кивнул неопределённо в сторону сарая. - Понимаешь, сообразил борону утяжелить. Теперь над плугом кумекает. И ведь что-нибудь придумает. Он у нас такой! А пойдём заглянем к нему.
Молодые люди повернули в сарай. Несколько мужиков приветствовали молодого хозяина. Григорий повёл Николая в дальний угол. Там, на деревянной колоде сидел пожилой мужик, вертел в руках деревяшку.
- Ну, дед Матвей, встречай гостей.
Мужик встал, поздоровался.
- Как дела? Намудрил что-нибудь?
- Не серчай, Григорий Степаныч, ничего дельного не сделал, одно баловство.
Но Григорий Степаныч не только не осерчал, а очень даже оживился:
- Показывай своё баловство.
- Да, оно даже неловко. Вот...
Дед Матвей протянул свою деревяшку. Это оказалась очень ловко вырезанная коняшка. Дед потянул за палочку и застучали копытца лошадки по деревянной дорожке.
- Ишь ты, - залюбовался Григорий. - Забавное баловство. Её ещё покрасить. А? Слушай, этак можно таких забав наделать, да открыть в городе лавку. А что? Как ты считаешь, дед Матвей? Всяк бы своему дитёнку купил.
- Дык, делом надо заниматься, Григорий Степаныч, над плугом кумекать. А это так... Любой дурак вырежет.
- Ну ты не скажи. Любой не сделает. А вот Николку бы обучил. Есть у меня малец, - повернулся Миланов к Николаю, - страсть какой шустрый. Пусть бы делал. Да... Это обдумать надо.
Николай не успевал удивляться. Жизнь у его друга действительно кипела.
- Пойдём, чайку попьём. А то целый день по полям мотаемся.
- Нет, Григорий. Мне уже пора. А заехал к тебе не только по делам. Ты приглашение от Горобцов получал?
- Не знаю. Матрён, - крикнул дворовую девку.
Та с готовностью прибежала.
- Матрён, принеси почту.
Через некоторое время Григорий вертел в руках приглашение.
- Вот незадача. Придётся опять отказать.
- Да почему? - почти рассердился Николай. - Я к тебе как раз по этому поводу. Пропускаешь званные вечера самым глупейшим образом. Я понимаю - работа. Но ведь кроме работы ещё есть многое. А ты уж очень однообразно живёшь.
- Ты думаешь? - Миланов засмеялся. - Хорошо, встретимся у Горобцов, разнообразим жизнь.
У Дуняшки уже спина затекла и в глазах зарябило от шитья. В последнее время забросила барские уроки, теперь надо догонять. Завтра вечером должен прийти кто-нибудь от Лютого, потребовать работу.
Нет, надо пройтись. Хоть до леса, хоть крапивы поросятам нарвать. Какой-никакой, а всё отдых.
И тайная мысль мелькнула. Едва уловимая. Вдруг Матвеюшка покажется...
Третий день его нет, третий день всё валится из рук у Дуняши.
Мужики с бабами даже ходили по лесу - аукались, потом махнули рукой. «Коли жив - найдётся, коли помер - прости. А по лесам бегать, когда работы невпроворот, некогда».
Приходила бабка Репка, плакала. А потом и она успокоилась:
- Оно, может, и лучше. Испереживалась я, как он один будет, когда я помру. Кто его доглядит? Ведь он, как дитёнок малой... Может, так и лучше...
У Дуняша сердечко защемило. Как же лучше, если человека не будет? Но спорить с бабкой не стала.
Спорить не стала, но и согласиться не смогла.
Неподалёку от дороги, что убегала из луга в лес, и стала рвать крапиву, всё время поглядывая на эту самую дорогу. Поэтому помещиков заметила раньше, чем они вышли из лесной тени на солнышко. Увидела, присела за куст, затаилась. Ей с барами встречаться лишний раз не к чему. А те прошли так близко, что было слышно тяжёлое дыхание толстяка. Худой ругался:
- Послушался я тебя, дурака, сам дураком заделался.
- Да хватит, всю дорогу, как дятел, ажно голова заболела.
- «Ажно!» Ты хоть слова подбирай. Люди услышат, подумают, какой ты дворянин? Крепостная закваска так и вылезает наружу. Как до сих пор никто не заподозрил?
Толстяк засопел ещё чаще от обиды. Но помещики уже удалялись. Последнее, что расслышала Дуняша, были злые слова длинного:
- Это получается, Прошка напрасно тогда смерть принял? И ему нечего не досталось, и мы между пальцами просеяли...
«Потеряли что-то», - догадалась Дуняша, но сочувствием не прониклась.
Оглядела крапивные просторы, да не широки они. Плетушки не набрать, решила уйти в сторону от дороги. И только лишь вышла из кустов, тут же, неподалёку, увидела Матвеюшку. Сердце содрогнулось, и страх пробежал мурашками по спине.
Сидел парень на пригорке и на неё смотрел. Страшно стало Дуняше, что так вот неожиданно. Судя по спокойной позе, давно сидел. Её прячущуюся видел, и помещиков, получается, тоже.
Но страшно было от непривычно прямого взгляда Матвеюшки. Сколько Дуняша помнит, не смотрел Матвей ни в глаза, ни в лицо, да и на человека он, кажется, не смотрел. А тут взгляд устремлён прямо в её глаза. Серьёзный, спокойный и разумный.
Онемела Дуняша, двинуться не может, не то, что слово сказать. Так и стояла, а тот сидел, молча смотрели друг на друга.
- Здравствуй, Дуняша.
У Дуняши глаза стали огромными от изумления.
- Собрала крапиву?
Девушка молчала. Сил не было выдавить из себя «нет».
- А я сижу и не знаю, как домой идти. Пойдём вместе?
Сквозь страх и изумление стало просачиваться новое чувство. Смущение. Словно стояла Дуняша перед едва знакомым юношей.
Это того дурачка, Матвеюшку, Дуняша за руку таскала за собой, заставляя заколачивать коликами дыру в заборе. А этот красивый, разумный. Кто он?
- Нет же, Дмитрий Сергеевич, не дороже мне они всех на свете. Но не знаю, как объяснить. Не повезло им. Вот родилась девочка в грязной тёмной избе и... Всё? Так и жить ей там? А девочка, может быть, очень добрая и умная. А красивые они какие, эти крестьянские дети. Правда, со временем куда только красота пропадает. Выгорает что ли под палящим солнцем? Но ведь она человек. Точно такой же, как и мы.
Соне очень хотелось, чтобы Дмитрий Сергеевич услышал и понял её.
- Может, рождаются они и похожие на людей. На таких, как мы. Но потом изменяются. Становятся больше похожи на скотину. Тупую, упрямую и жадную.
- Нет... В ваших словах, может, и есть истина. Но всё же я возражу. От тяжёлых работ, от безысходности, от того же палящего солнца, под которым приходится работать с утра до вечера... от ежедневной монотонности и… беспросветности, какие-то чувства умирают. Или засыпают. Но это происходит потому, что нет им применения... А может, с ними тяжелее жить в нищете, и крестьянин их сам приглушает, приглушает, пока от них остаётся лишь тень. Но живи они в других условиях... Им же и чистоты хочется, и конфет, хоть иногда...
Но Ливасову уже надоел этот бессмысленный разговор.
- Вот если бы мне с ранней юности кто-нибудь внушал такие мысли, я бы совсем другим был. Похожим на одного моего знакомого ангела. Нет, знакомую... - Дмитрий Сергеевич немного запутался в определении пола ангела. - Душа моя, - решил молодой человек отойти и от темы ангела, - скажите, буду ли я когда-нибудь счастлив? Вот если бы вы обо мне, хоть изредка, переживали, как о тех же крепостных, но увы...
- Ах, Дмитрий Сергеевич. Но это невозможно...
- Это возможно. И только от вас зависит. Одно ваше слово и... И счастью моему не будет границ. Но, видать, судьба моя такая, жить мне, горемыке, одному-одинёшеньке.
- Но Дмитрий Сергеевич, мне страшно подумать, что будет с моими бедными родителями. Уехать, тайно венчаться. Маменька строга...
- Да... слишком многое встало между нами... Разрешите мне ещё раз прикоснуться к вашей ладони. О, какая хрупкая. Как бы я хотел идти по жизни, держа в своей руке эту нежную, такую слабую, но верную руку.
... Вечером Варя в который раз попыталась поговорить с подругой.
- Сонечка, я всё реже и реже тебя вижу.
- Знаю, Варенька. Я попрала все законы гостеприимства, оставляя тебя одну. Но ведь ты для меня не гостья. Ты настолько мне близка, что не должна обижаться, если я отступаю от этикета.
- Нет, я вовсе не обижаюсь...
О, если бы Варя была бы уверена, что Соня помолвлена с Ливасовым. Но как спросить об этом? Варя вновь не решилась.
А у Дмитрия Сергеевича тем же вечером тоже был гость. И приканчивая уже не первую бутылку вина, Владимир Осипович пытался что-то втолковать своему другу:
- Я же по-хорошему. Живи, валяйся целыми днями на мягких перинах. Так не-е-ет. Хочешь конфет? Пожа-алуйста...
Услышав про конфеты, Ливасов замотал головой от пьяного смеха.
Маняша еле сдержала тошноту. Ничего не получается. Всё кувырком. Вся жизнь.
Тяжело поднялась.
- Пойду. Может, что сделаю.
Мать отняла от тряпки красное лицо, взглянула на старшую дочь:
- Иди. В ногах валяйся. Но чтобы без Нютки не возвращалась.
Маняша шла к дому, что стоял на самом берегу речки. Здесь она жила почти всю весну. Отсюда её выгнали, потому что старая стала. И надоела. Не думала сюда возвращаться, не думала, что опять будет ступать по узкой дорожке сада. Но придётся. Придётся познакомиться с той, что теперь на её месте.
Нет, резко передумала. Подождёт хозяина здесь. В саду.
Выбрала укромное место и села в траву.
Долго пришлось ждать. Когда уже стало темнеть, чуть скрипнула калитка и послышались шаги Владимира Осиповича. Маняша глубоко вздохнула, набираясь вместе с воздухом решимости и вышла из-за куста. Барин остановился. В глазах мелькнула неуверенность, и Маняше показалось, что он немного испугался. Во всяком случае, сделал пару шагов назад.
- Доброго здоровьица, Владимир Осипович.
- Ты чего тут? Ты без ножа хоть? Как тать из темноты.
- Без ножа, Владимир Осипович. Я за Нюткой.
- А вот хрен тебе, а не Нютка.
- Нет, Владимир Осипович. Нютку нельзя из дома забирать. Пропадёт она с чужими.
- А мне какая разница? Пошла отсюда, шалава.
- Если я уйду, Владимир Осипович, то или с Нюткой, или к барыне.
- К какой барыне?
- К Глафире Никитичне. Расскажу ей про поддельный вексель. Так он, кажется, называется?
- А... откуда ты знаешь?
- Я много чего знаю. Вы с господином Ливасовым часто за вином сидели вот в этой самой хате. А я рядом была.
Владимир Осипович долго обдумывал слова. Потом смеясь, подошёл ближе.
- А если я твою башку, как цыплёнку сейчас сверну?
Маняша вздохнула:
- Воля ваша. Тогда вы и не узнаете, кому я про вексель ещё шепнула.
- Матери что ли? Или отцу пьянчуге?
Маняша на это промолчала.
Молча обдумывал и Ночаев положение.
- Вы, Владимир Осипович, верните девочку. И забудьте про нас. А я забуду про вексель. Что было, то прошло. И простите меня, что вас тогда ударила.
- Ишь ты, простите. Ладно, не большие от твоей Нютки прибыли. Пошли.
Вскоре Маняша забирала зарёванную Нютку из людской, куда её временно определили. А Владимир Осипович задумчиво смотрел вслед.
Второй раз эта девка взяла верх. И он это просто так не оставит.
Глава 66
- А не забоишься?
- Не забоюсь.
- А то ещё передумаешь потом, да поздно будет.
- Не передумаю.
- А мать с отцом? Это я сирота, за меня переживать некому, а у тебя всё же родители.
- Не ври, что переживать за тебя некому.
Стёпка поглядел на решительное лицо Луши, промолчал. Девочка стала рассуждать вслух:
- Сказать им нельзя - не пустят. Значит, надо написать.
- Так они читать не умеют.
- А вот давай подумаем. Когда меня на печке не увидят, а на моём месте будет лежать письмо, что они подумают?
- Что твой какой-то листок.
- Ага. Повертят, повертят в руках, положат на стол. А меня снова нет.
- Пойдут искать.
- К тебе. А тебя тоже нет. Во, Стёп, а кто коров будет стеречь?
- Найдут кого-нибудь.
- Значит, к тому времени матушка с батюшкой поймут, что мы с тобой куда-то исчезли. Вспомнят про письмо и... Что? Куда пойдут?
- К тому, кто читать умеет. И кому можно доверять.
- Вот. Значит, к Варваре Сергеевне. Она им и прочитает.
- А что ты напишешь?
- Правду. Я напишу... Дай бумагу и карандаш. Сейчас...
Стёпка аккуратно вырвал из своего драгоценного альбома один лист, дал чёрный карандаш.
Луша несколько минут думала, потом медленно нацарапала.
- Читай, - протянула готовую записку.
- «Мы со Стёпкой ушли искать ПРАВДУ»... Сойдёт. Но раз они пойдут к Варваре Сергеевне, значит она не должна знать, куда мы направились. А то живо догонят и вернут.
- Значит, не должна.
- А как мы узнаем, как найти царицу?
- Давай думать.
- Мы может добраться до города и там осторожно расспросить у знающего человека.
- Точно. А как мы доберёмся до города?
- На лодке. У Макарыча старая в сарае ещё лежит. Правда, рассохлась вся. Зато лёгкая будет. Можно в потёмках вынести к Русе, замочить и спрятать в кустах до времени.
- Ага. А я сухарей насушу. Ещё чего-нибудь.
- Обувка есть?
- Есть лёгонькие сапожки.
- Возьми с собой. А я лапти наплету себе и тебе. Сапожки потом наденешь, а пока можно и в лаптях. Ставь ногу мне на руку.
- Зачем?
- Мерять буду.
Стёпка старательно приметил Лушин размер ноги.
- Так когда пойдём?
- Сегодня-завтра готовимся. Завтра ночью уходим.
Луша внутренне вздрогнула. Но постаралась, чтобы Стёпка не увидел.
Глава 67
- Ну что, бабоньки, солнце-цветок проклюнулся?
- Проклюнулся, Григорий Степаныч, - весёлым хором отозвались бабоньки.
- Что за солнце-цветок? - улыбнулся Николай.
- Подсолнечник. Мы его всё по заборам для красоты сажали. А ты попробуй семечки. Я, правда, не очень люблю. А девкам понравились. Вот и посадили полоску для них. Пусть забавляются.
- А-а, что-то слышал. А тут у тебя что посажено?
Из земли лезли кудрявые зелёные кустики.
- А это земляное яблоко - картофель. Мы в этом году решили большое поле посадить. Слушай, я уверен, что напрасно нос ворочают. С картошкой голодным не останешься. Мои люди привыкли. А дети так вообще её любят.
В последнее время Николай зачастил к своему приятелю Григорию Миланову. Дружили они с ним ещё в далёком детстве. Потом пути-дорожки разошлись. Николай по большей части в столицах жил, Григорий в деревне остался. Был он из небогатых помещиков, и возможности проводить зимы в городе не имел. Слышал Николай, что увлёкся Миланов всякими сельскохозяйственными новинками. А теперь и сам это увидел.
Но больше нравилось ему наблюдать за простыми и доброжелательными отношениями Миланова со своими крестьянами. Всюду, где бы не появлялся его друг, ему искренне радовались. И работали усердней и веселей. Григорий и сам работал на своих полях усердно и весело. Не хуже крестьян.
- Я гляжу, тесновато тебе становится.
Молодые люди возвращались в деревню с полей и лугов, где каждый участок земли был по-своему использован.
- Это верно. Думаю, ещё дальний луг у Гружевой сторговать.
Николай с любопытством глянул на Миланова. Он знал, что у того туго с деньгами, даже предлагал Григорию помощь. Но Миланов в долг брать наотрез отказался. Так как же он дальний луг приобретёт?
Григорий угадал о чём подумал Николай, пояснил с лукавой усмешкой:
- Я обменяю. Мы с Евстигнеем новую породу коров развели. Голландская. Слышал про такую? Нет? А мы вот разводим помаленьку. Зайди как-нибудь. Гружева очень заинтересовалась. Вот мы и обменяем породистых коров на луг.
- Ну, на том лугу ничего доброго не будет. Там распахивать и корчевать придётся несколько лет.
- Ничего! Был бы луг, а обработать его сумеем. Вон, хоть деда Матвея, к примеру, взять, - Миланов кивнул неопределённо в сторону сарая. - Понимаешь, сообразил борону утяжелить. Теперь над плугом кумекает. И ведь что-нибудь придумает. Он у нас такой! А пойдём заглянем к нему.
Молодые люди повернули в сарай. Несколько мужиков приветствовали молодого хозяина. Григорий повёл Николая в дальний угол. Там, на деревянной колоде сидел пожилой мужик, вертел в руках деревяшку.
- Ну, дед Матвей, встречай гостей.
Мужик встал, поздоровался.
- Как дела? Намудрил что-нибудь?
- Не серчай, Григорий Степаныч, ничего дельного не сделал, одно баловство.
Но Григорий Степаныч не только не осерчал, а очень даже оживился:
- Показывай своё баловство.
- Да, оно даже неловко. Вот...
Дед Матвей протянул свою деревяшку. Это оказалась очень ловко вырезанная коняшка. Дед потянул за палочку и застучали копытца лошадки по деревянной дорожке.
- Ишь ты, - залюбовался Григорий. - Забавное баловство. Её ещё покрасить. А? Слушай, этак можно таких забав наделать, да открыть в городе лавку. А что? Как ты считаешь, дед Матвей? Всяк бы своему дитёнку купил.
- Дык, делом надо заниматься, Григорий Степаныч, над плугом кумекать. А это так... Любой дурак вырежет.
- Ну ты не скажи. Любой не сделает. А вот Николку бы обучил. Есть у меня малец, - повернулся Миланов к Николаю, - страсть какой шустрый. Пусть бы делал. Да... Это обдумать надо.
Николай не успевал удивляться. Жизнь у его друга действительно кипела.
- Пойдём, чайку попьём. А то целый день по полям мотаемся.
- Нет, Григорий. Мне уже пора. А заехал к тебе не только по делам. Ты приглашение от Горобцов получал?
- Не знаю. Матрён, - крикнул дворовую девку.
Та с готовностью прибежала.
- Матрён, принеси почту.
Через некоторое время Григорий вертел в руках приглашение.
- Вот незадача. Придётся опять отказать.
- Да почему? - почти рассердился Николай. - Я к тебе как раз по этому поводу. Пропускаешь званные вечера самым глупейшим образом. Я понимаю - работа. Но ведь кроме работы ещё есть многое. А ты уж очень однообразно живёшь.
- Ты думаешь? - Миланов засмеялся. - Хорошо, встретимся у Горобцов, разнообразим жизнь.
Глава 68
У Дуняшки уже спина затекла и в глазах зарябило от шитья. В последнее время забросила барские уроки, теперь надо догонять. Завтра вечером должен прийти кто-нибудь от Лютого, потребовать работу.
Нет, надо пройтись. Хоть до леса, хоть крапивы поросятам нарвать. Какой-никакой, а всё отдых.
И тайная мысль мелькнула. Едва уловимая. Вдруг Матвеюшка покажется...
Третий день его нет, третий день всё валится из рук у Дуняши.
Мужики с бабами даже ходили по лесу - аукались, потом махнули рукой. «Коли жив - найдётся, коли помер - прости. А по лесам бегать, когда работы невпроворот, некогда».
Приходила бабка Репка, плакала. А потом и она успокоилась:
- Оно, может, и лучше. Испереживалась я, как он один будет, когда я помру. Кто его доглядит? Ведь он, как дитёнок малой... Может, так и лучше...
У Дуняша сердечко защемило. Как же лучше, если человека не будет? Но спорить с бабкой не стала.
Спорить не стала, но и согласиться не смогла.
Неподалёку от дороги, что убегала из луга в лес, и стала рвать крапиву, всё время поглядывая на эту самую дорогу. Поэтому помещиков заметила раньше, чем они вышли из лесной тени на солнышко. Увидела, присела за куст, затаилась. Ей с барами встречаться лишний раз не к чему. А те прошли так близко, что было слышно тяжёлое дыхание толстяка. Худой ругался:
- Послушался я тебя, дурака, сам дураком заделался.
- Да хватит, всю дорогу, как дятел, ажно голова заболела.
- «Ажно!» Ты хоть слова подбирай. Люди услышат, подумают, какой ты дворянин? Крепостная закваска так и вылезает наружу. Как до сих пор никто не заподозрил?
Толстяк засопел ещё чаще от обиды. Но помещики уже удалялись. Последнее, что расслышала Дуняша, были злые слова длинного:
- Это получается, Прошка напрасно тогда смерть принял? И ему нечего не досталось, и мы между пальцами просеяли...
«Потеряли что-то», - догадалась Дуняша, но сочувствием не прониклась.
Оглядела крапивные просторы, да не широки они. Плетушки не набрать, решила уйти в сторону от дороги. И только лишь вышла из кустов, тут же, неподалёку, увидела Матвеюшку. Сердце содрогнулось, и страх пробежал мурашками по спине.
Сидел парень на пригорке и на неё смотрел. Страшно стало Дуняше, что так вот неожиданно. Судя по спокойной позе, давно сидел. Её прячущуюся видел, и помещиков, получается, тоже.
Но страшно было от непривычно прямого взгляда Матвеюшки. Сколько Дуняша помнит, не смотрел Матвей ни в глаза, ни в лицо, да и на человека он, кажется, не смотрел. А тут взгляд устремлён прямо в её глаза. Серьёзный, спокойный и разумный.
Онемела Дуняша, двинуться не может, не то, что слово сказать. Так и стояла, а тот сидел, молча смотрели друг на друга.
- Здравствуй, Дуняша.
У Дуняши глаза стали огромными от изумления.
- Собрала крапиву?
Девушка молчала. Сил не было выдавить из себя «нет».
- А я сижу и не знаю, как домой идти. Пойдём вместе?
Сквозь страх и изумление стало просачиваться новое чувство. Смущение. Словно стояла Дуняша перед едва знакомым юношей.
Это того дурачка, Матвеюшку, Дуняша за руку таскала за собой, заставляя заколачивать коликами дыру в заборе. А этот красивый, разумный. Кто он?
Глава 69
- Нет же, Дмитрий Сергеевич, не дороже мне они всех на свете. Но не знаю, как объяснить. Не повезло им. Вот родилась девочка в грязной тёмной избе и... Всё? Так и жить ей там? А девочка, может быть, очень добрая и умная. А красивые они какие, эти крестьянские дети. Правда, со временем куда только красота пропадает. Выгорает что ли под палящим солнцем? Но ведь она человек. Точно такой же, как и мы.
Соне очень хотелось, чтобы Дмитрий Сергеевич услышал и понял её.
- Может, рождаются они и похожие на людей. На таких, как мы. Но потом изменяются. Становятся больше похожи на скотину. Тупую, упрямую и жадную.
- Нет... В ваших словах, может, и есть истина. Но всё же я возражу. От тяжёлых работ, от безысходности, от того же палящего солнца, под которым приходится работать с утра до вечера... от ежедневной монотонности и… беспросветности, какие-то чувства умирают. Или засыпают. Но это происходит потому, что нет им применения... А может, с ними тяжелее жить в нищете, и крестьянин их сам приглушает, приглушает, пока от них остаётся лишь тень. Но живи они в других условиях... Им же и чистоты хочется, и конфет, хоть иногда...
Но Ливасову уже надоел этот бессмысленный разговор.
- Вот если бы мне с ранней юности кто-нибудь внушал такие мысли, я бы совсем другим был. Похожим на одного моего знакомого ангела. Нет, знакомую... - Дмитрий Сергеевич немного запутался в определении пола ангела. - Душа моя, - решил молодой человек отойти и от темы ангела, - скажите, буду ли я когда-нибудь счастлив? Вот если бы вы обо мне, хоть изредка, переживали, как о тех же крепостных, но увы...
- Ах, Дмитрий Сергеевич. Но это невозможно...
- Это возможно. И только от вас зависит. Одно ваше слово и... И счастью моему не будет границ. Но, видать, судьба моя такая, жить мне, горемыке, одному-одинёшеньке.
- Но Дмитрий Сергеевич, мне страшно подумать, что будет с моими бедными родителями. Уехать, тайно венчаться. Маменька строга...
- Да... слишком многое встало между нами... Разрешите мне ещё раз прикоснуться к вашей ладони. О, какая хрупкая. Как бы я хотел идти по жизни, держа в своей руке эту нежную, такую слабую, но верную руку.
... Вечером Варя в который раз попыталась поговорить с подругой.
- Сонечка, я всё реже и реже тебя вижу.
- Знаю, Варенька. Я попрала все законы гостеприимства, оставляя тебя одну. Но ведь ты для меня не гостья. Ты настолько мне близка, что не должна обижаться, если я отступаю от этикета.
- Нет, я вовсе не обижаюсь...
О, если бы Варя была бы уверена, что Соня помолвлена с Ливасовым. Но как спросить об этом? Варя вновь не решилась.
А у Дмитрия Сергеевича тем же вечером тоже был гость. И приканчивая уже не первую бутылку вина, Владимир Осипович пытался что-то втолковать своему другу:
- Я же по-хорошему. Живи, валяйся целыми днями на мягких перинах. Так не-е-ет. Хочешь конфет? Пожа-алуйста...
Услышав про конфеты, Ливасов замотал головой от пьяного смеха.
