Ольга Павловна не дождалась от мужа должного интереса, поэтому продолжила далее.
- Я была больна. Ездила к доктору. Я и теперь ещё не здорова, но уже лечусь.
Наконец Владимир Осипович заинтересовался. Посмотрел внимательно на жену.
- А вы у себя никаких симптомов не обнаружили? - Ольга не смогла сдержать презрительную нотку в голосе.
- Нет, - Владимир Осипович вскочил. - Что за чушь? Я здоров.
Но глазами вильнул в сторону. И покраснел. Понял, что своей реакцией и мгновенным «нет» выдал себя. Нервно забегал по комнате из стороны в сторону.
- Что за симптомы? Ничего не понимаю.
Ольга молча наблюдала. Это раздражение говорили о том, что всё он прекрасно знает.
- Да как ты могла?.. Это всё твоя мамаша!.. Вечно шепчетесь, шушукаетесь. Выдумала тоже! Дура! - закричал Владимир Осипович по-бабьи визгливо и выскочил из кабинета, хлопнув дверью.
Ольга со вздохом тяжело опустилась в кресло.
Поговорили! Другого не следовало ожидать. Нашкодивший ребёнок испугался того, что натворил и теперь боится ответственности.
Тяжело... Тяжело увидеть мужа в истинном свете. Тяжело понять, что это и есть тот самый спутник на всю жизнь. Тяжело сейчас. Сегодня. Завтра будет легче. Завтра начнётся новая жизнь, и в новой жизни все проблемы будут как-то решаться. И она найдёт силы, чтобы их решать.
А сегодняшний день нужно пережить. Просто перетерпеть. Молча.
Варя решила пойти за Агашей пешком. Путь недалёк, вещей у Агаши не было, дед Перепёлка на сенокосе, Андрей помещицу с утра возит по лугам, так что другого выхода всё равно не было.
Выходя, столкнулась около кабинета с новой горничной. Красивая, гордая, тяжело ей придётся. Глафира Никитична, насколько Варе удалось её понять, не любит таких девушек, но почему-то только таких и берёт в личные служанки. Может быть, ей нравилось их ломать?
Сегодня в деревне тихо. Старухи ковыляют с вёдрами к колодцу. Старики слезли с печки, сидят на завалинке. Детишки голыми задами елозят по опустевшей дороге, копаются в пыли. Вот и все, кто остались. Обезлюдила деревня.
Вышла на луг, и настроение стало подниматься с каждым шагом. Какая красотища! Какая свежесть. Какое счастье жить на свете!
Ну и что, что трудно! Зато, оглядываясь на преодолённое, можно с гордостью сказать, я смогла. Не сдалась.
Вдалеке пестрело стадо коров. Вздохнула. Где же вы, Стёпка и Луша?
Вчерашний разговор с Глафирой Никитичной кое-что прояснил.
- Не знаю, где ты прячешь Агашку, да и не хочу знать, но завтра я её должна видеть вот в этой самой комнате.
- Хорошо, Глафира Никитична. Я постараюсь.
- Что значит, постараюсь? Ты за пособничество побегу крепостных не боишься предстать перед законом? Смотри, девка. Со мной шутки плохи. Не посмотрю, что ты мне родственница... Седьмая вода на киселе.
Старая помещица замолчала. Казалось, разговор на этом закончился. Но Глафира Никитична задумчиво продолжила, словно размышляя вслух:
- У этих... пропали... двое. Не хватало, чтобы и у меня разбежались.
- У Владимира Осиповича? - Варя оторвалась от шитья, посмотрела напряжённым взглядом на свою благодетельницу. Может, сейчас узнает что-нибудь о Луше и Стёпке.
- Да... Может, утонули. Куда им бежать? Это утонули, скорее всего. Владимир расстроен. Надо ему парочку крепостных подарить. Вот, приедет, пускай сам выберет, каких захочет.
На этом разговор закончился. Но Варя поняла, что Лушину записку больше никто не видел. Живы и Луша, и Стёпка. Ищут правду...
Вот и лес. Безоблачное настроение стало сменяться тревожными воспоминаниями. Всё же Варя - человек городской. И как она ночью здесь шла? Всего несколько недель назад, а кажется, что давно. Шла в неизвестность, не надеясь ни на что, в полном отчаянии.
Вот и поворот. Заросший, днём не пройдёшь мимо, - заметишь, несмотря на заросли, а вот ночью нужно знать это место.
Николай не знал. Но он мужчина, он не растерялся в трудной ситуации. Куда бы она отвезла Агашу без него?
К лачуге вышла не сразу, пришлось поплутать. Но через несколько минут показалась знакомая поляна. Дети!
Увидели её, смотрят настороженно. Варя и сама удивилась. В первый свой приход не было никаких признаков детей. Во второй день с утра бегала - то же. Но дети - это всегда хорошо.
Девочка побежала в избу. Наверное, предупредить о незваной гостье.
Варя не стала спешить, остановилась возле мальчика.
- Я за Агашей.
Мальчик промолчал, отвёл смущённый взгляд.
Вышла Агаша. Молча и медленно подошла к Варе. Не доходя пару шагов, остановилась.
- Вертаться надо? - спросила перепугано.
Варя не знала, как сказать. Конечно, вертаться. Вгляделась в милые черты.
Синяки прошли. На голове туго завязан платок до самых бровей. В широко раскрытых глазах плещется паника.
«Не хочет идти», - подумала Варя.
А кто бы захотел возвращаться туда, где едва не убили голыми руками и ногами. Били, и не было возможности защититься. Можно лишь прикрыть раскрытыми ладонями лицо и живот. Но что могут сделать ладони против ненависти, жестокости и вседозволенности?
Варя испытала соблазн рассказать Агаше, что её судьбой занимается Николай. Он хочет помочь, он может помочь. Но сдержалась. А вдруг не получится? Разочарование может разорвать сердце.
Вышел Несупа, сел на бревно, стал молча наблюдать.
Дети сели от старика с двух сторон.
Вдруг Агаша громко всхлипнула, бросилась к Несупе, упала на колени и зарыдала у него на груди. Старик ничего не сказал, лишь погладил девушку по голове. Дети вскочили и тоже стали неловко гладить Агашу по плечам и спине.
Варя опустила голову. Как горько. Слёзы катились по щекам и падали в траву.
- Дед, расскажи, как ты нас нашёл.
- Так вы лучше меня эту историю знаете.
- Неа, уже забыли чуть-чуть, - хитрила Аньша.
Захарка молчал, но с сестрой был полностью согласен. Смотрел на деда, и во взгляде легко читалось ожидание.
- Ну полезли на печку, раз уже все дела поделали. Там и расскажу.
Легли, как ложились все годы, с самого раннего детства. Дед посередине, Аньша по правую руку, где стена глухая, Захарка по левую, где между трубой и стеной было небольшое открытое пространство.
Раньше дети любили отсюда наблюдать. Чаще за дедом. Реже за людьми, которых дед с большой неохотой запускал в хату, если не было другого выхода. В таких случаях Аня и Захарка должны были затаиться, как мыши, чтобы их не заметили. Но чуть-чуть поднять головки и осторожно посмотреть было можно. На печи темно, снизу их не видать, если не высовываться, - дети проверяли.
Теперь уже большие. Всё чаще остаются одни в зимовье, всё реже залезают втроём на печь. Зимовье далеко отсюда, вёрст семь по едва заметным тропкам надо идти. Туда люди не ходят. Там лес совсем глухой. Зимовье дед построил, чтобы было куда спрятаться на первое время, если мать узнает про них и захочет забрать.
Но теперь она не сможет забрать, даже если захочет, потому что они выросли. Не пойдут. Но всё равно лучше, если она не узнает.
- Ну, значит, возвращаюсь я с охоты... - начал Несупа.
- На глухаря ходил, - подсказывает Аня.
- Да... А дело было зимой. Мороз, не скажу, чтобы крепкий, но подмораживал.
- Темнеть стало, - вновь подсказала деду Аня.
- Я потому и поспешал. Вдруг Дымок заскулил, шерсть дыбом, заметил кого-то. Я уж думал, волки. Ан нет. Лежит что-то в снегу. Тряпка, не тряпка, подхожу ближе, а это...
- Дети. Мы с Захаркой .
- Да, махонькие, видать только родились. Укутанные хорошо. В беличьи шубки. А следы вокруг свежие. Да и не пролежали бы дети на морозе долго. Я вас к себе за пазуху положил, прямо под рубаху к животу, а сам с Дымком по следу. Нагнали бабу быстро. Незнакомая. Теперь-то я её знаю. А тогда в лоб приставил ружьё, мол, признавайся, подлая тварь, для чего ты младенцев по лесу раскидываешь. Ну, она перепугалась, всё как на духу и рассказала. Что помещица Гружева детей народила и наказала выкинуть их, как щенков. Вот она наказ и выполнила.
- Отпустил ты её.
- Отпустил. А на что она нам сдалася? Нехай чешет своей дорогой. Сам в избу. Печку бегом растопил, а вас всё за пазухой держу. Вы и не пищали даже. Уже потом, когда в хате потеплело, вытащил. Ты, Аня, крепенькая была. А Захарка слабый-слабый. Не знаю, как и выжил...
- А тут другая беда...
- А тут другая беда, - послушно повторил Несупа за Аней. - Чем вас кормить - не знаю. Младенцев полагается молоком кормить. А у меня мясо было, крупа была, хлеб был, даже рыба вяленая была, а вот молоко не водилось. Это на следующий день я вас оставил на печке, а сам бегом в деревню козу покупать. Денег немного, да шкуру медвежью хорошую добавил, ещё что-то, теперь не помню. Привёл Белку безрогую. А в тот вечер не было ни козы, ни капли молока. А вы слабые, особенно Захар. Кормить сразу надо было, а то, пока молоко нашёл бы, помёрли...
Дед надолго замолчал, заново переживая давнюю тревогу.
- А тут бабка Нылка, - на этот раз Захарка подсказал.
- Да, - дед и теперь обрадовался давнишнему избавлению. - Пришла за травкой от кашля, Нылкин дед крепко тогда заболел. И эта Нылка молока целую бутыль принесла. Вот и думай! Словно кто её направил. Ну, я молоко взял, травы ей насыпал вволю, а сам на порог не пустил. Боялся, что вы заплачете, а она раструбит на всю округу. Но Нылка ничего, ждала на дворе, поклонилась, спасибо сказал. Я ей тоже сказал.
- Спасибо?
- Да. За молоко. Выручила она нас... Захарка долго болел. Уже не чаял его выходить. А положу вас рядом, он уцепится за твой палец, Аньша, и лежите вместе. Ты ему силу давала.
- Правда? - радовалась Аня. Этот момент в рассказе для неё был самым волнующим и радостным.
- Правда. Не дала ему пропасть.
- Потом уже он много раз мне не давал пропасть, - Аня любила справедливость.
- Да... Только к весне Захарка стал укрепляться. А с наступлением лета я понял - будет жить.
- Эй, малец! Поди сюда.
Ванятка оглянулся. Бричка, до этого мирно пылившая мимо по дороге, остановилась.
«Эти!», - узнал он помещиков, после встречи с которыми Матвеюшка пришёл в себя.
- Ты куда бежишь? В Дубравное? Садись, подвезём.
Ванятка остановился в раздумье. С чего это баре будут его подвозить?
- Садись, не бойся, спросить что-то надо.
Толстый Овчаков улыбнулся мясистым ртом. Худой длинный тоже приветливо растянул тонкие губы.
Ванятка полез в бричку.
- Садись вот тут, на верхнюю ступеньку. Да не бойся, не замараешь мне штаны. Ничего.
Поехали. Ванятка сидел, свесив ноги, готовый в любую минуту соскочить и дать стрекача. В своей ловкости он был уверен. А сел не для того, чтобы прокатиться - больно надо, и не для того, чтобы отвечать на вопросы Овчакова, а чтобы самому разведать, что это за люди такие.
- Ты откуда бежишь? - снова толстый.
- С покосного луга. Батька домой послал за косовищем.
- Сломал что ли свой?
- Ну да. Треснуло.
- Ну это хорошее дело - отцу помочь. Звать-то тебя как?
Ванятка назвался.
- А всех ли ты в своей деревне знаешь?
- Ну-у... Может, и не всех. Маленькие, которые родятся, тех не знаю.
- Ну, маленьких можно и не знать. Они пока ничем не заслужили, чтобы про них молва ходила. А вот постарше которые, тех полагается знать. Верно?
- Верно, - не совсем уверенно подтвердил Ванятка.
- Много ли парней, лет восемнадцати-девятнадцати, в деревне?
«Матвей!» - Ванятка постарался не дрогнуть и не измениться в лице.
- Много или не много, а человек, может, двадцать наберётся.
- Вот ты мне называй, а я считать буду.
Это уже Ванятке совсем не понравилось. Но он всё же начал:
- Петька Косой, Васька Кочерыжка...
- Постой, постой. Это кто такой Петька Косой?
- Ну, в крайней хате живёт. От леса. - Ванятка посмотрел на Овчакова. Тот внимательно слушал. Пришлось продолжать. - Женился он ещё недавно на Дуське. Которая толстая. А работает на скотном дворе. Или куда ещё пошлют.
- А отчего же он Косой?
- Не знаю. Глаза, вроде, целы.
- А хата его богатая?
- Да нет, набекрень стоит.
- А сам-то Петька весёлый парень будет? Может, хвастался чем?
- Петька? Хвастался, что Дуська вкусно пироги печёт. Я слышал. С грибами. А сам он не шибко весёлый.
- Ага. Ладно. Кто там дальше? Васька какой-то...
- Кочерыжка...
Краем глаза Ванятка заметил, как лошадки, повинуясь управлению длинного, замедлили ход. И пока ехали до Дубравного, Ванятка успел рассказать почти про всех парней.
- Ну, Андрей ещё.
- Какой Андрей?
- Что конюхом служит у барыни. Мать его - тётка Акулина.
- А знаем его. А ещё кто?
- Больше, вроде, нету. Есть, которые старше. Мужики уже. Про них говорить?
- Нет. А, может, ты про кого забыл?
Ванятка прищурил глаза, демонстрируя мысленный поиск подходящих по возрасту парней.
- Не, больше нету.
- Ну ладно.
Ванятка затих. Прислушался.
- Что-то не похоже ни на кого.
- Пропало пропадом наше счастье. Мимо пальцев просыпалось. А всё ты, дурак, «спрячем до времени, узнают, поймают». Вот и спрятали.
- Да как же, Вась? Прошка раненый на руках умирал, до того разве было, а ты...
- Не зови меня Васька. Сколько раз говорить. Ладно. Теперь надо жениться. Глафирины деньги, считай - Прошкины деньги, должны к нам вернуться. Брат жизни не пожалел, а всё Глафире досталось. Несправедливо...
- Тихо... - по образовавшейся напряжённой паузе Ванятка понял, что обратили внимание на него. Так и есть:
- А ну, малый, пешочком пробегись. А то, небось, растрясся весь на телеге. Брысь давай.
Ванятка ловко спрыгнул.
И не поблагодарив, молча дождался пока бричка проедет дале. Потом и сам следом побежал.
Соня сидела на скамейке, которую по её же просьбе поставили в конце аллеи парка, и печально смотрела на мирно текущую в зелёную даль реку.
Здесь, на вольном пространстве, где свободой дышало и небо, и земля, она остро ощущала свою несвободу. Но куда бы ни шла, легче не становилось. От себя никуда не деться. Так люди говорят. И свой душевный ад приходилось носить всюду.
Как быстро жизнь закрутила её и загнала в какую-то ловушку. И выход теперь один - под венец.
Об этом мечтала давно. И жених ей представлялся чем-то похожим на Дмитрия Сергеевича. Сбылась мечта. Почти сбылась. Осталось совсем немного.
Почему же с приближением этого события всё холодеет, и в душу змеёй заползает тоска?
Простят ли её родители? Она надеялась на это. Увидят, что она счастлива, и сменят гнев на милость.
Но вот станет ли она счастливой?
Как-то недавно ей показалось, что под улыбкой Дмитрия, под его красивым лицом, проступает что-то другое. Неприятное.
Соня в тот миг испуганно подумала, что, может, это первые признаки старения. Но, чтобы это не было, теперь она не могла забыть то, проступающее, отвратительное. И красивая внешность её жениха стала казалась маской, которая вот-вот спадёт.
А то, что скрывала его сущность, тёмными сомнениями подступало в её сознание, но она испуганно гнала их. Потому что поздно. Поздно разбираться в его характере, поздно менять решение. Она как-то внезапно и быстро опоздала. И теперь её судьбу несёт стремительный поток. Куда? Замуж? Или в омут? Или это одно и то же?
- Давайте повременим. Ещё немного, - умоляла она его вчера.
- Жестоко так играть человеческим сердцем. Всё уже готово, и назад пути нет.
- Но мне страшно.
- Вам нечего бояться.
- Но маменька... - Соня пыталась вызвать жалость. Если не к себе, её, подразумевалось, незачем жалеть, то к кому-нибудь другому.
- Я была больна. Ездила к доктору. Я и теперь ещё не здорова, но уже лечусь.
Наконец Владимир Осипович заинтересовался. Посмотрел внимательно на жену.
- А вы у себя никаких симптомов не обнаружили? - Ольга не смогла сдержать презрительную нотку в голосе.
- Нет, - Владимир Осипович вскочил. - Что за чушь? Я здоров.
Но глазами вильнул в сторону. И покраснел. Понял, что своей реакцией и мгновенным «нет» выдал себя. Нервно забегал по комнате из стороны в сторону.
- Что за симптомы? Ничего не понимаю.
Ольга молча наблюдала. Это раздражение говорили о том, что всё он прекрасно знает.
- Да как ты могла?.. Это всё твоя мамаша!.. Вечно шепчетесь, шушукаетесь. Выдумала тоже! Дура! - закричал Владимир Осипович по-бабьи визгливо и выскочил из кабинета, хлопнув дверью.
Ольга со вздохом тяжело опустилась в кресло.
Поговорили! Другого не следовало ожидать. Нашкодивший ребёнок испугался того, что натворил и теперь боится ответственности.
Тяжело... Тяжело увидеть мужа в истинном свете. Тяжело понять, что это и есть тот самый спутник на всю жизнь. Тяжело сейчас. Сегодня. Завтра будет легче. Завтра начнётся новая жизнь, и в новой жизни все проблемы будут как-то решаться. И она найдёт силы, чтобы их решать.
А сегодняшний день нужно пережить. Просто перетерпеть. Молча.
Глава 84
Варя решила пойти за Агашей пешком. Путь недалёк, вещей у Агаши не было, дед Перепёлка на сенокосе, Андрей помещицу с утра возит по лугам, так что другого выхода всё равно не было.
Выходя, столкнулась около кабинета с новой горничной. Красивая, гордая, тяжело ей придётся. Глафира Никитична, насколько Варе удалось её понять, не любит таких девушек, но почему-то только таких и берёт в личные служанки. Может быть, ей нравилось их ломать?
Сегодня в деревне тихо. Старухи ковыляют с вёдрами к колодцу. Старики слезли с печки, сидят на завалинке. Детишки голыми задами елозят по опустевшей дороге, копаются в пыли. Вот и все, кто остались. Обезлюдила деревня.
Вышла на луг, и настроение стало подниматься с каждым шагом. Какая красотища! Какая свежесть. Какое счастье жить на свете!
Ну и что, что трудно! Зато, оглядываясь на преодолённое, можно с гордостью сказать, я смогла. Не сдалась.
Вдалеке пестрело стадо коров. Вздохнула. Где же вы, Стёпка и Луша?
Вчерашний разговор с Глафирой Никитичной кое-что прояснил.
- Не знаю, где ты прячешь Агашку, да и не хочу знать, но завтра я её должна видеть вот в этой самой комнате.
- Хорошо, Глафира Никитична. Я постараюсь.
- Что значит, постараюсь? Ты за пособничество побегу крепостных не боишься предстать перед законом? Смотри, девка. Со мной шутки плохи. Не посмотрю, что ты мне родственница... Седьмая вода на киселе.
Старая помещица замолчала. Казалось, разговор на этом закончился. Но Глафира Никитична задумчиво продолжила, словно размышляя вслух:
- У этих... пропали... двое. Не хватало, чтобы и у меня разбежались.
- У Владимира Осиповича? - Варя оторвалась от шитья, посмотрела напряжённым взглядом на свою благодетельницу. Может, сейчас узнает что-нибудь о Луше и Стёпке.
- Да... Может, утонули. Куда им бежать? Это утонули, скорее всего. Владимир расстроен. Надо ему парочку крепостных подарить. Вот, приедет, пускай сам выберет, каких захочет.
На этом разговор закончился. Но Варя поняла, что Лушину записку больше никто не видел. Живы и Луша, и Стёпка. Ищут правду...
Вот и лес. Безоблачное настроение стало сменяться тревожными воспоминаниями. Всё же Варя - человек городской. И как она ночью здесь шла? Всего несколько недель назад, а кажется, что давно. Шла в неизвестность, не надеясь ни на что, в полном отчаянии.
Вот и поворот. Заросший, днём не пройдёшь мимо, - заметишь, несмотря на заросли, а вот ночью нужно знать это место.
Николай не знал. Но он мужчина, он не растерялся в трудной ситуации. Куда бы она отвезла Агашу без него?
К лачуге вышла не сразу, пришлось поплутать. Но через несколько минут показалась знакомая поляна. Дети!
Увидели её, смотрят настороженно. Варя и сама удивилась. В первый свой приход не было никаких признаков детей. Во второй день с утра бегала - то же. Но дети - это всегда хорошо.
Девочка побежала в избу. Наверное, предупредить о незваной гостье.
Варя не стала спешить, остановилась возле мальчика.
- Я за Агашей.
Мальчик промолчал, отвёл смущённый взгляд.
Вышла Агаша. Молча и медленно подошла к Варе. Не доходя пару шагов, остановилась.
- Вертаться надо? - спросила перепугано.
Варя не знала, как сказать. Конечно, вертаться. Вгляделась в милые черты.
Синяки прошли. На голове туго завязан платок до самых бровей. В широко раскрытых глазах плещется паника.
«Не хочет идти», - подумала Варя.
А кто бы захотел возвращаться туда, где едва не убили голыми руками и ногами. Били, и не было возможности защититься. Можно лишь прикрыть раскрытыми ладонями лицо и живот. Но что могут сделать ладони против ненависти, жестокости и вседозволенности?
Варя испытала соблазн рассказать Агаше, что её судьбой занимается Николай. Он хочет помочь, он может помочь. Но сдержалась. А вдруг не получится? Разочарование может разорвать сердце.
Вышел Несупа, сел на бревно, стал молча наблюдать.
Дети сели от старика с двух сторон.
Вдруг Агаша громко всхлипнула, бросилась к Несупе, упала на колени и зарыдала у него на груди. Старик ничего не сказал, лишь погладил девушку по голове. Дети вскочили и тоже стали неловко гладить Агашу по плечам и спине.
Варя опустила голову. Как горько. Слёзы катились по щекам и падали в траву.
Глава 85
- Дед, расскажи, как ты нас нашёл.
- Так вы лучше меня эту историю знаете.
- Неа, уже забыли чуть-чуть, - хитрила Аньша.
Захарка молчал, но с сестрой был полностью согласен. Смотрел на деда, и во взгляде легко читалось ожидание.
- Ну полезли на печку, раз уже все дела поделали. Там и расскажу.
Легли, как ложились все годы, с самого раннего детства. Дед посередине, Аньша по правую руку, где стена глухая, Захарка по левую, где между трубой и стеной было небольшое открытое пространство.
Раньше дети любили отсюда наблюдать. Чаще за дедом. Реже за людьми, которых дед с большой неохотой запускал в хату, если не было другого выхода. В таких случаях Аня и Захарка должны были затаиться, как мыши, чтобы их не заметили. Но чуть-чуть поднять головки и осторожно посмотреть было можно. На печи темно, снизу их не видать, если не высовываться, - дети проверяли.
Теперь уже большие. Всё чаще остаются одни в зимовье, всё реже залезают втроём на печь. Зимовье далеко отсюда, вёрст семь по едва заметным тропкам надо идти. Туда люди не ходят. Там лес совсем глухой. Зимовье дед построил, чтобы было куда спрятаться на первое время, если мать узнает про них и захочет забрать.
Но теперь она не сможет забрать, даже если захочет, потому что они выросли. Не пойдут. Но всё равно лучше, если она не узнает.
- Ну, значит, возвращаюсь я с охоты... - начал Несупа.
- На глухаря ходил, - подсказывает Аня.
- Да... А дело было зимой. Мороз, не скажу, чтобы крепкий, но подмораживал.
- Темнеть стало, - вновь подсказала деду Аня.
- Я потому и поспешал. Вдруг Дымок заскулил, шерсть дыбом, заметил кого-то. Я уж думал, волки. Ан нет. Лежит что-то в снегу. Тряпка, не тряпка, подхожу ближе, а это...
- Дети. Мы с Захаркой .
- Да, махонькие, видать только родились. Укутанные хорошо. В беличьи шубки. А следы вокруг свежие. Да и не пролежали бы дети на морозе долго. Я вас к себе за пазуху положил, прямо под рубаху к животу, а сам с Дымком по следу. Нагнали бабу быстро. Незнакомая. Теперь-то я её знаю. А тогда в лоб приставил ружьё, мол, признавайся, подлая тварь, для чего ты младенцев по лесу раскидываешь. Ну, она перепугалась, всё как на духу и рассказала. Что помещица Гружева детей народила и наказала выкинуть их, как щенков. Вот она наказ и выполнила.
- Отпустил ты её.
- Отпустил. А на что она нам сдалася? Нехай чешет своей дорогой. Сам в избу. Печку бегом растопил, а вас всё за пазухой держу. Вы и не пищали даже. Уже потом, когда в хате потеплело, вытащил. Ты, Аня, крепенькая была. А Захарка слабый-слабый. Не знаю, как и выжил...
- А тут другая беда...
- А тут другая беда, - послушно повторил Несупа за Аней. - Чем вас кормить - не знаю. Младенцев полагается молоком кормить. А у меня мясо было, крупа была, хлеб был, даже рыба вяленая была, а вот молоко не водилось. Это на следующий день я вас оставил на печке, а сам бегом в деревню козу покупать. Денег немного, да шкуру медвежью хорошую добавил, ещё что-то, теперь не помню. Привёл Белку безрогую. А в тот вечер не было ни козы, ни капли молока. А вы слабые, особенно Захар. Кормить сразу надо было, а то, пока молоко нашёл бы, помёрли...
Дед надолго замолчал, заново переживая давнюю тревогу.
- А тут бабка Нылка, - на этот раз Захарка подсказал.
- Да, - дед и теперь обрадовался давнишнему избавлению. - Пришла за травкой от кашля, Нылкин дед крепко тогда заболел. И эта Нылка молока целую бутыль принесла. Вот и думай! Словно кто её направил. Ну, я молоко взял, травы ей насыпал вволю, а сам на порог не пустил. Боялся, что вы заплачете, а она раструбит на всю округу. Но Нылка ничего, ждала на дворе, поклонилась, спасибо сказал. Я ей тоже сказал.
- Спасибо?
- Да. За молоко. Выручила она нас... Захарка долго болел. Уже не чаял его выходить. А положу вас рядом, он уцепится за твой палец, Аньша, и лежите вместе. Ты ему силу давала.
- Правда? - радовалась Аня. Этот момент в рассказе для неё был самым волнующим и радостным.
- Правда. Не дала ему пропасть.
- Потом уже он много раз мне не давал пропасть, - Аня любила справедливость.
- Да... Только к весне Захарка стал укрепляться. А с наступлением лета я понял - будет жить.
Глава 86
- Эй, малец! Поди сюда.
Ванятка оглянулся. Бричка, до этого мирно пылившая мимо по дороге, остановилась.
«Эти!», - узнал он помещиков, после встречи с которыми Матвеюшка пришёл в себя.
- Ты куда бежишь? В Дубравное? Садись, подвезём.
Ванятка остановился в раздумье. С чего это баре будут его подвозить?
- Садись, не бойся, спросить что-то надо.
Толстый Овчаков улыбнулся мясистым ртом. Худой длинный тоже приветливо растянул тонкие губы.
Ванятка полез в бричку.
- Садись вот тут, на верхнюю ступеньку. Да не бойся, не замараешь мне штаны. Ничего.
Поехали. Ванятка сидел, свесив ноги, готовый в любую минуту соскочить и дать стрекача. В своей ловкости он был уверен. А сел не для того, чтобы прокатиться - больно надо, и не для того, чтобы отвечать на вопросы Овчакова, а чтобы самому разведать, что это за люди такие.
- Ты откуда бежишь? - снова толстый.
- С покосного луга. Батька домой послал за косовищем.
- Сломал что ли свой?
- Ну да. Треснуло.
- Ну это хорошее дело - отцу помочь. Звать-то тебя как?
Ванятка назвался.
- А всех ли ты в своей деревне знаешь?
- Ну-у... Может, и не всех. Маленькие, которые родятся, тех не знаю.
- Ну, маленьких можно и не знать. Они пока ничем не заслужили, чтобы про них молва ходила. А вот постарше которые, тех полагается знать. Верно?
- Верно, - не совсем уверенно подтвердил Ванятка.
- Много ли парней, лет восемнадцати-девятнадцати, в деревне?
«Матвей!» - Ванятка постарался не дрогнуть и не измениться в лице.
- Много или не много, а человек, может, двадцать наберётся.
- Вот ты мне называй, а я считать буду.
Это уже Ванятке совсем не понравилось. Но он всё же начал:
- Петька Косой, Васька Кочерыжка...
- Постой, постой. Это кто такой Петька Косой?
- Ну, в крайней хате живёт. От леса. - Ванятка посмотрел на Овчакова. Тот внимательно слушал. Пришлось продолжать. - Женился он ещё недавно на Дуське. Которая толстая. А работает на скотном дворе. Или куда ещё пошлют.
- А отчего же он Косой?
- Не знаю. Глаза, вроде, целы.
- А хата его богатая?
- Да нет, набекрень стоит.
- А сам-то Петька весёлый парень будет? Может, хвастался чем?
- Петька? Хвастался, что Дуська вкусно пироги печёт. Я слышал. С грибами. А сам он не шибко весёлый.
- Ага. Ладно. Кто там дальше? Васька какой-то...
- Кочерыжка...
Краем глаза Ванятка заметил, как лошадки, повинуясь управлению длинного, замедлили ход. И пока ехали до Дубравного, Ванятка успел рассказать почти про всех парней.
- Ну, Андрей ещё.
- Какой Андрей?
- Что конюхом служит у барыни. Мать его - тётка Акулина.
- А знаем его. А ещё кто?
- Больше, вроде, нету. Есть, которые старше. Мужики уже. Про них говорить?
- Нет. А, может, ты про кого забыл?
Ванятка прищурил глаза, демонстрируя мысленный поиск подходящих по возрасту парней.
- Не, больше нету.
- Ну ладно.
Ванятка затих. Прислушался.
- Что-то не похоже ни на кого.
- Пропало пропадом наше счастье. Мимо пальцев просыпалось. А всё ты, дурак, «спрячем до времени, узнают, поймают». Вот и спрятали.
- Да как же, Вась? Прошка раненый на руках умирал, до того разве было, а ты...
- Не зови меня Васька. Сколько раз говорить. Ладно. Теперь надо жениться. Глафирины деньги, считай - Прошкины деньги, должны к нам вернуться. Брат жизни не пожалел, а всё Глафире досталось. Несправедливо...
- Тихо... - по образовавшейся напряжённой паузе Ванятка понял, что обратили внимание на него. Так и есть:
- А ну, малый, пешочком пробегись. А то, небось, растрясся весь на телеге. Брысь давай.
Ванятка ловко спрыгнул.
И не поблагодарив, молча дождался пока бричка проедет дале. Потом и сам следом побежал.
Глава 87
Соня сидела на скамейке, которую по её же просьбе поставили в конце аллеи парка, и печально смотрела на мирно текущую в зелёную даль реку.
Здесь, на вольном пространстве, где свободой дышало и небо, и земля, она остро ощущала свою несвободу. Но куда бы ни шла, легче не становилось. От себя никуда не деться. Так люди говорят. И свой душевный ад приходилось носить всюду.
Как быстро жизнь закрутила её и загнала в какую-то ловушку. И выход теперь один - под венец.
Об этом мечтала давно. И жених ей представлялся чем-то похожим на Дмитрия Сергеевича. Сбылась мечта. Почти сбылась. Осталось совсем немного.
Почему же с приближением этого события всё холодеет, и в душу змеёй заползает тоска?
Простят ли её родители? Она надеялась на это. Увидят, что она счастлива, и сменят гнев на милость.
Но вот станет ли она счастливой?
Как-то недавно ей показалось, что под улыбкой Дмитрия, под его красивым лицом, проступает что-то другое. Неприятное.
Соня в тот миг испуганно подумала, что, может, это первые признаки старения. Но, чтобы это не было, теперь она не могла забыть то, проступающее, отвратительное. И красивая внешность её жениха стала казалась маской, которая вот-вот спадёт.
А то, что скрывала его сущность, тёмными сомнениями подступало в её сознание, но она испуганно гнала их. Потому что поздно. Поздно разбираться в его характере, поздно менять решение. Она как-то внезапно и быстро опоздала. И теперь её судьбу несёт стремительный поток. Куда? Замуж? Или в омут? Или это одно и то же?
- Давайте повременим. Ещё немного, - умоляла она его вчера.
- Жестоко так играть человеческим сердцем. Всё уже готово, и назад пути нет.
- Но мне страшно.
- Вам нечего бояться.
- Но маменька... - Соня пыталась вызвать жалость. Если не к себе, её, подразумевалось, незачем жалеть, то к кому-нибудь другому.
