- Поедем. Только пусть твой возничий побудет у нас пока, а мы с тобой отправимся вдвоём.
- И по дороге я тебе всё-всё расскажу.
- Подумать только, один единый денёк не дотянула старая карга. Сейчас бы полным хозяином был.
- Да... Не повезло. Ты знаешь, Вась, тревожно мне в последнее время. Как будто меч над головой висит и вот-вот шибанёт.
- Какой ещё меч? Пустое думаешь. Я вот остался ни с чем. Вот о чём моя голова болит. Положение не завидное, мошна пустая.
- Да дам я тебе что-нибудь.
- Что-нибудь мне не поможет. Надо дела поправлять женитьбой. Искать ещё какую-нибудь Глафиру. Только уже не в ваших краях. Здесь в ближайшее время мне ловить нечего.
- Ну да. Если только не на той девке, что сестру отравила.
- Горобец?
- Сам подумай, такая слава про неё пошла, что вряд ли ей жених светит. Вот и клюнут теперь Горобцы лишь бы на кого. А семья богатая, приданым девку не обидят.
- Ты думаешь? И как это будет выглядеть? Только что собирался жениться на одной - не получилось, и тут же нашёл другую?
- А тебе какая разница, как это будет выглядеть? Ты ещё скажи, что мнение света для тебя значение имеет.
- Нет... Мне-то всё равно, а что Горобцы?
- У Горобцов такая слава, что хоть завтра под венец, лишь бы прикрыть позор.
- А что? Может, и вправду?
Клим Васильевич закусил губу в раздумье, потом спохватился:
- А не траванёт меня эта девка?
- Да ну, что она, совсем забесится что ли? - покачал головой Афанасий Петрович, но поглядев в кругло-перепуганные глаза брата, не выдержал и захохотал.
Сватовство было быстрым, деловым и без лишних эмоций. В приданое Горобцы жаловали небольшую деревеньку - десяток дворов и сумму - чуть побольше.
Клим Васильевич в ответ расписал свои векселя и ценные бумаги. Но Горобцы особо не слушали. Языком молоть - не мешки ворочать. В другое время всё проверили бы, да сейчас не другое время. Дочка пристроена будет - и на том спасибо.
Маша сидела тут же. Молчала. Прошло то время, когда её слова что-то значили в семье.
Венчаться решено было скромно, в присутствии своих, без последующего празднования, а потом сразу же ехать в свою деревню и строить там дальнейшую жизнь.
Осталось назначить время.
- Не раньше, чем... решиться... с Глафирой Никитичной, - таковы были единственные слова Маши.
Все молча согласились с ней.
Луша и Стёпка робко поднимались по мраморной лестнице. Ещё бы! Заробеешь тут. Каждый шаг эхом разносился по дворцу. Поэтому старались идти на носочках, чтобы каблуками звонко не топать. Новыми...
Новые сапожки. Новый сарафан у Луши - загляденье. Красный, с узорами, красная лента в косе. Белоснежная рубаха. Стёпка такой же нарядный.
Перед выходом глянули в зеркало - сердце замерло. У Луши - точно. Посмотрели друг на друга, смутились, отвели стыдливо глаза. Какими-то большими показались.
Накануне Андрей Денисович долго напутствовал ребят, что говорить да как кланяться. Но разве предвидишь все вопросы императрицы1?
Главное, учил господин Маслов, вы пришли не жаловаться на своего помещика, а спросить совета, как быть. Вы православные, ваша совесть обличает действия барина, не разрешает соглашаться с ним. Вот и не понимаете, что делать. А кто лучше объяснит, как не царица, которая самолично пишет указы и защищает христианскую веру?
Стёпка и Луша согласно кивали. Они и сами так думали, только сказать красиво не могли, теперь старались запомнить слова.
А теперь эти красивые слова вываливались из головы с каждым пройденным шагом.
Когда бабушка Луше рассказывала сказки про дворцы, сверкающие драгоценными камнями, она представляла себе всё не так. А теперь смотрит - не налюбуется. Стены золочёные, в узорах. На потолке картины. Пол блестящий и гладкий, словно лёд. Если бы она здесь была одна, то попробовала бы прокатиться. Но теперь только смотрит. А какая чистота! Неужели здесь люди живут? Они, должно быть, какие-то особенные. Наверное, есть люди обычные, как она, со всеми стыдными потребностями, а есть другие. У них кровь не красная, а голубая. Это она слышала. И ещё они никогда не делают чего-то грубого, как она и животные. Может, и правильно, что она крепостная, потому что в таких покоях ей точно не место. Сердце замирает холодком.
Стёпка несёт свой альбом. Это опять же Маслов наказал. Но и Стёпке не по себе. Тут кругом такая красота, а он со своими картинками - телятами да васильками. Но теперь уже некуда альбом деть. Неловко сунул под мышку.
Остановились. Ждут чего-то. Стёпка тихонько подошёл к картине на стене.
- Господин Маслов, проходите.
Им! Сердце дрогнуло куда-то к ногам, и они стали ватными. Но пошли следом за Андреем Денисовичем.
Царицу, в окружении дам и господ, толком не рассмотрели. Уже после делились впечатлениями. Лицо мягкое, белое, румяное. Волосы высокие. Платье, что копна, только лазоревое. В руках палка какая-то.
Разом вспомнили, что делать, поклонились в пояс. Выпрямились, стали прямо, словно свечи. Что дальше - из головы вон.
- Значит это и есть - отважные крестьянские дети, что из самой Орловской губернии пожаловали чуть ли не пешком, чтобы посмотреть на свою императрицу? Хороши.
Вокруг раздалось множество негромких голосов. Луша разобрала: «Прелестная... куколка... настоящий Дионис...»
То, что эти слова относятся к ним, она и не сообразила. И не поверила, когда Маслов об этом после сказал.
- Наслышаны мы в последнее время про ваш уезд. Прогремела слава, докатилась до Санкт-Петербурга.
Маслов удивился, но виду не подал. Что такое? До него не докатилась. Но сейчас не время выяснять.
- Говорите, - повелела царица.
И Луша поняла, что язык у неё отнялся. Всё! Ехали, ехали и приехали.
- Ваше Императорское Величество, - вдруг раздался Стёпкин голос. Луша задрожала. - Мы с Лушей добирались несколько недель, чтобы спросить, как нам быть. Мы крепостные крестьяне. Я уже работаю на барина, Луша пока нет.
«Откуда у Стёпки столько смелости?»
- Но и она будет работать. Куда же деваться, коли судьба такая? Но трогать её - есть такая власть у барина?
Молчание. Полное.
«Сейчас выгонят. Или в тюрьму посадят».
- Вот мы и пришли узнать, - пояснил вдогонку Стёпка.
- Дерзко. Что же вам никто не подсказал из тех, кто ближе к дому? В Орловской губернии нашлись бы советники.
- Мы бы не поверили, - голос Стёпки теперь был тих. - Если бы там сказали, что барин может её трогать, мы бы пошли дальше.
- Ну что же. Мой ответ таков. Есть Божии заповеди, и они превыше всего. В церковь ходите?
- Да... Редко.
- Вот и изучайте заповеди. И живите по ним. А в ваши края отправлена следственная комиссия. И теперь там ведётся расследование.
«Что-то вообще непонятное».
- Что же ты в руках держишь?
- Я рисую картинки...
- Любопытно.
- Неси! Неси! Покажи! - раздались негромкие подсказки со всех сторон.
Стёпка подошёл чуть ближе, раскрыл альбом, пролистал несколько страниц.
- Недурно. Покажешь работы господину Бецкому. Прощайте, гости из Орловской губернии.
Царица повернулась. Пошла. Следом за ней отправились нарядные дамы и господа. Некоторые из них подходили к ребятам, весело подмигивали Стёпке и легко щипали щёчку Луши вкусно пахнущими пальчиками.
«И что? Всё? Так как же нам дальше быть? Ничего не поняла. Может, Стёпка понял?»
_________
1Пусть простят меня историки, сама Екатерина и неравнодушные люди, что я так легко вставляю имя российской императрицы в своё произведение. Но ничего плохого я про неё не напишу, хотя бы по той причине, что ничего плохого я про неё не знаю. А что касается интересующего меня вопроса о крепостном праве, то по тем источникам, немногочисленное количество которых я изучила, мой вывод следующий: Екатерина желала бы облегчить участь крепостных, что-то предпринимала в этом отношении, но против неё была огромная сила - несогласное дворянство в своём большинстве. Слишком сладко было многим из них ничего не делая, получать блага. И императрица оставила эту проблему неразрешённой.
Маняша несмело вошла в свой двор. Постояла... Думала, что уже никогда не вернётся. Но не прошло и месяца - как снова здесь.
Месяц... А сколько всего произошло. Вздохнула. Хватит об этом. Устала. До тошноты переживала и пережёвывала. Теперь надо начинать жить. Не с чиста и не с нова, этак не получится - вся обляпанная, а просто жить.
Увидела отцов топор - в углу валялся. Не часто он брал его в руки. Теперь уже никогда не возьмёт. Заплакала горько по отцу и матери. Нет их больше на белом свете. Но и слёзы были недолги. Хватит, вытерла мокрые щёки ладонью.
Заглянула в сараи. Нет коровы. То ли вообще нет, то ли в стаде - неясно. Сердце холодом ожгло. Если не сохранили корову, худо будет.
Свинья хрюкает в закутке. Траву обглоданную пятачком перебирает. Рядом копошатся мелкие поросята. Свинья - это хорошо, но главное - корова.
Пора... Страшилась заглянуть в хату. Что увидит? Потому что и корова, и свинья главные и важные до тех пор, пока есть дети. А детям надо есть. А без детей всё теряет смысл. Становится пустым.
Скрипнула дверью...
Не лежанке сидели мал-мала. Нютка мыла Митьку в кадке на полу. Целы... Глазки распахнули навстречу. Смотрят и не верят. Или не узнают?
- Маняша! - закричали разом, затопали, потянули навстречу руки. Обнять, подержаться, схватить, чтобы больше никуда не ушла.
Позади всех ковылял Митька, оставляя за собой мокрую полосу.
Рыдания сотрясают. Но нет! Держаться. Не реветь. И так слишком много слёз видели эти дети. Хватит.
- Соскучились? - спросила, изображая радость. - Я же обещала прийти.
- А ты больше не уйдёшь?
- Никогда! Всё, находилась. Теперь буду только с вами.
Долго не могли успокоиться, разомкнуть объятия.
- Вы чего такие чумазые? - пробежала пальцами по детским носам и щекам.
Заулыбались белозубыми ртами.
Оглянулась чуть растерянно: с чего начать?
А чего теряться-то в своей хате? Известно с чего: с печки да с каши.
- Так, Нютка, веди пока мал-малу во двор играть.
На дымок потянулись люди.
Перво-наперво пришла старая бабушка-соседка. Принесла каравай тёплого хлеба.
- Это ты вовремя, - порадовалась Маняша. - Заходи.
- Не прогонишь? - спросила с порога.
- С чего бы? - удивилась молодая хозяйка.
- Да матка твоя во двор нас не пускала. Кричала, что мы на неё порчу наслали.
Маняша нахмурилась. Но что теперь говорить об этом!
- Не прогоню. Рада тебя видеть. Луша вернулась?
- Нет, Маня. Уж и я сомневаться стала, увижу ли.
После обеда заскрипели колёса телеги и остановились под окном. Маняша выглянула – сельский староста, дед Василий.
- Вот, девка, мир выделил тебе мешок муки на первое время. Есть куда припрятать, чтобы мыши не сожрали?
- Не знаю... Смотреть надо.
- Ладно, пришлю человека - поможет.
Оказалось, и присылать не надо. Сам приехал. Целый воз дров привёз.
- Здорово, Панкрат.
- О, Василий Иваныч, и ты тут? Маньша, куда брёвна скинуть? Иди покажи.
- Что за брёвна? - поинтересовался дед.
- Да это я старый сарай сломал, вот и дрова им будут на зиму. А себе-то я заготовил. Хватит всем. Вынеси попить, Мань.
Хорошо, что осталась вода на дне ведра.
Напоила Панкрата, схватила вёдра и бегом к колодцу.
Барин... Сердце чуть не оборвалось.
Владимир Осипович увидел стройную девку, решил прогарцевать мимо, пугнуть чуток, едва задев. Но... узнал.
- Манька! А говорили, что ты утопилась.
- Не, барин, живая.
- Тебе, паскуде, я обещал устроить хорошую жизнь! - осенило воспоминание.
- За что? - блеснули притворным удивлением глаза.
И правда, за что? Стоял разинув рот, думал. В голове неясное мельтешение, никак не может ухватиться за что-нибудь.
- Это, наверное, не мне, Владимир Осипович, - рискнула, глядя на его слегка обалдевшее лицо.
- И то правда. Слышь, Мань, может, придёшь сегодня? - махнул рукой в сторону дома на берегу.
- Так я же старая уже, барин!
- А-а-а. Ну иди, - повернул коня, запылил дальше.
Поздно вечером, когда сытые и чистые мал-мала довольно сопели на полатях, а Нютка изо всех сил старалась держать открытыми слипающиеся глаза, в дверь постучала ещё одна, нагруженная корзинами, гостья. Соня.
Скинула в угол. Выпрямилась. Молча посмотрела на хозяйку. Молчала и Маняша.
- Чаем не угостишь?
Маня смутилась сначала, бросила взгляд на глиняные кособокие кружки, но потом...
- Из липового цвету ладно будет?
- Ладно. Я и сахару принесла, - кивнула в сторону корзин.
До позднего вечера сидели, говорили. И чай душистый липовый этому тоже поспособствовал.
- Вину чувствую перед тобой... и сама не понимаю, в чём причина...
- София Павловна, лежала я в лачуге Несупы, рассматривала стенку, и тоже искала вину. Сначала много виноватых находилось. И отец, и мать, и барин, и барыня, и жизнь, и судьба. Потом и сама себе в конце очереди привиделась. И привиделась ещё подружка Луша, взяла меня за руку из дальнего края виноватых и поставила впереди. Чего ходить, искать вину где-то? Вот я так теперь рассуждаю: неужели у меня не было другого пути, кроме как поддаться? Тогда казалось, что не было. Но Луша вразумила... есть.
Помолчали.
- Проживёте?
- Не пропадём, София Павловна. Одна бы пропала, а с людьми - нет.
- Попался, щенок, - наконец Лютый добрался до давно желанного уха Ванятки и теперь так его скрутил, что внутри что-то затрещало.
«Оторвёт», - понял Ванятка и приподнялся на-цыпочки, чтобы облегчить участь бедного уха. Но и управляющий знал, как нанести максимальный вред, потянул вверх изо всех сил и потащил Ванятку в сторону сарая. У того ноги не при каждом шаге касались земли, боль была адская, воображение рисовало последнюю ниточку, связывающую ухо с головой, но молчал.
«Всё!», - Ванятка никогда не сдавался, стараясь вывернуться из любых ситуаций, но из этой вывернуться можно было только лишившись немаловажной части тела.
- Эй, мужик, ты чего?
Послышался смутно-знакомый голос. Лютый обернулся, разворачивая и Ванятку.
- Ты за что его так? - Овчаков.
- Нахалюга, барин. Крутится на хозяйском дворе, потом топоры да гвозди пропадают.
- Топоры да гвозди ложить надо на место, тогда и пропадать не будут. Пусти.
Лютый чуть ослабил хватку, но не разжал руку. Жалко упускать. Когда следующий раз попадётся?
- Отпусти, кому говорю, - в голосе Овчакова послышались стальные нотки.
Лютый с неохотой разжал пальцы. Всё же друг жениха недожениного и приятель самой помещицы. А кто знает, чем свадебное дело закончится, может, всё повернётся назад.
А Ванятки уже и след простыл. Ухо, правда, не так быстро простыло. Но, к счастью, не оторвалось.
- Да надоели эти гаврики, как скажи им здесь мёдом намазано, - управляющий попытался ещё раз донести свою позицию и пошёл дальше ни с чем.
Афанасий Петрович тоже продолжил свой путь. И судя по тяжёлым шагам, был он нелёгким. Помещик медленно поднялся на высокие ступеньки крыльца. Может, это его последний визит к Глафире Никитичне. И это его долг. Всё же столько лет рядышком даром не прошли, и душа его тоже тосковала. Хоть и не признавался брату, наоборот, хорохорился, но не с братом они последние десять лет наливочку распивали, а с Глафирой.
- Проходите, барин, - позвала горничная. - Барыня в сознании и хочет вас видеть.
Глафира Никитична закивала часто головой, когда ей служанка доложила о посетителе.
- И по дороге я тебе всё-всё расскажу.
Глава 141
- Подумать только, один единый денёк не дотянула старая карга. Сейчас бы полным хозяином был.
- Да... Не повезло. Ты знаешь, Вась, тревожно мне в последнее время. Как будто меч над головой висит и вот-вот шибанёт.
- Какой ещё меч? Пустое думаешь. Я вот остался ни с чем. Вот о чём моя голова болит. Положение не завидное, мошна пустая.
- Да дам я тебе что-нибудь.
- Что-нибудь мне не поможет. Надо дела поправлять женитьбой. Искать ещё какую-нибудь Глафиру. Только уже не в ваших краях. Здесь в ближайшее время мне ловить нечего.
- Ну да. Если только не на той девке, что сестру отравила.
- Горобец?
- Сам подумай, такая слава про неё пошла, что вряд ли ей жених светит. Вот и клюнут теперь Горобцы лишь бы на кого. А семья богатая, приданым девку не обидят.
- Ты думаешь? И как это будет выглядеть? Только что собирался жениться на одной - не получилось, и тут же нашёл другую?
- А тебе какая разница, как это будет выглядеть? Ты ещё скажи, что мнение света для тебя значение имеет.
- Нет... Мне-то всё равно, а что Горобцы?
- У Горобцов такая слава, что хоть завтра под венец, лишь бы прикрыть позор.
- А что? Может, и вправду?
Клим Васильевич закусил губу в раздумье, потом спохватился:
- А не траванёт меня эта девка?
- Да ну, что она, совсем забесится что ли? - покачал головой Афанасий Петрович, но поглядев в кругло-перепуганные глаза брата, не выдержал и захохотал.
Сватовство было быстрым, деловым и без лишних эмоций. В приданое Горобцы жаловали небольшую деревеньку - десяток дворов и сумму - чуть побольше.
Клим Васильевич в ответ расписал свои векселя и ценные бумаги. Но Горобцы особо не слушали. Языком молоть - не мешки ворочать. В другое время всё проверили бы, да сейчас не другое время. Дочка пристроена будет - и на том спасибо.
Маша сидела тут же. Молчала. Прошло то время, когда её слова что-то значили в семье.
Венчаться решено было скромно, в присутствии своих, без последующего празднования, а потом сразу же ехать в свою деревню и строить там дальнейшую жизнь.
Осталось назначить время.
- Не раньше, чем... решиться... с Глафирой Никитичной, - таковы были единственные слова Маши.
Все молча согласились с ней.
Глава 142
Луша и Стёпка робко поднимались по мраморной лестнице. Ещё бы! Заробеешь тут. Каждый шаг эхом разносился по дворцу. Поэтому старались идти на носочках, чтобы каблуками звонко не топать. Новыми...
Новые сапожки. Новый сарафан у Луши - загляденье. Красный, с узорами, красная лента в косе. Белоснежная рубаха. Стёпка такой же нарядный.
Перед выходом глянули в зеркало - сердце замерло. У Луши - точно. Посмотрели друг на друга, смутились, отвели стыдливо глаза. Какими-то большими показались.
Накануне Андрей Денисович долго напутствовал ребят, что говорить да как кланяться. Но разве предвидишь все вопросы императрицы1?
Главное, учил господин Маслов, вы пришли не жаловаться на своего помещика, а спросить совета, как быть. Вы православные, ваша совесть обличает действия барина, не разрешает соглашаться с ним. Вот и не понимаете, что делать. А кто лучше объяснит, как не царица, которая самолично пишет указы и защищает христианскую веру?
Стёпка и Луша согласно кивали. Они и сами так думали, только сказать красиво не могли, теперь старались запомнить слова.
А теперь эти красивые слова вываливались из головы с каждым пройденным шагом.
Когда бабушка Луше рассказывала сказки про дворцы, сверкающие драгоценными камнями, она представляла себе всё не так. А теперь смотрит - не налюбуется. Стены золочёные, в узорах. На потолке картины. Пол блестящий и гладкий, словно лёд. Если бы она здесь была одна, то попробовала бы прокатиться. Но теперь только смотрит. А какая чистота! Неужели здесь люди живут? Они, должно быть, какие-то особенные. Наверное, есть люди обычные, как она, со всеми стыдными потребностями, а есть другие. У них кровь не красная, а голубая. Это она слышала. И ещё они никогда не делают чего-то грубого, как она и животные. Может, и правильно, что она крепостная, потому что в таких покоях ей точно не место. Сердце замирает холодком.
Стёпка несёт свой альбом. Это опять же Маслов наказал. Но и Стёпке не по себе. Тут кругом такая красота, а он со своими картинками - телятами да васильками. Но теперь уже некуда альбом деть. Неловко сунул под мышку.
Остановились. Ждут чего-то. Стёпка тихонько подошёл к картине на стене.
- Господин Маслов, проходите.
Им! Сердце дрогнуло куда-то к ногам, и они стали ватными. Но пошли следом за Андреем Денисовичем.
Царицу, в окружении дам и господ, толком не рассмотрели. Уже после делились впечатлениями. Лицо мягкое, белое, румяное. Волосы высокие. Платье, что копна, только лазоревое. В руках палка какая-то.
Разом вспомнили, что делать, поклонились в пояс. Выпрямились, стали прямо, словно свечи. Что дальше - из головы вон.
- Значит это и есть - отважные крестьянские дети, что из самой Орловской губернии пожаловали чуть ли не пешком, чтобы посмотреть на свою императрицу? Хороши.
Вокруг раздалось множество негромких голосов. Луша разобрала: «Прелестная... куколка... настоящий Дионис...»
То, что эти слова относятся к ним, она и не сообразила. И не поверила, когда Маслов об этом после сказал.
- Наслышаны мы в последнее время про ваш уезд. Прогремела слава, докатилась до Санкт-Петербурга.
Маслов удивился, но виду не подал. Что такое? До него не докатилась. Но сейчас не время выяснять.
- Говорите, - повелела царица.
И Луша поняла, что язык у неё отнялся. Всё! Ехали, ехали и приехали.
- Ваше Императорское Величество, - вдруг раздался Стёпкин голос. Луша задрожала. - Мы с Лушей добирались несколько недель, чтобы спросить, как нам быть. Мы крепостные крестьяне. Я уже работаю на барина, Луша пока нет.
«Откуда у Стёпки столько смелости?»
- Но и она будет работать. Куда же деваться, коли судьба такая? Но трогать её - есть такая власть у барина?
Молчание. Полное.
«Сейчас выгонят. Или в тюрьму посадят».
- Вот мы и пришли узнать, - пояснил вдогонку Стёпка.
- Дерзко. Что же вам никто не подсказал из тех, кто ближе к дому? В Орловской губернии нашлись бы советники.
- Мы бы не поверили, - голос Стёпки теперь был тих. - Если бы там сказали, что барин может её трогать, мы бы пошли дальше.
- Ну что же. Мой ответ таков. Есть Божии заповеди, и они превыше всего. В церковь ходите?
- Да... Редко.
- Вот и изучайте заповеди. И живите по ним. А в ваши края отправлена следственная комиссия. И теперь там ведётся расследование.
«Что-то вообще непонятное».
- Что же ты в руках держишь?
- Я рисую картинки...
- Любопытно.
- Неси! Неси! Покажи! - раздались негромкие подсказки со всех сторон.
Стёпка подошёл чуть ближе, раскрыл альбом, пролистал несколько страниц.
- Недурно. Покажешь работы господину Бецкому. Прощайте, гости из Орловской губернии.
Царица повернулась. Пошла. Следом за ней отправились нарядные дамы и господа. Некоторые из них подходили к ребятам, весело подмигивали Стёпке и легко щипали щёчку Луши вкусно пахнущими пальчиками.
«И что? Всё? Так как же нам дальше быть? Ничего не поняла. Может, Стёпка понял?»
_________
1Пусть простят меня историки, сама Екатерина и неравнодушные люди, что я так легко вставляю имя российской императрицы в своё произведение. Но ничего плохого я про неё не напишу, хотя бы по той причине, что ничего плохого я про неё не знаю. А что касается интересующего меня вопроса о крепостном праве, то по тем источникам, немногочисленное количество которых я изучила, мой вывод следующий: Екатерина желала бы облегчить участь крепостных, что-то предпринимала в этом отношении, но против неё была огромная сила - несогласное дворянство в своём большинстве. Слишком сладко было многим из них ничего не делая, получать блага. И императрица оставила эту проблему неразрешённой.
Глава 143
Маняша несмело вошла в свой двор. Постояла... Думала, что уже никогда не вернётся. Но не прошло и месяца - как снова здесь.
Месяц... А сколько всего произошло. Вздохнула. Хватит об этом. Устала. До тошноты переживала и пережёвывала. Теперь надо начинать жить. Не с чиста и не с нова, этак не получится - вся обляпанная, а просто жить.
Увидела отцов топор - в углу валялся. Не часто он брал его в руки. Теперь уже никогда не возьмёт. Заплакала горько по отцу и матери. Нет их больше на белом свете. Но и слёзы были недолги. Хватит, вытерла мокрые щёки ладонью.
Заглянула в сараи. Нет коровы. То ли вообще нет, то ли в стаде - неясно. Сердце холодом ожгло. Если не сохранили корову, худо будет.
Свинья хрюкает в закутке. Траву обглоданную пятачком перебирает. Рядом копошатся мелкие поросята. Свинья - это хорошо, но главное - корова.
Пора... Страшилась заглянуть в хату. Что увидит? Потому что и корова, и свинья главные и важные до тех пор, пока есть дети. А детям надо есть. А без детей всё теряет смысл. Становится пустым.
Скрипнула дверью...
Не лежанке сидели мал-мала. Нютка мыла Митьку в кадке на полу. Целы... Глазки распахнули навстречу. Смотрят и не верят. Или не узнают?
- Маняша! - закричали разом, затопали, потянули навстречу руки. Обнять, подержаться, схватить, чтобы больше никуда не ушла.
Позади всех ковылял Митька, оставляя за собой мокрую полосу.
Рыдания сотрясают. Но нет! Держаться. Не реветь. И так слишком много слёз видели эти дети. Хватит.
- Соскучились? - спросила, изображая радость. - Я же обещала прийти.
- А ты больше не уйдёшь?
- Никогда! Всё, находилась. Теперь буду только с вами.
Долго не могли успокоиться, разомкнуть объятия.
- Вы чего такие чумазые? - пробежала пальцами по детским носам и щекам.
Заулыбались белозубыми ртами.
Оглянулась чуть растерянно: с чего начать?
А чего теряться-то в своей хате? Известно с чего: с печки да с каши.
- Так, Нютка, веди пока мал-малу во двор играть.
На дымок потянулись люди.
Перво-наперво пришла старая бабушка-соседка. Принесла каравай тёплого хлеба.
- Это ты вовремя, - порадовалась Маняша. - Заходи.
- Не прогонишь? - спросила с порога.
- С чего бы? - удивилась молодая хозяйка.
- Да матка твоя во двор нас не пускала. Кричала, что мы на неё порчу наслали.
Маняша нахмурилась. Но что теперь говорить об этом!
- Не прогоню. Рада тебя видеть. Луша вернулась?
- Нет, Маня. Уж и я сомневаться стала, увижу ли.
После обеда заскрипели колёса телеги и остановились под окном. Маняша выглянула – сельский староста, дед Василий.
- Вот, девка, мир выделил тебе мешок муки на первое время. Есть куда припрятать, чтобы мыши не сожрали?
- Не знаю... Смотреть надо.
- Ладно, пришлю человека - поможет.
Оказалось, и присылать не надо. Сам приехал. Целый воз дров привёз.
- Здорово, Панкрат.
- О, Василий Иваныч, и ты тут? Маньша, куда брёвна скинуть? Иди покажи.
- Что за брёвна? - поинтересовался дед.
- Да это я старый сарай сломал, вот и дрова им будут на зиму. А себе-то я заготовил. Хватит всем. Вынеси попить, Мань.
Хорошо, что осталась вода на дне ведра.
Напоила Панкрата, схватила вёдра и бегом к колодцу.
Барин... Сердце чуть не оборвалось.
Владимир Осипович увидел стройную девку, решил прогарцевать мимо, пугнуть чуток, едва задев. Но... узнал.
- Манька! А говорили, что ты утопилась.
- Не, барин, живая.
- Тебе, паскуде, я обещал устроить хорошую жизнь! - осенило воспоминание.
- За что? - блеснули притворным удивлением глаза.
И правда, за что? Стоял разинув рот, думал. В голове неясное мельтешение, никак не может ухватиться за что-нибудь.
- Это, наверное, не мне, Владимир Осипович, - рискнула, глядя на его слегка обалдевшее лицо.
- И то правда. Слышь, Мань, может, придёшь сегодня? - махнул рукой в сторону дома на берегу.
- Так я же старая уже, барин!
- А-а-а. Ну иди, - повернул коня, запылил дальше.
Поздно вечером, когда сытые и чистые мал-мала довольно сопели на полатях, а Нютка изо всех сил старалась держать открытыми слипающиеся глаза, в дверь постучала ещё одна, нагруженная корзинами, гостья. Соня.
Скинула в угол. Выпрямилась. Молча посмотрела на хозяйку. Молчала и Маняша.
- Чаем не угостишь?
Маня смутилась сначала, бросила взгляд на глиняные кособокие кружки, но потом...
- Из липового цвету ладно будет?
- Ладно. Я и сахару принесла, - кивнула в сторону корзин.
До позднего вечера сидели, говорили. И чай душистый липовый этому тоже поспособствовал.
- Вину чувствую перед тобой... и сама не понимаю, в чём причина...
- София Павловна, лежала я в лачуге Несупы, рассматривала стенку, и тоже искала вину. Сначала много виноватых находилось. И отец, и мать, и барин, и барыня, и жизнь, и судьба. Потом и сама себе в конце очереди привиделась. И привиделась ещё подружка Луша, взяла меня за руку из дальнего края виноватых и поставила впереди. Чего ходить, искать вину где-то? Вот я так теперь рассуждаю: неужели у меня не было другого пути, кроме как поддаться? Тогда казалось, что не было. Но Луша вразумила... есть.
Помолчали.
- Проживёте?
- Не пропадём, София Павловна. Одна бы пропала, а с людьми - нет.
Глава 144
- Попался, щенок, - наконец Лютый добрался до давно желанного уха Ванятки и теперь так его скрутил, что внутри что-то затрещало.
«Оторвёт», - понял Ванятка и приподнялся на-цыпочки, чтобы облегчить участь бедного уха. Но и управляющий знал, как нанести максимальный вред, потянул вверх изо всех сил и потащил Ванятку в сторону сарая. У того ноги не при каждом шаге касались земли, боль была адская, воображение рисовало последнюю ниточку, связывающую ухо с головой, но молчал.
«Всё!», - Ванятка никогда не сдавался, стараясь вывернуться из любых ситуаций, но из этой вывернуться можно было только лишившись немаловажной части тела.
- Эй, мужик, ты чего?
Послышался смутно-знакомый голос. Лютый обернулся, разворачивая и Ванятку.
- Ты за что его так? - Овчаков.
- Нахалюга, барин. Крутится на хозяйском дворе, потом топоры да гвозди пропадают.
- Топоры да гвозди ложить надо на место, тогда и пропадать не будут. Пусти.
Лютый чуть ослабил хватку, но не разжал руку. Жалко упускать. Когда следующий раз попадётся?
- Отпусти, кому говорю, - в голосе Овчакова послышались стальные нотки.
Лютый с неохотой разжал пальцы. Всё же друг жениха недожениного и приятель самой помещицы. А кто знает, чем свадебное дело закончится, может, всё повернётся назад.
А Ванятки уже и след простыл. Ухо, правда, не так быстро простыло. Но, к счастью, не оторвалось.
- Да надоели эти гаврики, как скажи им здесь мёдом намазано, - управляющий попытался ещё раз донести свою позицию и пошёл дальше ни с чем.
Афанасий Петрович тоже продолжил свой путь. И судя по тяжёлым шагам, был он нелёгким. Помещик медленно поднялся на высокие ступеньки крыльца. Может, это его последний визит к Глафире Никитичне. И это его долг. Всё же столько лет рядышком даром не прошли, и душа его тоже тосковала. Хоть и не признавался брату, наоборот, хорохорился, но не с братом они последние десять лет наливочку распивали, а с Глафирой.
- Проходите, барин, - позвала горничная. - Барыня в сознании и хочет вас видеть.
Глафира Никитична закивала часто головой, когда ей служанка доложила о посетителе.
