Я ревниво посмотрела на оставшиеся полстакана и поняла, что совершенно не напилась, вот только больше мне воды не предлагали. Ну и черт с вами. Сипло выдохнула и устало откинулась на подушку. Последние силы покинули, и отяжелевшие веки смежились.
Поскорее бы проснуться. Надоел этот бред.
Но надолго отгородиться от странных видений не удалось. Вскоре картинка сменилась другой.
Открываю глаза и вижу иглу. Иглу, которая уходит под кожу, а от нее вверх тянется трубочка. Не нужно было долго гадать, чтобы понять, что это капельница.
Внутренне содрогнулась. Ненавижу уколы, а капельницу мне вообще никогда не ставили. Черт, да я даже в больнице ни разу не лежала. Откуда только взялись такие реалистичные кошмары.
"Меньше нужно было Хауса смотреть", — съязвил внутренний голос. Да, после такого больше никаких сериалов про больницы.
"А мне еще рожать", — подумала я, моментально расстроившись, что придется оказаться в палате наяву. К счастью, это будет палата с соседями, а не одиночка, как сейчас.
Да, краткий осмотр помещения показал, что койка здесь одна. Точно сплю. Так много места в реальности зря не пропадало бы. Здесь же еще как минимум две кровати можно поставить. Или я в своем дурном сне угодила в вип-камеру одиночного заключения?
Дышать было трудно, словно что-то давило на ребра. Попыталась приподнять голову, но снова комната закружилась перед глазами, а тошнота, на которую я до этого не обратила внимания, усилилась.
Похоже, меня настиг токсикоз. Фух, а я уже обрадовалась, что его не будет. Ладно, зато все как у всех. Интересно, а дискомфорт внизу живота, это тоже нормально?
Смирившись с этой мыслью, постаралась понять, что еще со мной не так. Тело отзывалось плохо, но, тем не менее, не было ощущения невесомости, как во сне. Я чувствовала все. Все, кроме правой ноги.
Пошевелила пальцами на руках, немного приподняла левую руку — правую с катетером побоялась, — с трудом подвигала левой ногой, а другую чувствовала только до колена.
Ну нет, только не говорите, что в моем дурацком кошмаре у меня нет...
Испугавшись собственных подозрений, сделала усилие и все-таки приподнялась на локте. А, гипс. Да, этого для полного счастья не хватало. Похоже, все, с чем я ни разу в жизни не сталкивалась, вдруг воплотилось в одном сне. Никогда не лежала в больнице? Не вопрос. Не было переломов? Вуаля, мы не жадные.
Захотелось зарычать. Интересно, чего такого я могла насмотреться вчера, что теперь мучаюсь? Или это все из-за беременности? Вроде бы женщины слишком впечатлительные в это время? Не думала, что эмоции выплеснутся вот в такие завихрения мозга.
"А может, я не сплю?" — закралась робкая мыслишка. Слишком уж реальным казалось мое отвратительное самочувствие. А с ним все более отвратительным становилось настроение.
И живот почему-то с каждой минутой начинал болеть все сильнее. И ребра тоже.
Хорошо, если рассуждать логически, почему я могла оказаться в больнице? Упала и сломала ногу, если судить по гипсу? На сохранении? Тогда почему я ничего не помню? Как попала сюда?
Додумать не успела. Дверь в палату открылась, и вошла уже знакомая медсестра, а за ней врач.
— Добрый день, Анастасия Александровна, — поздоровался мужчина. — Меня зовут Анатолий Сергеевич, я ваш лечащий врач. — Полноватый, лысоватый, в самом расцвете сил. Явно не доктор Хаус, а то я начала бояться, что совсем рехнулась.
Врач поставил стул у моей постели и сел, тут же проведя похожие манипуляции, что и медсестра до него.
— А вы, Настасья, в рубашке родились. После такого-то отделаться легкими переломами и ушибами, — добродушно поделился доктор и откинул простынь, которой я была прикрыта. Возмутиться не успела, а мне уже задрали свободную футболку (в ней я опознала одну из своих любимых) и осматривали повязку от груди до самого пупка.
Так вот почему дышать тяжело.
Теплые шершавые пальцы провели по коже и...
— Ай! — удался первый внятный звук, когда врач попытался прощупать что-то под повязкой. Вот только говорить мне резко расхотелось.
Было больно. Не так чтобы очень. Не понравился сам факт. А особенно то, что во сне не может быть боли...
Нет, нет, нет... Это не могло произойти наяву. Я не в больнице, это всего лишь очень реалистичный кошмар.
Я запаниковала еще больше, когда подошла медсестра и вынула иглу из вены, убирая капельницу. Ощущения малоприятные, и снова тревожный звоночек в подсознании.
— Что... что со мной? — прокаркала я.
Врач посмотрел в свои бумаги и вдохновенно зачитал целый список:
— Перелом средней трети малой берцовой, ушиб ребер, гематомы, сотрясение, ну и две большие шишки на голове. Надо заметить, череп у вас крепкий, так что жить будете, — попытался успокоить врач, но ничего подобного. Тревога только нарастала.
— Что произошло? — Допустим, что это все правда, но как тогда я тут оказалась?
Мужчина замер, нахмурившись, и внимательно посмотрел на меня.
— Вы не помните?
Если бы помнила, не спрашивала бы. Логично?
Только промычала. Мотать головой побоялась. Если сотрясение, тогда понятно, почему меня тошнит, и все кружится.
— Неужели амнезия? — пробормотал врач скорее для себя. — С травмой головы бывает. Что последнее вы помните?
Что я помню...
Нахмурилась, восстанавливая в памяти цепочку последних событий, и бормотала вслух:
— Я точно была у деда. Поехала к нему в отпуск. Потом... Да, вернулась, была на работе. Выходные. Сейчас праздники. Я гуляла в парке, там дети были, много. Мальчик. Забавный такой. Я за ним наблюдала. Потом пошла домой...
Дальше почему-то никак не вспоминалось. Начала болеть голова, и я поморщилась. Не хочу вспоминать. Не сейчас, слишком плохо.
Только вот врач был иного мнения.
— Вы пошли домой и все? Добрались до дома? Что произошло, когда вы вышли из парка?
Нет, не хочу, не сейчас.
— Не помню, — прошептала я. При этом отчетливо понимая, что это ложь. Я все знала, только не хотела об этом думать.
— Помните, — настаивал мужчина. — Расслабьтесь, вернитесь в тот день, представьте, как выходите из ворот. Дальше должна быть дорога, переход...
Вспышкой в сознание ворвались картинки, яркие, цветные, они проносились перед внутренним взором, словно кто-то включил фильм на быструю перемотку. И он оборвался, стоило черному внедорожнику появиться в кадре...
— Нет! — выдохнула я. Слишком резко, потому что ребра мгновенно сдавило болью, вдохнуть никак не получалось, легкие казались зажатыми в тиски.
— Спокойно, смотрим на меня, — тоном заправского психолога произнес врач и поймал мой полубезумный взгляд. Мне не нужно было смотреть на себя в зеркало, чтобы знать это.
— Вдохнули. Осторожно, — предупредил врач, когда я сделала слишком глубокий вдох и тут же поморщилась от боли. — Вы-ыдохнули. И еще раз...
Пока мужчина удерживал мой взгляд, а я была сосредоточена на неглубоком дыхании, чтобы лишний раз не травмировать ребра, медсестра мне что-то вколола. Похоже, успокоительное.
Стоило привести в норму дыхание, как мысли вихрем закружились в голове. Сейчас я могла вспомнить удар, по повреждениям могла проанализировать и даже представить со стороны.
В тот момент я поворачивалась лицом к машине, но правая нога была впереди, отсюда перелом от удара об бампер. Внедорожник слишком высокий, скорее всего меня распластало по капоту, поэтому ушиб ребер и шишка на лбу, а вторая на затылке, из-за того, что упала на асфальт. Наверное, водитель уже тормозил, раз меня не отнесло на дорогу, иначе просто сотрясением не отделалась бы. Что еще могла повредить?
Рука скользнула на живот. Нет, не может быть... Но ведь врач ничего не сказал.
Холодок прошелся вдоль позвоночника, сердце от волнения закололо...
Мужчина проследил за моим движением, едва уловимо поджал губы.
И время вдруг замерло. Растянулось до бесконечности, перестало нестись вперед, оставляя меня именно в этой минуте... Крошечном отрезке, который я буду проживать снова и снова.
Как сквозь толщу воды до меня донеслись слова:
— Вы же понимаете, что после такого столкновения то, что вы сами остались живы, просто чудо? Водитель мог не затормозить, удар об асфальт мог быть чуть сильнее, что обычно и происходит...
Он говорил что-то еще, но разум выхватывал только значимую информацию.
— Разрывов и сильных ушибов внутренних органов нет... ребенка спасти не удалось...
Слова, сказанные предельно ровно, раздались, как гром среди ясного неба, и долго отдавались эхом в ушах.
Все заледенело внутри, а потом стало душно, нестерпимо жарко. Сердце отказывалось отсчитывать удары ровно: то переставало биться совсем, то ухало где-то в горле, мешая дышать.
Нет, не может быть, это не может быть правдой...
Нет, пусть это будет злая шутка, кошмар, но только не так. Не эти сочувствующие лица, лица тех, кто продолжает строить свою жизнь, у кого, возможно, есть дети.
Малыш, миленький, они шутят. Ты ведь со мной, да? Дениска, мальчик, мы ведь вместе...
Имя, которое я так и не успела придумать, само пришло на ум. Точно, Дениска. Ты же здесь, у мамочки в животике. Дай мне хоть какой-нибудь знак.
Но осталась только тянущая пустота, которую теперь я ощущала предельно четко. Пустота и холод, несмотря на то, что мне был жарко, и липкий пот покрыл тело.
В очередной раз перевела полный надежды взгляд с медсестры на врача и обратно.
Шершавые нестерпимо горячие пальцы коснулись моей руки.
— У вас еще будут дети. Осложнений нет, как только встанете на ноги, через пару-тройку месяцев можно будет начать пытаться. И родите без проблем, — убеждал мужчина. Девушка стояла рядом и просто смотрела. Смотрела, как моя жизнь рухнула в один миг. С сочувствием, но холодно, отстраненно, не имея и представления, насколько мне... больно.
Горло сдавило спазмом, тело била крупная дрожь, я только открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, без возможности вдохнуть, издать хоть звук, пока слезы не полились из глаз. Обжигающие, горькие слезы...
Нет, нет, пожалуйста... Это не может быть правдой. Это всего лишь сон.
Господи, пожалуйста, пусть это будет сном. Пусть я сейчас засну, а когда открою глаза, все будет хорошо! Пожалуйста...
Тот же белый потолок. Не у деда на даче, не в моей одинокой квартире. В больнице. Впервые за двадцать шесть лет меня угораздило попасть сюда.
То, что я упорно считала сном, оказалось кошмаром наяву. Уколы, лекарства, капельницы... От одной мысли обо всем этом бросало в дрожь. Но хуже всего оказалось то, что мне очень хотелось в туалет. И придумать, как так изловчиться и доскакать до заветной цели, не получалось. А с каждой минутой проблема все явственней напоминала о себе.
Медсестра, пришедшая на помощь, предложила... Да фиговый она вариант предложила! Никогда в жизни я в утку, простите, писать не буду! Так ей и сказала. Только более доходчиво. По глазам поняла, что мне собирались ответить что-то в этом роде, но девушка промолчала. Послав к чертям боль в ребрах, с помощью все той же медсестры доковыляла до нормального человеческого туалета. Уверена, что девица прокляла все и вся, меня в том числе, но мне было все равно. Сегодня я на редкость отвратительный пациент. Чертов ушиб! Дышать же невозможно! Но стиснув зубы, убеждала себя, что это всего лишь пара синяков. Люди вообще с переломами ходят и ничего. Живы. Болело, кстати, не так сильно как вчера. Успели обезболивающим накачать, и то хорошо.
"Ничего, Настя, ты справишься", — подумала, вернувшись обратно к месту заключения. Медсестра, имени которой я так и не узнала, шустренько смылась, едва я плюхнулась на кровать. Ну и ладно. Тебе еще раза два за день меня таскать.
Привычно положила руку на живот. Всегда так делала, когда общалась с малышом. Пусть чувствует, когда мамочка с ним делится мыслями.
"Ничего, Дениска, мы..."
Рука сжалась кулак, комкая ткань футболки.
Нет Дениски... Нет моего мальчика.
Слово, жуткое в своей простоте, но говорящее так много. Нет...
Нет и уже не будет. Никогда не будет.
Закусив кулак, чтобы не взвыть в голос, оглушенная собственными эмоциями, я тяжело опустилась на кровать. Хотелось свернуться в клубок, закрыться ото всех в собственном горе, но гипс не давал даже такую свободу действий. Пришлось лежать на спине. Беззвучные рыдания сотрясали тело, нисколько не облегчая душу.
Господи, за что?! В чем я провинилась?! Почему, только дав надежду, ты тут же ее отбираешь? Почему именно я?! Разве я не заслужила счастья стать мамой?
Слезы одна за другой катились по щекам, а ответ так и не проходил. Небеса молчали, врач, заглянувший на осмотр, только покачал головой. Медсестра, словно издеваясь, щебетала про хорошую погоду, открыла окно, за которым так же весело щебетали птицы. Точно мстила за туалет. Хотелось запустить в нее... да хоть вазой, но сил на это не осталось.
Внутри было пусто. Будто вместе с ребенком душу вынули, оставив одну оболочку, неспособную на существование. В голове, словно по пустынному кладбищу надежд, заблудившись, бродил единственный вопрос: "За что?" Он вопил в эту пустоту, захлебывался криком, а отвечало только эхо...
За что? За собственную глупость? За желание спасти чужого ребенка? Почему, наверное, впервые совершив действительно стоящий, благородный поступок, я поплатилась жизнью собственного малыша?
Уже не рыдала. Лежала сломанной бездушной куклой и плакала.
Повернулась к окну. Зеленые деревья продолжали укоризненно покачивать ветвями, на улице цвела весна, которая вот-вот грозила перейти в жаркое лето, птицы наслаждались теплом и обилием мошкары, кормили птенцов. Им не было дела до меня. А ведь совсем недавно я так же упивалась ощущением перерождения, новой жизни, что приносит весна... Будь она проклята!
Зло поджав губы, отвернулась в противоположную сторону и уткнулась взглядом в цветы. Розы в вазе начали вянуть, лепестки потеряли упругость и окрасились в более темные тона по краям. Осознание, что несчастные медленно умирают, потягивая воду из сосуда, как лекарство из капельницы, меня успокоило. Они тоже страдают. Может, даже больше, чем я.
Какую физическую боль может вынести человек? А душевную?
С физической помогали обезболивающие. А вот с другой... Казалось бы, душу уже вынули, чему там еще болеть? Но было невыносимо. Одна короткая мыслишка о том, что могло нас с Дениской ждать в будущем, вызывала новый поток слез, железной рукой сдавливала легкие, выжимая по капле воздух до тех пор, пока я не начинала задыхаться и снова делала вдох. И так по кругу.
Когда солнце перестало светить в спину и оставлять скачущие белесые пятна на стенах, я уже не замечала, что плачу. Просто вдруг стало неудобно смотреть на умирающие цветы, я их практически не видела — настолько распухли от слез веки. В какой-то момент оказалось проще их закрыть и не видеть ничего. Погрузиться во тьму, отгородиться ото всех, запереть чувства в себе и никому не показывать. Забиться в бетонную скорлупу и не вылезать оттуда до конца жизни. А лучше сдохнуть там поскорей, чтобы не чувствовать всего, что раздирает на части, заставляя корчиться в муках. Муках, которые все равно никто не поймет.
Когда тарелку с остывшим супом сменила другая, с ужином, тоже не заметила. Запах горячей пищи отозвался спазмом в животе, но я не стала есть. Не обратила внимания и на медсестру, зачем-то кружившую по палате. Лишь отстраненно отметила, что руку снова укололи. Девушка, кажется, даже что-то говорила, но я была далеко. Мне было все равно.
Поскорее бы проснуться. Надоел этот бред.
Но надолго отгородиться от странных видений не удалось. Вскоре картинка сменилась другой.
Открываю глаза и вижу иглу. Иглу, которая уходит под кожу, а от нее вверх тянется трубочка. Не нужно было долго гадать, чтобы понять, что это капельница.
Внутренне содрогнулась. Ненавижу уколы, а капельницу мне вообще никогда не ставили. Черт, да я даже в больнице ни разу не лежала. Откуда только взялись такие реалистичные кошмары.
"Меньше нужно было Хауса смотреть", — съязвил внутренний голос. Да, после такого больше никаких сериалов про больницы.
"А мне еще рожать", — подумала я, моментально расстроившись, что придется оказаться в палате наяву. К счастью, это будет палата с соседями, а не одиночка, как сейчас.
Да, краткий осмотр помещения показал, что койка здесь одна. Точно сплю. Так много места в реальности зря не пропадало бы. Здесь же еще как минимум две кровати можно поставить. Или я в своем дурном сне угодила в вип-камеру одиночного заключения?
Дышать было трудно, словно что-то давило на ребра. Попыталась приподнять голову, но снова комната закружилась перед глазами, а тошнота, на которую я до этого не обратила внимания, усилилась.
Похоже, меня настиг токсикоз. Фух, а я уже обрадовалась, что его не будет. Ладно, зато все как у всех. Интересно, а дискомфорт внизу живота, это тоже нормально?
Смирившись с этой мыслью, постаралась понять, что еще со мной не так. Тело отзывалось плохо, но, тем не менее, не было ощущения невесомости, как во сне. Я чувствовала все. Все, кроме правой ноги.
Пошевелила пальцами на руках, немного приподняла левую руку — правую с катетером побоялась, — с трудом подвигала левой ногой, а другую чувствовала только до колена.
Ну нет, только не говорите, что в моем дурацком кошмаре у меня нет...
Испугавшись собственных подозрений, сделала усилие и все-таки приподнялась на локте. А, гипс. Да, этого для полного счастья не хватало. Похоже, все, с чем я ни разу в жизни не сталкивалась, вдруг воплотилось в одном сне. Никогда не лежала в больнице? Не вопрос. Не было переломов? Вуаля, мы не жадные.
Захотелось зарычать. Интересно, чего такого я могла насмотреться вчера, что теперь мучаюсь? Или это все из-за беременности? Вроде бы женщины слишком впечатлительные в это время? Не думала, что эмоции выплеснутся вот в такие завихрения мозга.
"А может, я не сплю?" — закралась робкая мыслишка. Слишком уж реальным казалось мое отвратительное самочувствие. А с ним все более отвратительным становилось настроение.
И живот почему-то с каждой минутой начинал болеть все сильнее. И ребра тоже.
Хорошо, если рассуждать логически, почему я могла оказаться в больнице? Упала и сломала ногу, если судить по гипсу? На сохранении? Тогда почему я ничего не помню? Как попала сюда?
Додумать не успела. Дверь в палату открылась, и вошла уже знакомая медсестра, а за ней врач.
— Добрый день, Анастасия Александровна, — поздоровался мужчина. — Меня зовут Анатолий Сергеевич, я ваш лечащий врач. — Полноватый, лысоватый, в самом расцвете сил. Явно не доктор Хаус, а то я начала бояться, что совсем рехнулась.
Врач поставил стул у моей постели и сел, тут же проведя похожие манипуляции, что и медсестра до него.
— А вы, Настасья, в рубашке родились. После такого-то отделаться легкими переломами и ушибами, — добродушно поделился доктор и откинул простынь, которой я была прикрыта. Возмутиться не успела, а мне уже задрали свободную футболку (в ней я опознала одну из своих любимых) и осматривали повязку от груди до самого пупка.
Так вот почему дышать тяжело.
Теплые шершавые пальцы провели по коже и...
— Ай! — удался первый внятный звук, когда врач попытался прощупать что-то под повязкой. Вот только говорить мне резко расхотелось.
Было больно. Не так чтобы очень. Не понравился сам факт. А особенно то, что во сне не может быть боли...
Нет, нет, нет... Это не могло произойти наяву. Я не в больнице, это всего лишь очень реалистичный кошмар.
Я запаниковала еще больше, когда подошла медсестра и вынула иглу из вены, убирая капельницу. Ощущения малоприятные, и снова тревожный звоночек в подсознании.
— Что... что со мной? — прокаркала я.
Врач посмотрел в свои бумаги и вдохновенно зачитал целый список:
— Перелом средней трети малой берцовой, ушиб ребер, гематомы, сотрясение, ну и две большие шишки на голове. Надо заметить, череп у вас крепкий, так что жить будете, — попытался успокоить врач, но ничего подобного. Тревога только нарастала.
— Что произошло? — Допустим, что это все правда, но как тогда я тут оказалась?
Мужчина замер, нахмурившись, и внимательно посмотрел на меня.
— Вы не помните?
Если бы помнила, не спрашивала бы. Логично?
Только промычала. Мотать головой побоялась. Если сотрясение, тогда понятно, почему меня тошнит, и все кружится.
— Неужели амнезия? — пробормотал врач скорее для себя. — С травмой головы бывает. Что последнее вы помните?
Что я помню...
Нахмурилась, восстанавливая в памяти цепочку последних событий, и бормотала вслух:
— Я точно была у деда. Поехала к нему в отпуск. Потом... Да, вернулась, была на работе. Выходные. Сейчас праздники. Я гуляла в парке, там дети были, много. Мальчик. Забавный такой. Я за ним наблюдала. Потом пошла домой...
Дальше почему-то никак не вспоминалось. Начала болеть голова, и я поморщилась. Не хочу вспоминать. Не сейчас, слишком плохо.
Только вот врач был иного мнения.
— Вы пошли домой и все? Добрались до дома? Что произошло, когда вы вышли из парка?
Нет, не хочу, не сейчас.
— Не помню, — прошептала я. При этом отчетливо понимая, что это ложь. Я все знала, только не хотела об этом думать.
— Помните, — настаивал мужчина. — Расслабьтесь, вернитесь в тот день, представьте, как выходите из ворот. Дальше должна быть дорога, переход...
Вспышкой в сознание ворвались картинки, яркие, цветные, они проносились перед внутренним взором, словно кто-то включил фильм на быструю перемотку. И он оборвался, стоило черному внедорожнику появиться в кадре...
— Нет! — выдохнула я. Слишком резко, потому что ребра мгновенно сдавило болью, вдохнуть никак не получалось, легкие казались зажатыми в тиски.
— Спокойно, смотрим на меня, — тоном заправского психолога произнес врач и поймал мой полубезумный взгляд. Мне не нужно было смотреть на себя в зеркало, чтобы знать это.
— Вдохнули. Осторожно, — предупредил врач, когда я сделала слишком глубокий вдох и тут же поморщилась от боли. — Вы-ыдохнули. И еще раз...
Пока мужчина удерживал мой взгляд, а я была сосредоточена на неглубоком дыхании, чтобы лишний раз не травмировать ребра, медсестра мне что-то вколола. Похоже, успокоительное.
Стоило привести в норму дыхание, как мысли вихрем закружились в голове. Сейчас я могла вспомнить удар, по повреждениям могла проанализировать и даже представить со стороны.
В тот момент я поворачивалась лицом к машине, но правая нога была впереди, отсюда перелом от удара об бампер. Внедорожник слишком высокий, скорее всего меня распластало по капоту, поэтому ушиб ребер и шишка на лбу, а вторая на затылке, из-за того, что упала на асфальт. Наверное, водитель уже тормозил, раз меня не отнесло на дорогу, иначе просто сотрясением не отделалась бы. Что еще могла повредить?
Рука скользнула на живот. Нет, не может быть... Но ведь врач ничего не сказал.
Холодок прошелся вдоль позвоночника, сердце от волнения закололо...
Мужчина проследил за моим движением, едва уловимо поджал губы.
И время вдруг замерло. Растянулось до бесконечности, перестало нестись вперед, оставляя меня именно в этой минуте... Крошечном отрезке, который я буду проживать снова и снова.
Как сквозь толщу воды до меня донеслись слова:
— Вы же понимаете, что после такого столкновения то, что вы сами остались живы, просто чудо? Водитель мог не затормозить, удар об асфальт мог быть чуть сильнее, что обычно и происходит...
Он говорил что-то еще, но разум выхватывал только значимую информацию.
— Разрывов и сильных ушибов внутренних органов нет... ребенка спасти не удалось...
Слова, сказанные предельно ровно, раздались, как гром среди ясного неба, и долго отдавались эхом в ушах.
Все заледенело внутри, а потом стало душно, нестерпимо жарко. Сердце отказывалось отсчитывать удары ровно: то переставало биться совсем, то ухало где-то в горле, мешая дышать.
Нет, не может быть, это не может быть правдой...
Нет, пусть это будет злая шутка, кошмар, но только не так. Не эти сочувствующие лица, лица тех, кто продолжает строить свою жизнь, у кого, возможно, есть дети.
Малыш, миленький, они шутят. Ты ведь со мной, да? Дениска, мальчик, мы ведь вместе...
Имя, которое я так и не успела придумать, само пришло на ум. Точно, Дениска. Ты же здесь, у мамочки в животике. Дай мне хоть какой-нибудь знак.
Но осталась только тянущая пустота, которую теперь я ощущала предельно четко. Пустота и холод, несмотря на то, что мне был жарко, и липкий пот покрыл тело.
В очередной раз перевела полный надежды взгляд с медсестры на врача и обратно.
Шершавые нестерпимо горячие пальцы коснулись моей руки.
— У вас еще будут дети. Осложнений нет, как только встанете на ноги, через пару-тройку месяцев можно будет начать пытаться. И родите без проблем, — убеждал мужчина. Девушка стояла рядом и просто смотрела. Смотрела, как моя жизнь рухнула в один миг. С сочувствием, но холодно, отстраненно, не имея и представления, насколько мне... больно.
Горло сдавило спазмом, тело била крупная дрожь, я только открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, без возможности вдохнуть, издать хоть звук, пока слезы не полились из глаз. Обжигающие, горькие слезы...
Нет, нет, пожалуйста... Это не может быть правдой. Это всего лишь сон.
Господи, пожалуйста, пусть это будет сном. Пусть я сейчас засну, а когда открою глаза, все будет хорошо! Пожалуйста...
***
Тот же белый потолок. Не у деда на даче, не в моей одинокой квартире. В больнице. Впервые за двадцать шесть лет меня угораздило попасть сюда.
То, что я упорно считала сном, оказалось кошмаром наяву. Уколы, лекарства, капельницы... От одной мысли обо всем этом бросало в дрожь. Но хуже всего оказалось то, что мне очень хотелось в туалет. И придумать, как так изловчиться и доскакать до заветной цели, не получалось. А с каждой минутой проблема все явственней напоминала о себе.
Медсестра, пришедшая на помощь, предложила... Да фиговый она вариант предложила! Никогда в жизни я в утку, простите, писать не буду! Так ей и сказала. Только более доходчиво. По глазам поняла, что мне собирались ответить что-то в этом роде, но девушка промолчала. Послав к чертям боль в ребрах, с помощью все той же медсестры доковыляла до нормального человеческого туалета. Уверена, что девица прокляла все и вся, меня в том числе, но мне было все равно. Сегодня я на редкость отвратительный пациент. Чертов ушиб! Дышать же невозможно! Но стиснув зубы, убеждала себя, что это всего лишь пара синяков. Люди вообще с переломами ходят и ничего. Живы. Болело, кстати, не так сильно как вчера. Успели обезболивающим накачать, и то хорошо.
"Ничего, Настя, ты справишься", — подумала, вернувшись обратно к месту заключения. Медсестра, имени которой я так и не узнала, шустренько смылась, едва я плюхнулась на кровать. Ну и ладно. Тебе еще раза два за день меня таскать.
Привычно положила руку на живот. Всегда так делала, когда общалась с малышом. Пусть чувствует, когда мамочка с ним делится мыслями.
"Ничего, Дениска, мы..."
Рука сжалась кулак, комкая ткань футболки.
Нет Дениски... Нет моего мальчика.
Слово, жуткое в своей простоте, но говорящее так много. Нет...
Нет и уже не будет. Никогда не будет.
Закусив кулак, чтобы не взвыть в голос, оглушенная собственными эмоциями, я тяжело опустилась на кровать. Хотелось свернуться в клубок, закрыться ото всех в собственном горе, но гипс не давал даже такую свободу действий. Пришлось лежать на спине. Беззвучные рыдания сотрясали тело, нисколько не облегчая душу.
Господи, за что?! В чем я провинилась?! Почему, только дав надежду, ты тут же ее отбираешь? Почему именно я?! Разве я не заслужила счастья стать мамой?
Слезы одна за другой катились по щекам, а ответ так и не проходил. Небеса молчали, врач, заглянувший на осмотр, только покачал головой. Медсестра, словно издеваясь, щебетала про хорошую погоду, открыла окно, за которым так же весело щебетали птицы. Точно мстила за туалет. Хотелось запустить в нее... да хоть вазой, но сил на это не осталось.
Внутри было пусто. Будто вместе с ребенком душу вынули, оставив одну оболочку, неспособную на существование. В голове, словно по пустынному кладбищу надежд, заблудившись, бродил единственный вопрос: "За что?" Он вопил в эту пустоту, захлебывался криком, а отвечало только эхо...
За что? За собственную глупость? За желание спасти чужого ребенка? Почему, наверное, впервые совершив действительно стоящий, благородный поступок, я поплатилась жизнью собственного малыша?
Уже не рыдала. Лежала сломанной бездушной куклой и плакала.
Повернулась к окну. Зеленые деревья продолжали укоризненно покачивать ветвями, на улице цвела весна, которая вот-вот грозила перейти в жаркое лето, птицы наслаждались теплом и обилием мошкары, кормили птенцов. Им не было дела до меня. А ведь совсем недавно я так же упивалась ощущением перерождения, новой жизни, что приносит весна... Будь она проклята!
Зло поджав губы, отвернулась в противоположную сторону и уткнулась взглядом в цветы. Розы в вазе начали вянуть, лепестки потеряли упругость и окрасились в более темные тона по краям. Осознание, что несчастные медленно умирают, потягивая воду из сосуда, как лекарство из капельницы, меня успокоило. Они тоже страдают. Может, даже больше, чем я.
***
Какую физическую боль может вынести человек? А душевную?
С физической помогали обезболивающие. А вот с другой... Казалось бы, душу уже вынули, чему там еще болеть? Но было невыносимо. Одна короткая мыслишка о том, что могло нас с Дениской ждать в будущем, вызывала новый поток слез, железной рукой сдавливала легкие, выжимая по капле воздух до тех пор, пока я не начинала задыхаться и снова делала вдох. И так по кругу.
Когда солнце перестало светить в спину и оставлять скачущие белесые пятна на стенах, я уже не замечала, что плачу. Просто вдруг стало неудобно смотреть на умирающие цветы, я их практически не видела — настолько распухли от слез веки. В какой-то момент оказалось проще их закрыть и не видеть ничего. Погрузиться во тьму, отгородиться ото всех, запереть чувства в себе и никому не показывать. Забиться в бетонную скорлупу и не вылезать оттуда до конца жизни. А лучше сдохнуть там поскорей, чтобы не чувствовать всего, что раздирает на части, заставляя корчиться в муках. Муках, которые все равно никто не поймет.
Когда тарелку с остывшим супом сменила другая, с ужином, тоже не заметила. Запах горячей пищи отозвался спазмом в животе, но я не стала есть. Не обратила внимания и на медсестру, зачем-то кружившую по палате. Лишь отстраненно отметила, что руку снова укололи. Девушка, кажется, даже что-то говорила, но я была далеко. Мне было все равно.
