"Ну, потанцуй, если хочешь, а я пойду спать", – объявил майор. Через некоторое время ушла и супруга майора, но потом вернулась, подозвала к себе Швейницкаса. И они ушли вдвоём. Это мне показалось невозможным – Швейницкаса никак нельзя было считать интеллигентным или красивым, а жена майора была очень красивая женщина...
К этому времени вернулся ветеринар с Эстой. К ним подошла жена офицера Тамма и сказала, что не знает, что делать: Хейно настолько пьян, что до дома не дойдет, может быть, его можно уложить в лазарете? Общими силами мы потащили эстонца в кровать. К этому времени большая часть офицеров уже ушла, а их жёны, не скрываясь, целовались по углам с нашими ребятами. Ветеринар опять попросил у меня ключ, на этот раз совершенно открыто перед женой Тамма. "А как же Хейно?" "Ему было плохо, и я дал ему таблетку, он не проснётся до завтрашнего дня", – ответил ветеринар. Жена Тамма повернулась ко мне и сказала, чтобы я не думал о ней слишком плохо. Хейно коммунист, ей это трудно вытерпеть, а разводиться она тоже не может, ведь у них есть дети. Она была совершенно трезвая. Я тоже был трезвый, так как должен был отвечать за клуб. Наши ребята за это время переругались из-за женщин. Мне пришлось их разнимать. В углу спала совершенно пьяная и полуголая Эста. Немного подальше одна парочка без стеснения предавалась любви. Я взял бутылку коньяка, налил коньяк в стакан, выпил залпом и пошёл к Хелене».
Прочитав, Нафтали протянул Семену книгу обратно и заметил:
- То, что здесь описано, - не показатель. Всё это происходило, когда люди были вдрызг пьяные.
- Хорошо, тогда посмотри, что Силиньш пишет в другом месте – на странице сто девяносто пять.
«Жизнь в батальоне шла своим чередом. У нас был хороший оркестр, Розитис проделал хорошую работу. В субботу и воскресенье мы проводили вечера танцев. Вначале боялись, придут ли девушки. Их пришло много, в основном, – как эстонки, так и русские – с находящейся неподалеку целлюлозной фабрики. Они жили там же в общежитии, которое представляло собой длинный барак с 50 кроватями. Наши ребята ходили туда часто. Ну да, наши ребята больше интересовались русскими. С ними было легче. Было достаточно протанцевать один вечер с девушкой, потом проводить её, и дело было в шляпе. Один раз я пошёл на танцы, но я был не особенно ловким танцором. Во время последнего танца всегда выбирали дамы. Это была такая вежливость, если какая-то из них всё же не хотела своего партнера, то не звала его на последний танец. ..
Меня пригласила на последний танец одна миловидная невысокая русская девушка. Кое-как справился с танцем. А когда спросил, можно ли мне проводить её домой, девушка ответила, что из-за этого она меня и позвала танцевать – подруга уже ушла с каким-то парнем, и теперь она боится идти одна. Я спросил, где она живёт. В ответ услышал, что близко - в общежитии целлюлозной фабрики, то есть в этом знаменитом бараке. Когда мы вошли в барак, там было темно. Около входа был маленький светильник, который давал очень мало света. Девушка взяла меня за руку и довела до своей кровати. Глаза привыкли к темноте, и я увидел и услышал, что кроме меня тут были ещё посетители мужского пола. Где-то ритмично скрипела кровать, где-то были слышны взволнованные женские вздохи. Так что работа шла практически по всему фронту. К этому времени моя новая подруга уже разделась и приглашала меня в постель. У меня было какое-то очень странное чувство, я даже не знал её имени, и эти звуки вокруг… Девушка взяла меня за руку, у неё была очень мягкая кожа. Но и я был во многих отношениях "мягкий", и меня почему-то стало вдруг тошнить. Я выбежал за дверь. Это было в первый и последний раз, когда я был в этом общежитии».
- Н-да… тут люди, вроде, были трезвые… Но ведь евреи тоже бывают похотливы! Более того, полностью извращённые морально. Вот, посмотри, что написала в своих мемуарах "Прощай, Атлантида!" известный латвийский кинокритик, еврейка Валентина Фреймане (речь идёт о довоенной Латвии).
«Однажды, когда мне было пятнадцать лет, мы с мамой некоторое время провели в новой гостинице (санатории) в Кемери. Не помню, какие лечебные процедуры были ей назначены, но главной оказалась светская жизнь в шикарном ресторане и баре. И для меня нашлись там кавалеры – троица молодых шведов. Как-то вечером я нечаянно застала мать в весьма недвусмысленной ситуации с одним из многолетних друзей дома. Позже у нас состоялся откровенный разговор двух взрослых женщин. Мать пояснила мне своё представление о верности и неделимой любви, которое никак не соответствовало общепринятому. Она говорила: настоящий муж - это на всю жизнь, почти как отец или брат, часть её самой. Независимо от того, что временно может случиться по причине разных импульсов и прихотей. Супруг - всегда на первом месте. Настоящая верность, по её мнению, это в первую очередь верность человеку, а не мужчине в узком эротическом смысле этого слова».
- Это же полное нравственное вырождение! - воскликнул Семён.
- Да, именно. И чем же это лучше мерзостей, описанных Силиньшем? Это хуже! - заметил Нафтали.
- Да, верно. Но еврей или еврейка, даже когда они так отвратительно развратничают, всё же подспудно ощущают чувство вины. Ведь недаром же мать Фреймане придумала себе целую оправдательную теорию. Персонажи же Силиньша даже не задумываются над своим скотским поведением, более того - они совокупляются прилюдно.
- Ты знаешь, как ни парадоксально, но мне кажется, что эти гадкие истории являются яркой иллюстрацией сказанного в Талмуде: «Евреи по природе своей стыдливы». Даже потеряв стыд, как мать Фреймане - они всё же, как правило, не способны заниматься развратом прилюдно. Это не значит, что неевреи не бывают стыдливы - вот, мы видим, например, что у Силиньша чувство стыда было развито сильно. Но, в пропорции, стыдливых больше именно среди евреев.
Еврей-полукровка Алексей
Алексей рос русским парнем. Про то, что его мама – еврейка, в школе не знал никто, да и сам Алексей над этим особо не задумывался. Зато генеалогией со стороны отца-украинца он увлекался страстно. Казачество – это звучит гордо, увлекает, пьянит...
Мама не мешала ему в этом увлечении, хотя краем ухом и слышала когда-то, что казаки на Украине несколько сот лет назад садистски убивали евреев. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало... Резкий поворот в жизни Алексея произошел неожиданно.
- Еврейством я начал интересоваться летом 1981-го, - начал свой рассказ Алексей, когда Семён почтил его своим визитом в Израиле. - До этого моё воображение практически безраздельно было захвачено романтикой казачества. А тут переключился. Как это произошло?
Летом в городе Минске я впервые столкнулся с практическим проявлением еврейского "мелкобуржуазного национализма", круто замешанного на традициях "клерикализма и великоеврейского шовинизма". Короче. Мама, чтоб она была здорова, потеряла ремешок от босоножки. Какого-то экзотического цвета ещё. Полное ни туда, ни сюда. А это же восемьдесят первый, Минск, лето. Не пойдёшь в обувной и не купишь новые босоножки. И вот, скорее от безысходности, чем от избытка надежды, пошли мы в первый попавшийся "Дом быта". К сапожнику. Мелкий такой был сапожник. Старичок. На артиста Зиновия Гердта похожий. Выслушал маму безразлично. Так же безразлично объяснил, что поделать ничего нельзя. Даже в прейскуранте подобной услуги нет. Очень жаль и так далее. Всё это, не поднимая глаза от босоножки. А потом поднял глаза. Посмотрел на маму, посмотрел на меня. И буркнул под нос, почти неслышно: «Евреи?» Быстрый мамин кивок. Сапожник неожиданно заявил: «Приходите через полчаса». Полчаса мы сидели в сквере и читали книжки. А потом вернулись в "Дом быта", за босоножками. Новый ремешок был неотличим от оригинального. Деньги сапожник взять отказался.
Естественно, эта история вызвала у меня массу вопросов. Состоялся долгий разговор с мамой. А потом ещё сорок лет добросовестных, надеюсь, попыток разобраться в этом вопросе. И что я тебе хочу сказать: чем старше становлюсь, тем больше мне нравится очаровавшая меня с первого взгляда традиция еврейской солидарности.
Так Алексей зажёгся еврейством. Тем временем началась перестройка, самоорганизовались молодёжные еврейские тусовки, и возникло Общество еврейской культуры, которое в первый период своего существования щедро одаривало евреев зарубежными поездками. Активно тусовался там и Алексей, который, в конце концов, тоже попал в бесплатную поездку в Израиль. В одну из экскурсий туристов повезли к хабадникам, и это в очередной раз перевернуло душу Алексея - он сразу стал религиозным.
По приезде домой Алексей первым делом сменил одежду: надел чёрный костюм, шляпу, цицит кистями наружу - всё, как полагается. В таком виде он гордо ходил по Риге - в тот период он был там единственным евреем, носящим традиционную еврейскую одежду. Бабушка Семёна, впервые увидев Алексея, многозначительно хмыкнув, изрекла:
- А, это я видела: это сранэр штэтл .
Но, к сожалению, он был всего лишь начинающим и не знал многих элементарных законов иудаизма. Так, например, он продолжал посещать дискотеки. Не обычные, а "еврейские" – те, которые устраивало светское Общество еврейской культуры.
Брат Семёна, тогда ещё не религиозный, пригласил Алексея на свой день рождения. В качестве подарка Алексей принёс бутылку водки, которую сам и выдул во время трапезы. Опьянев, он стал красным, как варёный рак, и начал наставлять присутствующих: «Вы тут курочку нешхитованную кушаете!» Семёна – тогда ещё нерелигиозного дерзкого юнца – это взбесило, и он подумал: «Ты же знал, что идёшь туда, где кушают некашерное, так зачем же ты пришёл? И вообще, какое ты имеешь право наставлять, сам напившись, как свинья?» И Семён обратился к Алексею спокойным голосом:
- Скажи, пожалуйста, какая национальность записана в твоем паспорте?
Реакция была моментальной и неописуемой: Алексей стал рыдать как белуга, его невозможно было успокоить; потом, продолжая рыдать, он пошёл в туалет блевать.
И в летнем молодёжном еврейском лагере, который организовал брат Семёна, Алексей тоже вел себя непонятно: облаченный в своё ортодоксальное одеяние, он, в состоянии подпития, во время небольших (сугубо мужских) пирушек, которые устраивал обслуживающий персонал лагеря, не стеснялся на виду у окружающих предложить девушке посадить её себе на колени, - если такая случайно заглядывала в автофургон, где происходила трапеза. Присутствующие недоумевали: да, он, наверное, начинающий в религиозной жизни, но настолько ли не понимает, что делает?
Алексей уехал в Израиль, учился там в йешиве несколько лет, женился на чистокровной еврейке, и стал известным хабадским раввином, отвечающим через Интернет на вопросы о практическом исполнении еврейского Закона. Через много лет он, оставаясь религиозным, всё же во многом разочаровался. Он был ещё в расцвете лет, но стало серьёзно сдавать здоровье, отказывали сердце и почки; так что, в конце концов, жена не выдержала - и они развелись. Раввинство осталось достоянием прошлого, а основным местом пребывания стала постель.
- Покупал я сейчас хлеб, - продолжил свой рассказ Семёну Алексей. - Девочка-кассир готовилась к закрытию магазина, суетилась и тормозила. Благодаря этому пришлось стать невольным слушателем разговора двух молодых хабадников, пригревшихся у меня за спиной. Не тузы и не короли. Рядовые работники культа. С трудом сводят концы с концами. Облизываются, как и все, на фонды, выделенные на работу с "русскими". «Но те - что твои ханукальные свечи: смотреть можно, а пользоваться нельзя. А то чеченцы навестят и ещё раз всё объяснят. Можно было бы сунуться туда, пока его преосвященство на зоне... Но, говорят, он там ещё злее стал. И откидывается скоро. Лучше не рисковать». А другой задумал было один издательский проект, но вовремя узнал, что тема крышуется братьями Х. Я помню их папу по фарбренгенам в Нахле. Не мог на него без слёз смотреть, такой удивительный был человек… И развернул оглобли».
И т.д., и т.п. И ни интонации возмущения. Ни вздоха. Максимум – хмыкают. И ручками так делают. Какой я умница, что инкогнито живу в провинции у моря. И местный шалиах не знает ни номера удостоверения личности, ни адреса. И в толпе меня не узнает, если солнечные очки нацепить.
- Алексей, - отреагировал Семён, - ну неужели всё так плохо? Вокруг - и в Хабаде, и не в Хабаде - один сплошной "порочный" кирув . Неужели нет никакой надежды?
- Смотри, Семён, - ответил Алексей. - Мои дети, чтоб они были здоровы, с малых лет воспитывались в хабадских учебных заведениях. А некоторые из них и до сих пор там учатся. За годы учёбы они и их одноклассники видели всё, что только можно себе представить: интриги, скандалы, расследования, смены руководства, отвратительные увольнения лучших педагогов по нелепым поводам, введение возмутительных ограничений, несправедливость, кумовство, расизм, подтасовки, двурушничество и чёрт знает что ещё. Их несправедливо наказывали. И справедливо тоже. Не брали туда, куда они хотели попасть, под оскорбительными предлогами. Чего только не было! И ничего. Я смотрю на них. На их друзей и подруг. Слава Богу, это весёлые, жизнерадостные, набожные молодые люди, знающие жизнь, знающие себя и знающие, кем они хотят быть.
В классе каждого из них был один… Или два. Или даже три переставших - пока - соблюдать заповеди. Совсем или по большей части. Если их поминают, то медленно и печально. Лучше так, чем с горящими от азарта глазами. За прошедшие годы у меня была масса претензий к учебным заведениям, в которых учились мои дети, и к конкретным педагогам и администраторам. Но, в общем и целом, я очень, очень благодарен за то, что система дала моим детям. Хотя у меня есть мечта: самому открыть религиозную школу, в которой не будет многих из тех недостатков, которые я перечислил!
- Значит, не всё потеряно? - спросил Семён.
- Ну, может быть, - ответил Алексей.
«Великий мечтатель! - подумал Семён, покинув своего собеседника. - Большая, святая душа в чужом, нееврейском теле… Ах да, совсем забыл: чудеса Торы… Ну да, и здесь, наверное, тоже… в какой-то степени». Но, в отличие от Гедальи, который первым делом взял себя в руки и завязал со всеми своими дурными привычками, и лишь спустя несколько лет после этого надел одежду ультраортодокса, - Алексей пошёл противоположным путём: сперва одежда, и только через несколько лет - жёсткая самодисциплина. Вначале его привлекали прежде всего внешние формы, а сутью он проникался медленно. Да, ему очень мешало его нееврейское тело. И в этом не его вина.
«Счастлив Алексей или несчастен? - думал Семен. - Его судьбу можно считать трагичной или удачной? Конечно, если смотреть глазами Торы, его судьба – великое чудо. Ибо естественным стечением обстоятельств он, как и тысячи ему подобных полукровок, евреев по матери, вырос бы неевреем, и всё тут. Можно сказать, Всевышний схватил его за воротник, и почти насильно вытащил из гойского болота, и привёл его к Торе. Душой Алексей сразу воспринял её свет, и хотя его тело нещадно этому сопротивлялось, в конце концов, стал в полной мере религиозным евреем и заслужил удел в Будущем Мире. Конечно, он заплатил за это нелёгкой ценой. Но чувствует ли он себя счастливым в этом, бренном мире?»
К этому времени вернулся ветеринар с Эстой. К ним подошла жена офицера Тамма и сказала, что не знает, что делать: Хейно настолько пьян, что до дома не дойдет, может быть, его можно уложить в лазарете? Общими силами мы потащили эстонца в кровать. К этому времени большая часть офицеров уже ушла, а их жёны, не скрываясь, целовались по углам с нашими ребятами. Ветеринар опять попросил у меня ключ, на этот раз совершенно открыто перед женой Тамма. "А как же Хейно?" "Ему было плохо, и я дал ему таблетку, он не проснётся до завтрашнего дня", – ответил ветеринар. Жена Тамма повернулась ко мне и сказала, чтобы я не думал о ней слишком плохо. Хейно коммунист, ей это трудно вытерпеть, а разводиться она тоже не может, ведь у них есть дети. Она была совершенно трезвая. Я тоже был трезвый, так как должен был отвечать за клуб. Наши ребята за это время переругались из-за женщин. Мне пришлось их разнимать. В углу спала совершенно пьяная и полуголая Эста. Немного подальше одна парочка без стеснения предавалась любви. Я взял бутылку коньяка, налил коньяк в стакан, выпил залпом и пошёл к Хелене».
Прочитав, Нафтали протянул Семену книгу обратно и заметил:
- То, что здесь описано, - не показатель. Всё это происходило, когда люди были вдрызг пьяные.
- Хорошо, тогда посмотри, что Силиньш пишет в другом месте – на странице сто девяносто пять.
«Жизнь в батальоне шла своим чередом. У нас был хороший оркестр, Розитис проделал хорошую работу. В субботу и воскресенье мы проводили вечера танцев. Вначале боялись, придут ли девушки. Их пришло много, в основном, – как эстонки, так и русские – с находящейся неподалеку целлюлозной фабрики. Они жили там же в общежитии, которое представляло собой длинный барак с 50 кроватями. Наши ребята ходили туда часто. Ну да, наши ребята больше интересовались русскими. С ними было легче. Было достаточно протанцевать один вечер с девушкой, потом проводить её, и дело было в шляпе. Один раз я пошёл на танцы, но я был не особенно ловким танцором. Во время последнего танца всегда выбирали дамы. Это была такая вежливость, если какая-то из них всё же не хотела своего партнера, то не звала его на последний танец. ..
Меня пригласила на последний танец одна миловидная невысокая русская девушка. Кое-как справился с танцем. А когда спросил, можно ли мне проводить её домой, девушка ответила, что из-за этого она меня и позвала танцевать – подруга уже ушла с каким-то парнем, и теперь она боится идти одна. Я спросил, где она живёт. В ответ услышал, что близко - в общежитии целлюлозной фабрики, то есть в этом знаменитом бараке. Когда мы вошли в барак, там было темно. Около входа был маленький светильник, который давал очень мало света. Девушка взяла меня за руку и довела до своей кровати. Глаза привыкли к темноте, и я увидел и услышал, что кроме меня тут были ещё посетители мужского пола. Где-то ритмично скрипела кровать, где-то были слышны взволнованные женские вздохи. Так что работа шла практически по всему фронту. К этому времени моя новая подруга уже разделась и приглашала меня в постель. У меня было какое-то очень странное чувство, я даже не знал её имени, и эти звуки вокруг… Девушка взяла меня за руку, у неё была очень мягкая кожа. Но и я был во многих отношениях "мягкий", и меня почему-то стало вдруг тошнить. Я выбежал за дверь. Это было в первый и последний раз, когда я был в этом общежитии».
- Н-да… тут люди, вроде, были трезвые… Но ведь евреи тоже бывают похотливы! Более того, полностью извращённые морально. Вот, посмотри, что написала в своих мемуарах "Прощай, Атлантида!" известный латвийский кинокритик, еврейка Валентина Фреймане (речь идёт о довоенной Латвии).
«Однажды, когда мне было пятнадцать лет, мы с мамой некоторое время провели в новой гостинице (санатории) в Кемери. Не помню, какие лечебные процедуры были ей назначены, но главной оказалась светская жизнь в шикарном ресторане и баре. И для меня нашлись там кавалеры – троица молодых шведов. Как-то вечером я нечаянно застала мать в весьма недвусмысленной ситуации с одним из многолетних друзей дома. Позже у нас состоялся откровенный разговор двух взрослых женщин. Мать пояснила мне своё представление о верности и неделимой любви, которое никак не соответствовало общепринятому. Она говорила: настоящий муж - это на всю жизнь, почти как отец или брат, часть её самой. Независимо от того, что временно может случиться по причине разных импульсов и прихотей. Супруг - всегда на первом месте. Настоящая верность, по её мнению, это в первую очередь верность человеку, а не мужчине в узком эротическом смысле этого слова».
- Это же полное нравственное вырождение! - воскликнул Семён.
- Да, именно. И чем же это лучше мерзостей, описанных Силиньшем? Это хуже! - заметил Нафтали.
- Да, верно. Но еврей или еврейка, даже когда они так отвратительно развратничают, всё же подспудно ощущают чувство вины. Ведь недаром же мать Фреймане придумала себе целую оправдательную теорию. Персонажи же Силиньша даже не задумываются над своим скотским поведением, более того - они совокупляются прилюдно.
- Ты знаешь, как ни парадоксально, но мне кажется, что эти гадкие истории являются яркой иллюстрацией сказанного в Талмуде: «Евреи по природе своей стыдливы». Даже потеряв стыд, как мать Фреймане - они всё же, как правило, не способны заниматься развратом прилюдно. Это не значит, что неевреи не бывают стыдливы - вот, мы видим, например, что у Силиньша чувство стыда было развито сильно. Но, в пропорции, стыдливых больше именно среди евреев.
Еврей-полукровка Алексей
Алексей рос русским парнем. Про то, что его мама – еврейка, в школе не знал никто, да и сам Алексей над этим особо не задумывался. Зато генеалогией со стороны отца-украинца он увлекался страстно. Казачество – это звучит гордо, увлекает, пьянит...
Мама не мешала ему в этом увлечении, хотя краем ухом и слышала когда-то, что казаки на Украине несколько сот лет назад садистски убивали евреев. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало... Резкий поворот в жизни Алексея произошел неожиданно.
- Еврейством я начал интересоваться летом 1981-го, - начал свой рассказ Алексей, когда Семён почтил его своим визитом в Израиле. - До этого моё воображение практически безраздельно было захвачено романтикой казачества. А тут переключился. Как это произошло?
Летом в городе Минске я впервые столкнулся с практическим проявлением еврейского "мелкобуржуазного национализма", круто замешанного на традициях "клерикализма и великоеврейского шовинизма". Короче. Мама, чтоб она была здорова, потеряла ремешок от босоножки. Какого-то экзотического цвета ещё. Полное ни туда, ни сюда. А это же восемьдесят первый, Минск, лето. Не пойдёшь в обувной и не купишь новые босоножки. И вот, скорее от безысходности, чем от избытка надежды, пошли мы в первый попавшийся "Дом быта". К сапожнику. Мелкий такой был сапожник. Старичок. На артиста Зиновия Гердта похожий. Выслушал маму безразлично. Так же безразлично объяснил, что поделать ничего нельзя. Даже в прейскуранте подобной услуги нет. Очень жаль и так далее. Всё это, не поднимая глаза от босоножки. А потом поднял глаза. Посмотрел на маму, посмотрел на меня. И буркнул под нос, почти неслышно: «Евреи?» Быстрый мамин кивок. Сапожник неожиданно заявил: «Приходите через полчаса». Полчаса мы сидели в сквере и читали книжки. А потом вернулись в "Дом быта", за босоножками. Новый ремешок был неотличим от оригинального. Деньги сапожник взять отказался.
Естественно, эта история вызвала у меня массу вопросов. Состоялся долгий разговор с мамой. А потом ещё сорок лет добросовестных, надеюсь, попыток разобраться в этом вопросе. И что я тебе хочу сказать: чем старше становлюсь, тем больше мне нравится очаровавшая меня с первого взгляда традиция еврейской солидарности.
Так Алексей зажёгся еврейством. Тем временем началась перестройка, самоорганизовались молодёжные еврейские тусовки, и возникло Общество еврейской культуры, которое в первый период своего существования щедро одаривало евреев зарубежными поездками. Активно тусовался там и Алексей, который, в конце концов, тоже попал в бесплатную поездку в Израиль. В одну из экскурсий туристов повезли к хабадникам, и это в очередной раз перевернуло душу Алексея - он сразу стал религиозным.
По приезде домой Алексей первым делом сменил одежду: надел чёрный костюм, шляпу, цицит кистями наружу - всё, как полагается. В таком виде он гордо ходил по Риге - в тот период он был там единственным евреем, носящим традиционную еврейскую одежду. Бабушка Семёна, впервые увидев Алексея, многозначительно хмыкнув, изрекла:
- А, это я видела: это сранэр штэтл .
Но, к сожалению, он был всего лишь начинающим и не знал многих элементарных законов иудаизма. Так, например, он продолжал посещать дискотеки. Не обычные, а "еврейские" – те, которые устраивало светское Общество еврейской культуры.
Брат Семёна, тогда ещё не религиозный, пригласил Алексея на свой день рождения. В качестве подарка Алексей принёс бутылку водки, которую сам и выдул во время трапезы. Опьянев, он стал красным, как варёный рак, и начал наставлять присутствующих: «Вы тут курочку нешхитованную кушаете!» Семёна – тогда ещё нерелигиозного дерзкого юнца – это взбесило, и он подумал: «Ты же знал, что идёшь туда, где кушают некашерное, так зачем же ты пришёл? И вообще, какое ты имеешь право наставлять, сам напившись, как свинья?» И Семён обратился к Алексею спокойным голосом:
- Скажи, пожалуйста, какая национальность записана в твоем паспорте?
Реакция была моментальной и неописуемой: Алексей стал рыдать как белуга, его невозможно было успокоить; потом, продолжая рыдать, он пошёл в туалет блевать.
И в летнем молодёжном еврейском лагере, который организовал брат Семёна, Алексей тоже вел себя непонятно: облаченный в своё ортодоксальное одеяние, он, в состоянии подпития, во время небольших (сугубо мужских) пирушек, которые устраивал обслуживающий персонал лагеря, не стеснялся на виду у окружающих предложить девушке посадить её себе на колени, - если такая случайно заглядывала в автофургон, где происходила трапеза. Присутствующие недоумевали: да, он, наверное, начинающий в религиозной жизни, но настолько ли не понимает, что делает?
Алексей уехал в Израиль, учился там в йешиве несколько лет, женился на чистокровной еврейке, и стал известным хабадским раввином, отвечающим через Интернет на вопросы о практическом исполнении еврейского Закона. Через много лет он, оставаясь религиозным, всё же во многом разочаровался. Он был ещё в расцвете лет, но стало серьёзно сдавать здоровье, отказывали сердце и почки; так что, в конце концов, жена не выдержала - и они развелись. Раввинство осталось достоянием прошлого, а основным местом пребывания стала постель.
- Покупал я сейчас хлеб, - продолжил свой рассказ Семёну Алексей. - Девочка-кассир готовилась к закрытию магазина, суетилась и тормозила. Благодаря этому пришлось стать невольным слушателем разговора двух молодых хабадников, пригревшихся у меня за спиной. Не тузы и не короли. Рядовые работники культа. С трудом сводят концы с концами. Облизываются, как и все, на фонды, выделенные на работу с "русскими". «Но те - что твои ханукальные свечи: смотреть можно, а пользоваться нельзя. А то чеченцы навестят и ещё раз всё объяснят. Можно было бы сунуться туда, пока его преосвященство на зоне... Но, говорят, он там ещё злее стал. И откидывается скоро. Лучше не рисковать». А другой задумал было один издательский проект, но вовремя узнал, что тема крышуется братьями Х. Я помню их папу по фарбренгенам в Нахле. Не мог на него без слёз смотреть, такой удивительный был человек… И развернул оглобли».
И т.д., и т.п. И ни интонации возмущения. Ни вздоха. Максимум – хмыкают. И ручками так делают. Какой я умница, что инкогнито живу в провинции у моря. И местный шалиах не знает ни номера удостоверения личности, ни адреса. И в толпе меня не узнает, если солнечные очки нацепить.
- Алексей, - отреагировал Семён, - ну неужели всё так плохо? Вокруг - и в Хабаде, и не в Хабаде - один сплошной "порочный" кирув . Неужели нет никакой надежды?
- Смотри, Семён, - ответил Алексей. - Мои дети, чтоб они были здоровы, с малых лет воспитывались в хабадских учебных заведениях. А некоторые из них и до сих пор там учатся. За годы учёбы они и их одноклассники видели всё, что только можно себе представить: интриги, скандалы, расследования, смены руководства, отвратительные увольнения лучших педагогов по нелепым поводам, введение возмутительных ограничений, несправедливость, кумовство, расизм, подтасовки, двурушничество и чёрт знает что ещё. Их несправедливо наказывали. И справедливо тоже. Не брали туда, куда они хотели попасть, под оскорбительными предлогами. Чего только не было! И ничего. Я смотрю на них. На их друзей и подруг. Слава Богу, это весёлые, жизнерадостные, набожные молодые люди, знающие жизнь, знающие себя и знающие, кем они хотят быть.
В классе каждого из них был один… Или два. Или даже три переставших - пока - соблюдать заповеди. Совсем или по большей части. Если их поминают, то медленно и печально. Лучше так, чем с горящими от азарта глазами. За прошедшие годы у меня была масса претензий к учебным заведениям, в которых учились мои дети, и к конкретным педагогам и администраторам. Но, в общем и целом, я очень, очень благодарен за то, что система дала моим детям. Хотя у меня есть мечта: самому открыть религиозную школу, в которой не будет многих из тех недостатков, которые я перечислил!
- Значит, не всё потеряно? - спросил Семён.
- Ну, может быть, - ответил Алексей.
«Великий мечтатель! - подумал Семён, покинув своего собеседника. - Большая, святая душа в чужом, нееврейском теле… Ах да, совсем забыл: чудеса Торы… Ну да, и здесь, наверное, тоже… в какой-то степени». Но, в отличие от Гедальи, который первым делом взял себя в руки и завязал со всеми своими дурными привычками, и лишь спустя несколько лет после этого надел одежду ультраортодокса, - Алексей пошёл противоположным путём: сперва одежда, и только через несколько лет - жёсткая самодисциплина. Вначале его привлекали прежде всего внешние формы, а сутью он проникался медленно. Да, ему очень мешало его нееврейское тело. И в этом не его вина.
«Счастлив Алексей или несчастен? - думал Семен. - Его судьбу можно считать трагичной или удачной? Конечно, если смотреть глазами Торы, его судьба – великое чудо. Ибо естественным стечением обстоятельств он, как и тысячи ему подобных полукровок, евреев по матери, вырос бы неевреем, и всё тут. Можно сказать, Всевышний схватил его за воротник, и почти насильно вытащил из гойского болота, и привёл его к Торе. Душой Алексей сразу воспринял её свет, и хотя его тело нещадно этому сопротивлялось, в конце концов, стал в полной мере религиозным евреем и заслужил удел в Будущем Мире. Конечно, он заплатил за это нелёгкой ценой. Но чувствует ли он себя счастливым в этом, бренном мире?»
