о Цукурсе, высказался лаконично: "Этого просто не может быть!" Почему ты так уверен в том, что Всевышний привел Скайдрите к религиозным евреям в Риге для того, чтобы она сделала гиюр? Может, Он сделал это для того, чтобы она стала праведной нееврейкой и соблюдала семь заповедей сынов Ноя, общих для всего человечества? Ни двенадцатилетняя Ривка, ни работник в Сохнуте, - никто вообще не объяснил Скайдрите, что дети Бога - не только евреи, но и любой праведный нееврей, соблюдающий семь заповедей! И что эти неевреи тоже имеют долю в Будущем Мире!
- Послушай, но ведь здесь получается настоящая трагедия, - заметил Семён. - Скайдрите даже не догадывается, что с её гиюром что-то не в порядке. И если я попытаюсь ей это объяснить – даже вежливо и осторожно – она не поймёт и только страшно обидится. Её общество – религиозные сионисты – отрицает такое понятие как "аннулирование гиюра", а на то, что постановили главы нашего поколения, им, мягко выражаясь, наплевать. Тут выходит ситуация хуже, чем у Алексея. Тот смутно понимает, что нужно что-то исправлять, а у Скайдрите начисто отсутствует "радиоприёмник", который способен воспринять эту информацию!
- Интересно, - отреагировал Нафтали, - хоть она и хочет сказать, будто избавилась от латышского менталитета, - тем не менее, для неё всё-таки важно, что окружающие видят, что она счастлива! Одного лишь внутреннего ощущения счастья ей недостаточно. И, вообще, Семён, тут как-то интересно получается: ты рассказываешь о латышах положительных, чутких, самоотверженных: Липке, Сэлга, Скайдрите. Персонажи же Силиньша диаметрально противоположны.
- Смотри, у Силиньша латыши тоже разные. Например, сам Силиньш, его мать, бабушка и дедушка – персонажи положительные. И вообще, в каждом народе есть свои праведники, свои негодяи и своя серая масса. Но, кроме языка, их объединяет как минимум одно общее качество. Для латышей это исключительная вежливость. Но порой она чисто внешняя. Бывает, что заденешь латыша за живое - и тогда берегись!
Отец
- Семён! Ты рассказывал, что когда твоя бабушка впервые увидела Алексея в его ультраортодоксальном облачении, она сказала, что такую одежду уже видела в "сраном штетле". Она ненавидела всё традиционно еврейское? Это странно, ведь ты же говорил, что она родилась в религиозной семье, - спросил Нафтали.
- Смотри, ситуация в независимой Латвии между двумя мировыми войнами была своеобразной. Она в корне отличалась от того, что тогда происходило в молодом советском государстве. Хотя евреи стали отходить от религии в России - в том числе и в Латвии, которая была до Первой мировой войны российской губернией - ещё до большевистского переворота, думаю всё же, что как минимум половина российских евреев до революции оставались верными Торе. Репрессивные и воспитательные меры, которые предпринял советский режим в борьбе с религией, привели к тому, что к концу 1930-х годов подавляющее большинство советских евреев оказалось полностью отрезанным от своих духовных корней. В отличие же от Советской России, в демократической свободной Латвии молодое поколение евреев - поколение моих бабушек - стало массово порывать с религией добровольно. Быть религиозным оказывалось немодно. Модными стали всякие другие новые еврейские "игрушки": «Бейтар», левый сионизм, правый сионизм, “автономизм-идишизм”, Бунд, ну и, конечно, коммунизм. Замечу, что среди всех этих пёстрых "истов" коммунисты были в явном меньшинстве: незаконная коммунистическая партия в свободной Латвии насчитывала едва ли тысячу членов, среди которых половина - да, были евреями. Важно и то, что ещё с дореволюционных времен в Латвии были сильны еврейские ассимиляторские круги, приверженцы которых ратовали за культурную ассимиляцию евреев в господствовавшую тогда в этом регионе немецкую культуру. Довольно многие рижские евреи дома разговаривали не на идише и даже не на онемеченном курземском (северозападно-латвийском) диалекте этого языка, а на ординарном языке местных балтийских немцев. Всё это способствовало тому, что межвоенная еврейская молодежь Латвии в массовом порядке переметнулась в светский лагерь. Не так повально, конечно, как в Советской России, но всё же очень и очень ощутимо.
Приведу пример: у моей бабушки, о которой мы говорим, было шесть братьев и сестёр, и никто из них не остался религиозным. Каждый из них ударился в свой "изм" – из вышеперечисленных; и между ними постоянно происходили жаркие споры, в которых каждый отстаивал правильность именно своего "изма". Все они, однако, сходились в одном: религия предков, по их мнению, являла собой отжившее и никчемное наследие. На улицах Риги иногда даже происходили драки между идеологически враждебными еврейскими молодежными группировками: настолько горячо они прониклись новыми еврейскими антирелигиозными лжеидеологиями. Бабушка же стала коммунисткой. Теперь тебе понятно, почему моя бабушка ненавидела еврейский штетл?
- И да, и нет. Может, её родители как-то не так воспитывали своих детей, силой пичкали их религией, и поэтому дети взбунтовались?
- Нет, ты путаешь ту эпоху с современностью. Моя бабушка и её братья и сёстры очень любили своих родителей и были сердечно к ним привязаны. Дело в другом. В Риге было много еврейских школ и гимназий с разными языками обучения: идишем, довоенным ивритом-ашкеназитом, немецким, русским, латышским. Но только одна из них была религиозной – "Тора вэ-Дэрэх Эрэц". Религиозные родители не отдавали себе отчёта в том, что не семья сегодня формирует мировоззрение ребенка, а школа. И нередко не понимали, насколько важно не допустить, чтобы ребенок учился в нерелигиозной школе. Исходили из прагматических интересов: для кого-то было важно, чтобы обучение было бесплатным, для другого - чтобы школа была престижной, для третьего - чтобы в ней можно было приобрести хорошие профессиональные навыки. Бабушка поняла, что "Бога нет" ещё в начальной школе, когда учитель им объяснил, что человек якобы произошел от обезьяны, и что придерживающиеся религии люди находятся на уровне развития примитивных африканских племён. Детская психика впитывала весь этот вздор, как губка.
- А твоего папу бабушка воспитала тоже в коммунистическом духе? - спросил Нафтали.
Внезапно зазвонил мобильный телефон. Семен взял трубку.
- Вы Семён Фрайман? Вам звонят из больницы "Адаса". Наблюдается резкое ухудшение в состоянии вашего отца. Приезжайте срочно.
Неделю назад Максим, отец Семёна, внезапно перестал реагировать на внешние раздражители. В больнице поставили диагноз: резкое снижение функции почек и инфекционное заражение организма. Через несколько дней врачи, согласно результатам анализов, констатировали общее улучшение состояния, но в сознание Максим не приходил. Если в первые дни после госпитализации Семёну с большим трудом, но всё-таки удавалось накормить папу простоквашей, то ещё через несколько дней он перестал реагировать на пищу. С середины пятницы до исхода субботы у постели Максима дежурил Семён, а в воскресенье сидел его старший брат Ариэль.
Семён немедленно позвонил Ариэлю.
- Где ты? Только что звонили из больницы, сказали срочно приходить!
- Я пошёл оформлять документы для перевода папы в гериатрическую больницу. Скоро буду на месте.
Горестное предчувствие не покидало Семёна в течение долгих пятнадцати минут, и когда, наконец, позвонил Ариэль и сообщил, что отец умер, Семён был к этому в какой-то степени морально готов.
- Папа умер, мне надо срочно ехать в больницу, - сказал Семён Нафтали со стеклянным выражением в глазах.
- Хочешь, я подвезу тебя в Иерусалим? - предложил Нафтали.
- Да, спасибо.
По дороге Семён вспоминал и мысленно прокручивал прошедшие годы. И вдруг он понял, казалось бы, очевидную истину, над которой раньше никогда не задумывался.
До этого ему казалось, что своим еврейским самосознанием он в первую очередь обязан сестре своей бабушки, Хае-Соре. Это она научила Семёна еврейской азбуке, когда он учился во втором классе советской школы; она же рассказывала ему с ностальгией про еврейскую жизнь в довоенной Латвии, про еврейскую (идишистскую) школу, в которой она училась, про две эвакуации: в Оренбург во время Первой мировой войны и в село Галухино Молотовской области во время Второй мировой. Сестра Хаи-Соры, Фейга - бабушка Семёна - не любила рассказывать о прошлом: так сильно на неё повлияла её личная трагедия, связанная с войной, во время которой она потеряла мужа, австро-чешского еврея, нашедшего временное пристанище в Латвии. В начале войны, не получив официальную "броню" на советский эшелон, в котором эвакуировались Фейга и Хая-Сора с детьми и матерью, он решил не пытаться "зайцем" сесть на этот поезд вместе с ними, а собственными силами бежал в Среднюю Азию, где его след исчез.
Хая-Сора до войны сочувствовала левым настроениям, но попав в Советский Союз, она быстро в них разочаровалась, и после войны стала "диванной" антисоветчицей и сионисткой. Дома Хая-Сора любила рассказывать анекдоты про Брежнева, ругала советский строй, пыталась учить Семёна говорить на идише, вслух зачитывала всей семье письма от подруги и родственников из Израиля, с которыми она переписывалась. Максиму всё это не очень нравилось: он был членом партии и, воспитанный матерью-коммунисткой, не слепо, как она, но всё же верил в коммунистический идеал. Но активно Максим с Хаей-Сорой не спорил. Лишь когда Семён начал, по примеру Хаи-Соры, тоже писать письма её двоюродному брату Герцу в Израиль - только тогда Максим вежливо высказал своё недовольство, и переписка Семёна с Герцем прекратилась.
Семён решил поделиться своими воспоминаниями с Нафтали.
- Однажды летом, когда мне было лет девять, папа гулял со мной и братом по Юрмале. Вдруг навстречу нам идут двое высоких молодых парней. Я расслышал, как один из них сказал другому по-латышски: «Луук, эбрэйи наак» («Вот, евреи идут»). Сказано это было без злобы. Едва услышал папа эти слова, он будто сорвался с цепи и заорал на всю ивановскую: «Латвйу сууду муша» («Латышская навозная муха»). Затем последовал шквал других не менее сочных латышских ругательств. Улица была пустынна, но из окон окружающих домов повысовывались лица. Ни словесно, ни тем более при помощи рукоприкладства, однако, никто не реагировал на папину ругань, а сами латышские парни, казалось, были сильно смущены.
- А если бы это происходило в России, - спросил Нафтали, - он бы себя вёл так же?
- Трудно сказать. Латыш, если он трезвый, как правило, ведёт себя гораздо более сдержанно, чем русский. Поэтому в России такое поведение чревато дурными, даже трагическими последствиями. Но папа с детства занимался силовыми видами спорта, именно для этой цели - чтобы защищать честь слабых вообще и евреев в частности. Ребёнком он болел туберкулёзом, и заниматься спортом ему было противопоказано по состоянию здоровья. Поэтому он ходил на тренировки втайне от своей мамы. В один прекрасный день она всё-таки об этом узнала; неожиданно для папы, собственной персоной явилась в спортивный зал и на виду у всех ребят его опозорила. «Вы видите вот этого? - она показала пальцем на своего сына. - Чтобы его ноги здесь не было! Если увидите его здесь ещё раз, гоните его отсюда поганой метлой!» И повела сына домой. Папа же просто перешёл в другую спортивную секцию.
Я помню: он никогда не проходил мимо, если на улице дети кого-то били. Хотя папа был невысокого роста, он был физически сильным – занятия спортом в детстве не прошли даром. Одна черта характера в нём сильно доминировала: он не мог терпеть, когда обижали или унижали слабого, даже совершенно не знакомого ему человека.
- Смотри, Семён: а ведь на историю про латышских парней можно посмотреть совсем другими глазами. Ведь они не обозвали вас "жидами", и вообще они к вам не обращались, а разговаривали между собой. Кажется, твой папа был просто нервным и невыдержанным человеком, не умевшим владеть собой.
- Ты знаешь, да, он иногда проявлял гнев; но когда считал нужным и правильным, умел сдерживаться тоже. Однако, когда оскорбляли евреев, он всегда реагировал очень остро, даже слишком остро. И бесстрашно. Ввязываться в баталию, когда рядом с тобой двое твоих детей? Это же безумно! Но нет: почитай биографию Зигмунда Фрейда. Там описывается, как однажды ребёнком Фрейд шёл по улице со своим отцом, религиозным евреем. Очевидно, дело было в субботу, потому что на голове у папы Фрейда был штраймл, традиционная хасидская субботняя меховая шапка. Проходившая мимо компания молодых антисемитов стала над ними насмехаться и оскорблять их, преградив им дорогу. Отец Фрейда не ответил им ни единым словом. Тогда один из молодчиков скинул штраймл с его головы на тротуар. Отец Фрейда схватил сына за руку и побежал. Они добежали до какой-то подворотни и стали там выжидать. Отец Фрейда периодически из неё выглядывал, пока не удостоверился, что этих молодчиков больше нет в обозримом пространстве. Тогда они вышли из укрытия, папа Фрейда подобрал свой штраймл, и они пошли дальше. На Фрейда-ребёнка этот случай произвёл неизгладимое впечатление: принадлежность к еврейству с тех пор неизменно ассоциировалась у него с трусостью, ущербностью, униженностью. Немудрено поэтому, что он стал апикоресом (еретиком), порвал с еврейством. Признаюсь честно: в момент, когда папа на чём свет стоит ругал на улице антисемитов, мне было очень стыдно и боязно. Но в моей душе он посеял семена того, что со временем стало моей сутью. Своим поведением, в несметное количество раз ярче, чем можно бы было сделать это посредством слов, папа вложил в меня и моего брата простую в своей гениальности идею: быть евреем – гордость! Ибо, чтобы защитить честь еврейского народа, папа был готов не только преодолеть стыд, но и подвергнуть себя опасности. Детская душа подсознательно сделала из этого однозначный вывод: если за еврейскую честь стоит заплатить такую высокую цену, значит, быть евреем – великое достоинство.
- Всё это звучит очень красиво, - возразил Нафтали, - но мне кажется, что, тем не менее, твой папа поступал не по-еврейски. Хаим Граде в своём знаменитом романе "Цемах Атлас" описывает случай из своей жизни, процитирую его приблизительно. Однажды, будучи подростком, он вместе с Хазон-Ишем, - одним из величайших еврейских мудрецов, - шёл по лесной тропинке. Навстречу им шла расфуфыренная молодая еврейка с поляком. Она говорила с ним по-польски без акцента. Увидев религиозных евреев, девушка с отвращением бросила поляку: «Нету спасения от этих черножопых, даже в лесу спокойно погулять нельзя». Граде вспылил и ответил ей на идише как следует; она не ожидала, что он понимает польский. По возвращении домой Хазон-Иш сделал Хаиму выговор: еврей, а тем более студент йешивы, должен быть совершенно равнодушен к оскорблениям со стороны окружающих. Он даже должен им радоваться: ведь оскорбления и унижения смывают с человека грехи лучше и быстрее, чем муки ада. Мне кажется, Семён, что понятие чести, которым ты оперируешь – понятие нееврейское. Пушкин и иже с ним стрелялись на дуэлях, и абсурдность подобных действий сегодня очевидна даже дураку.
- Я думаю, что всё зависит от ситуации, - возразил Семён. - Часто, действительно, не надо отвечать на оскорбления.
- Послушай, но ведь здесь получается настоящая трагедия, - заметил Семён. - Скайдрите даже не догадывается, что с её гиюром что-то не в порядке. И если я попытаюсь ей это объяснить – даже вежливо и осторожно – она не поймёт и только страшно обидится. Её общество – религиозные сионисты – отрицает такое понятие как "аннулирование гиюра", а на то, что постановили главы нашего поколения, им, мягко выражаясь, наплевать. Тут выходит ситуация хуже, чем у Алексея. Тот смутно понимает, что нужно что-то исправлять, а у Скайдрите начисто отсутствует "радиоприёмник", который способен воспринять эту информацию!
- Интересно, - отреагировал Нафтали, - хоть она и хочет сказать, будто избавилась от латышского менталитета, - тем не менее, для неё всё-таки важно, что окружающие видят, что она счастлива! Одного лишь внутреннего ощущения счастья ей недостаточно. И, вообще, Семён, тут как-то интересно получается: ты рассказываешь о латышах положительных, чутких, самоотверженных: Липке, Сэлга, Скайдрите. Персонажи же Силиньша диаметрально противоположны.
- Смотри, у Силиньша латыши тоже разные. Например, сам Силиньш, его мать, бабушка и дедушка – персонажи положительные. И вообще, в каждом народе есть свои праведники, свои негодяи и своя серая масса. Но, кроме языка, их объединяет как минимум одно общее качество. Для латышей это исключительная вежливость. Но порой она чисто внешняя. Бывает, что заденешь латыша за живое - и тогда берегись!
Отец
- Семён! Ты рассказывал, что когда твоя бабушка впервые увидела Алексея в его ультраортодоксальном облачении, она сказала, что такую одежду уже видела в "сраном штетле". Она ненавидела всё традиционно еврейское? Это странно, ведь ты же говорил, что она родилась в религиозной семье, - спросил Нафтали.
- Смотри, ситуация в независимой Латвии между двумя мировыми войнами была своеобразной. Она в корне отличалась от того, что тогда происходило в молодом советском государстве. Хотя евреи стали отходить от религии в России - в том числе и в Латвии, которая была до Первой мировой войны российской губернией - ещё до большевистского переворота, думаю всё же, что как минимум половина российских евреев до революции оставались верными Торе. Репрессивные и воспитательные меры, которые предпринял советский режим в борьбе с религией, привели к тому, что к концу 1930-х годов подавляющее большинство советских евреев оказалось полностью отрезанным от своих духовных корней. В отличие же от Советской России, в демократической свободной Латвии молодое поколение евреев - поколение моих бабушек - стало массово порывать с религией добровольно. Быть религиозным оказывалось немодно. Модными стали всякие другие новые еврейские "игрушки": «Бейтар», левый сионизм, правый сионизм, “автономизм-идишизм”, Бунд, ну и, конечно, коммунизм. Замечу, что среди всех этих пёстрых "истов" коммунисты были в явном меньшинстве: незаконная коммунистическая партия в свободной Латвии насчитывала едва ли тысячу членов, среди которых половина - да, были евреями. Важно и то, что ещё с дореволюционных времен в Латвии были сильны еврейские ассимиляторские круги, приверженцы которых ратовали за культурную ассимиляцию евреев в господствовавшую тогда в этом регионе немецкую культуру. Довольно многие рижские евреи дома разговаривали не на идише и даже не на онемеченном курземском (северозападно-латвийском) диалекте этого языка, а на ординарном языке местных балтийских немцев. Всё это способствовало тому, что межвоенная еврейская молодежь Латвии в массовом порядке переметнулась в светский лагерь. Не так повально, конечно, как в Советской России, но всё же очень и очень ощутимо.
Приведу пример: у моей бабушки, о которой мы говорим, было шесть братьев и сестёр, и никто из них не остался религиозным. Каждый из них ударился в свой "изм" – из вышеперечисленных; и между ними постоянно происходили жаркие споры, в которых каждый отстаивал правильность именно своего "изма". Все они, однако, сходились в одном: религия предков, по их мнению, являла собой отжившее и никчемное наследие. На улицах Риги иногда даже происходили драки между идеологически враждебными еврейскими молодежными группировками: настолько горячо они прониклись новыми еврейскими антирелигиозными лжеидеологиями. Бабушка же стала коммунисткой. Теперь тебе понятно, почему моя бабушка ненавидела еврейский штетл?
- И да, и нет. Может, её родители как-то не так воспитывали своих детей, силой пичкали их религией, и поэтому дети взбунтовались?
- Нет, ты путаешь ту эпоху с современностью. Моя бабушка и её братья и сёстры очень любили своих родителей и были сердечно к ним привязаны. Дело в другом. В Риге было много еврейских школ и гимназий с разными языками обучения: идишем, довоенным ивритом-ашкеназитом, немецким, русским, латышским. Но только одна из них была религиозной – "Тора вэ-Дэрэх Эрэц". Религиозные родители не отдавали себе отчёта в том, что не семья сегодня формирует мировоззрение ребенка, а школа. И нередко не понимали, насколько важно не допустить, чтобы ребенок учился в нерелигиозной школе. Исходили из прагматических интересов: для кого-то было важно, чтобы обучение было бесплатным, для другого - чтобы школа была престижной, для третьего - чтобы в ней можно было приобрести хорошие профессиональные навыки. Бабушка поняла, что "Бога нет" ещё в начальной школе, когда учитель им объяснил, что человек якобы произошел от обезьяны, и что придерживающиеся религии люди находятся на уровне развития примитивных африканских племён. Детская психика впитывала весь этот вздор, как губка.
- А твоего папу бабушка воспитала тоже в коммунистическом духе? - спросил Нафтали.
Внезапно зазвонил мобильный телефон. Семен взял трубку.
- Вы Семён Фрайман? Вам звонят из больницы "Адаса". Наблюдается резкое ухудшение в состоянии вашего отца. Приезжайте срочно.
Неделю назад Максим, отец Семёна, внезапно перестал реагировать на внешние раздражители. В больнице поставили диагноз: резкое снижение функции почек и инфекционное заражение организма. Через несколько дней врачи, согласно результатам анализов, констатировали общее улучшение состояния, но в сознание Максим не приходил. Если в первые дни после госпитализации Семёну с большим трудом, но всё-таки удавалось накормить папу простоквашей, то ещё через несколько дней он перестал реагировать на пищу. С середины пятницы до исхода субботы у постели Максима дежурил Семён, а в воскресенье сидел его старший брат Ариэль.
Семён немедленно позвонил Ариэлю.
- Где ты? Только что звонили из больницы, сказали срочно приходить!
- Я пошёл оформлять документы для перевода папы в гериатрическую больницу. Скоро буду на месте.
Горестное предчувствие не покидало Семёна в течение долгих пятнадцати минут, и когда, наконец, позвонил Ариэль и сообщил, что отец умер, Семён был к этому в какой-то степени морально готов.
- Папа умер, мне надо срочно ехать в больницу, - сказал Семён Нафтали со стеклянным выражением в глазах.
- Хочешь, я подвезу тебя в Иерусалим? - предложил Нафтали.
- Да, спасибо.
По дороге Семён вспоминал и мысленно прокручивал прошедшие годы. И вдруг он понял, казалось бы, очевидную истину, над которой раньше никогда не задумывался.
До этого ему казалось, что своим еврейским самосознанием он в первую очередь обязан сестре своей бабушки, Хае-Соре. Это она научила Семёна еврейской азбуке, когда он учился во втором классе советской школы; она же рассказывала ему с ностальгией про еврейскую жизнь в довоенной Латвии, про еврейскую (идишистскую) школу, в которой она училась, про две эвакуации: в Оренбург во время Первой мировой войны и в село Галухино Молотовской области во время Второй мировой. Сестра Хаи-Соры, Фейга - бабушка Семёна - не любила рассказывать о прошлом: так сильно на неё повлияла её личная трагедия, связанная с войной, во время которой она потеряла мужа, австро-чешского еврея, нашедшего временное пристанище в Латвии. В начале войны, не получив официальную "броню" на советский эшелон, в котором эвакуировались Фейга и Хая-Сора с детьми и матерью, он решил не пытаться "зайцем" сесть на этот поезд вместе с ними, а собственными силами бежал в Среднюю Азию, где его след исчез.
Хая-Сора до войны сочувствовала левым настроениям, но попав в Советский Союз, она быстро в них разочаровалась, и после войны стала "диванной" антисоветчицей и сионисткой. Дома Хая-Сора любила рассказывать анекдоты про Брежнева, ругала советский строй, пыталась учить Семёна говорить на идише, вслух зачитывала всей семье письма от подруги и родственников из Израиля, с которыми она переписывалась. Максиму всё это не очень нравилось: он был членом партии и, воспитанный матерью-коммунисткой, не слепо, как она, но всё же верил в коммунистический идеал. Но активно Максим с Хаей-Сорой не спорил. Лишь когда Семён начал, по примеру Хаи-Соры, тоже писать письма её двоюродному брату Герцу в Израиль - только тогда Максим вежливо высказал своё недовольство, и переписка Семёна с Герцем прекратилась.
Семён решил поделиться своими воспоминаниями с Нафтали.
- Однажды летом, когда мне было лет девять, папа гулял со мной и братом по Юрмале. Вдруг навстречу нам идут двое высоких молодых парней. Я расслышал, как один из них сказал другому по-латышски: «Луук, эбрэйи наак» («Вот, евреи идут»). Сказано это было без злобы. Едва услышал папа эти слова, он будто сорвался с цепи и заорал на всю ивановскую: «Латвйу сууду муша» («Латышская навозная муха»). Затем последовал шквал других не менее сочных латышских ругательств. Улица была пустынна, но из окон окружающих домов повысовывались лица. Ни словесно, ни тем более при помощи рукоприкладства, однако, никто не реагировал на папину ругань, а сами латышские парни, казалось, были сильно смущены.
- А если бы это происходило в России, - спросил Нафтали, - он бы себя вёл так же?
- Трудно сказать. Латыш, если он трезвый, как правило, ведёт себя гораздо более сдержанно, чем русский. Поэтому в России такое поведение чревато дурными, даже трагическими последствиями. Но папа с детства занимался силовыми видами спорта, именно для этой цели - чтобы защищать честь слабых вообще и евреев в частности. Ребёнком он болел туберкулёзом, и заниматься спортом ему было противопоказано по состоянию здоровья. Поэтому он ходил на тренировки втайне от своей мамы. В один прекрасный день она всё-таки об этом узнала; неожиданно для папы, собственной персоной явилась в спортивный зал и на виду у всех ребят его опозорила. «Вы видите вот этого? - она показала пальцем на своего сына. - Чтобы его ноги здесь не было! Если увидите его здесь ещё раз, гоните его отсюда поганой метлой!» И повела сына домой. Папа же просто перешёл в другую спортивную секцию.
Я помню: он никогда не проходил мимо, если на улице дети кого-то били. Хотя папа был невысокого роста, он был физически сильным – занятия спортом в детстве не прошли даром. Одна черта характера в нём сильно доминировала: он не мог терпеть, когда обижали или унижали слабого, даже совершенно не знакомого ему человека.
- Смотри, Семён: а ведь на историю про латышских парней можно посмотреть совсем другими глазами. Ведь они не обозвали вас "жидами", и вообще они к вам не обращались, а разговаривали между собой. Кажется, твой папа был просто нервным и невыдержанным человеком, не умевшим владеть собой.
- Ты знаешь, да, он иногда проявлял гнев; но когда считал нужным и правильным, умел сдерживаться тоже. Однако, когда оскорбляли евреев, он всегда реагировал очень остро, даже слишком остро. И бесстрашно. Ввязываться в баталию, когда рядом с тобой двое твоих детей? Это же безумно! Но нет: почитай биографию Зигмунда Фрейда. Там описывается, как однажды ребёнком Фрейд шёл по улице со своим отцом, религиозным евреем. Очевидно, дело было в субботу, потому что на голове у папы Фрейда был штраймл, традиционная хасидская субботняя меховая шапка. Проходившая мимо компания молодых антисемитов стала над ними насмехаться и оскорблять их, преградив им дорогу. Отец Фрейда не ответил им ни единым словом. Тогда один из молодчиков скинул штраймл с его головы на тротуар. Отец Фрейда схватил сына за руку и побежал. Они добежали до какой-то подворотни и стали там выжидать. Отец Фрейда периодически из неё выглядывал, пока не удостоверился, что этих молодчиков больше нет в обозримом пространстве. Тогда они вышли из укрытия, папа Фрейда подобрал свой штраймл, и они пошли дальше. На Фрейда-ребёнка этот случай произвёл неизгладимое впечатление: принадлежность к еврейству с тех пор неизменно ассоциировалась у него с трусостью, ущербностью, униженностью. Немудрено поэтому, что он стал апикоресом (еретиком), порвал с еврейством. Признаюсь честно: в момент, когда папа на чём свет стоит ругал на улице антисемитов, мне было очень стыдно и боязно. Но в моей душе он посеял семена того, что со временем стало моей сутью. Своим поведением, в несметное количество раз ярче, чем можно бы было сделать это посредством слов, папа вложил в меня и моего брата простую в своей гениальности идею: быть евреем – гордость! Ибо, чтобы защитить честь еврейского народа, папа был готов не только преодолеть стыд, но и подвергнуть себя опасности. Детская душа подсознательно сделала из этого однозначный вывод: если за еврейскую честь стоит заплатить такую высокую цену, значит, быть евреем – великое достоинство.
- Всё это звучит очень красиво, - возразил Нафтали, - но мне кажется, что, тем не менее, твой папа поступал не по-еврейски. Хаим Граде в своём знаменитом романе "Цемах Атлас" описывает случай из своей жизни, процитирую его приблизительно. Однажды, будучи подростком, он вместе с Хазон-Ишем, - одним из величайших еврейских мудрецов, - шёл по лесной тропинке. Навстречу им шла расфуфыренная молодая еврейка с поляком. Она говорила с ним по-польски без акцента. Увидев религиозных евреев, девушка с отвращением бросила поляку: «Нету спасения от этих черножопых, даже в лесу спокойно погулять нельзя». Граде вспылил и ответил ей на идише как следует; она не ожидала, что он понимает польский. По возвращении домой Хазон-Иш сделал Хаиму выговор: еврей, а тем более студент йешивы, должен быть совершенно равнодушен к оскорблениям со стороны окружающих. Он даже должен им радоваться: ведь оскорбления и унижения смывают с человека грехи лучше и быстрее, чем муки ада. Мне кажется, Семён, что понятие чести, которым ты оперируешь – понятие нееврейское. Пушкин и иже с ним стрелялись на дуэлях, и абсурдность подобных действий сегодня очевидна даже дураку.
- Я думаю, что всё зависит от ситуации, - возразил Семён. - Часто, действительно, не надо отвечать на оскорбления.
