Гермиона перевела на него взгляд. Невилл смотрел не просто зло — он смотрел презрительно, словно она обманула его лучшие ожидания. На самой поверхности его сознания ощущалась едкая обида.
— Тебе придется пояснить, — сказала она медленно, — что ты имеешь в виду. Потому что если ты рассчитывал, что, став Министром Магии, я буду потакать обидам членов Ордена Феникса, Отряда Дамблдора или любой другой, канувшей в Лету организации, то ты ошибся, когда отказался от должности.
Широкое лицо Невилла, так мало подходящее для выражения злобы, обиды и насмешки, лицо, которому шли только решительная уверенность, праведный гнев или чистая, искренняя радость, исказилось и сделалось неприятным.
— Нет, — проговорил он, — ты не потакаешь Ордену. Ты потакаешь Майкрофту Холмсу. Пляшешь под его дудку.
Пожалуй, заговори Невилл сейчас на суахили, Гермиона и то была бы меньше удивлена. Это обвинение звучало абсурдно настолько, что она даже не сразу нашлась с ответом.
— Что за… — хотелось сказать: «Что за бред?», — но она все-таки была Министром Магии, поэтому сумела подобрать корректную формулировку: — О чем ты говоришь?
— Неужели тебя это устроило? Неужели ты даже не попыталась… — он сжал руки в кулаки.
— Невилл! — рявкнула она. — Ты бредишь, и я даже не понимаю, о чем именно.
И вдруг глаза Невилла загорелись осознанием. Он поставил локти на спинку кресла и прошептал пораженно:
— Он тебе ничего не сказал.
Гермиона чувствовала, что ей становится тяжело дышать. Невилл был одержим какой-то идеей, суть которой оставалась для нее загадкой, и еще большей загадкой было упоминание имени Майкрофта — так, словно они были хорошо знакомы.
«Спокойно, Грейнджер», — приказала она себе, досчитала до пяти, выверяя дыхание по счету, подняла в сознании непроницаемую стену прозрачной океанской воды, которая скрыла все эмоции, сомнения и метания, села обратно за стол, положила руки перед собой и велела:
— Сядь.
Видимо, это прозвучало достаточно твердо, потому что Невилл подчинился.
— Хорошо, — кивнула она. — А теперь с самого начала. В чем ты пытаешься меня обвинить и… — она все-таки замялась, взяла секундную паузу, — и при чем здесь Майкрофт Холмс?
Невилл протер руками лицо. От неестественного выражения злобы не осталось и следа — теперь он выглядел растерянным и виноватым.
— Я был уверен, что ты знаешь, на что идешь. И найдешь выход, это же… Это же ты. Ты всегда была самой умной, и…
Волнение душило все сильнее даже сквозь щит, и она поторопила его:
— Давай к делу.
Он принялся сжимать и разжимать кулаки. Прочистил горло. Налил себе стакан воды и выпил его залпом.
— Мы с ним познакомились, когда я… ну, помнишь? собирал контакты Малфоя.
Гермиона прикрыла глаза, и перед ее внутренним взором встал исписанный широким почерком лист с именами. Там было много людей — волшебников и магглов. Но имени Майкрофта не было. Она почему-то не придала этому значения тогда.
— Он, видимо, как-то умеет засекать невидимость, потому что заговорил со мной, хотя я был под дезиллюминационным. Попросил не вторгаться без разрешения к нему в кабинет, пожелал удачи с Малфоем и предположил, что это мне ты показала документы по его делу.
Гермиона сложила, невольно подражая Холмсам (обоим, но больше все-таки Майкрофту) ладони шпилем. Невилл продолжал:
— А потом, уже после суда, он написал мне.
— Как? — спокойно уточнила Гермиона. Океан тихо плескался на грани сознания, голова кружилась.
— С совой. Пригласил на встречу.
Гермиона хотела бы наложить на него «Силенцио», а следом — «Обливиэйт», потому что, даже не зная, что он хочет рассказать, понимала, что не желает этого слышать. Разве она обязательно должна об этом узнать?
Океан успокаивающе шептал: «Ты справишься, Грейнджер».
— Будет проще, — сказала она, удивляясь звучанию своего голоса, — если ты покажешь мне воспоминания.
Ее ноги подрагивали, когда она шла к Омуту памяти, как если бы это был путь к плахе. А Невилл — добрый, справедливый Невилл! — был при этой плахе палачом.
Воспоминания упали в чашу, закружились, и Гермиона окунула лицо в жидкую прохладную субстанцию.
Место, в котором она оказалась, не было ей знакомо — но, вероятно, это был один из рабочих кабинетов Майкрофта, потому что присутствовал неизменный коронационный портрет Елизаветы и жарко горел камин.
Майкрофт — в светло-сером строгом костюме, поигрывающий рукояткой зонта-трости, — сидел напротив Невилла за столом. Все в обстановке говорило о том, что здесь идут переговоры.
Несколько начальных фраз смазались — возможно, Невилл их неточно запомнил.
— … благополучному разрешению этого конфликта, — проговорил Майкрофт, и Гермиона обратилась в слух. — Поздравляю с назначением.
Невилл из воспоминаний потер ладони друг о друга и сказал:
— Я не… мистер Холмс, я не понимаю, почему вы, маггловский чиновник, пригласили меня на встречу. И, говоря на чистоту, мне это не нравится.
Майкрофт засмеялся притворно-добродушным смехом:
— Не переживайте, я достаточно осведомлен о действиях волшебников.
Гермиона, знавшая его давно и неплохо, услышала в этих словах явную, неприкрытую угрозу, но Невилл ее не почувствовал.
— Да, я понимаю, вас посвятили… — пробормотал он. — Но зачем…
Майкрофт чуть подался вперед и сказал проникновенно:
— Послушайте, мистер Лонгботтом, вы ведь скверный политик, не так ли? Но, я знаю, вы обеспокоены судьбой магической Британии. Это нас сближает — я обеспокоен судьбой всей Британии.
Если бы на месте Невилла была Гермиона, ей было бы действительно страшно. На Майкрофте была жуткая маска — никогда она не видела еще такой. В глазах не чувствовалось ни искры тепла, в полуулыбке виделся почти звериный оскал, каждое слово было пропитано сладким ядом.
— Я поясню, — снова заговорил он, — Британия, маггловская, выражаясь вашими словами, одно из самых экономически сильных и политически влиятельных государств мира, но даже она не всесильна. Боюсь, есть проблемы, которые можно решить только… — он улыбнулся, — во взаимодействии. Понимаете?
Невилл морщил лоб, но даже достань он волшебную палочку, он все равно не сумел бы выиграть этого поединка.
— Вы хотите предложить… — сказал он медленно, — нарушить Статут о Секретности и работать вместе? — едва он произнес это, как смысл дошел до него. Он вскочил и проревел: — Никогда! Вы с ума сошли! Магглы не должны знать о существовании…
Он замер, потому что Майкрофт чуть приподнял руку. От этого жеста даже сквозь призму памяти веяло огромной силой.
— Достаточно того, что знают некоторые. Я не говорю о… — короткий смешок, — раскрытии всех тайн. Просто взаимодействие по ряду стратегических вопросов. Вы ведь, — маска сменилась, и теперь его лицо стало доброжелательным, — всю жизнь воевали за справедливость. Или я ошибаюсь?
— Мы говорим не о справедливости.
— Только о ней. Тысячи людей гибнут от рук фанатиков — разве это справедливо? Дети остаются без родителей и крыши над головой и гибнут от голода, женщин убивают и насилуют. Это справедливо? Вы полагаете, — Майкрофт отодвинул стул и встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, — что это выдумки? Так живет половина мира, четверть которого находится под защитой и покровительством Великобритании. Мы можем многое. Но мы не можем читать мысли, не можем перемещаться в пространстве, чтобы остановить тех, кто уничтожает мир.
Невилл выглядел сбитым с толку и ошарашенным, но Майкрофт еще не закончил. Кашлянув, он снова сел и сказал:
— К делу, мистер Лонгботтом, у меня, к сожалению, мало времени. Я догадываюсь, что вы не захотите оставаться на должности Министра Магии, значит, у вас будут новые выборы. Я думаю, и вы, и ваш… Визенгамот единогласно поддержите кандидатуру, скажем… — он задумчиво посмотрел вверх, как бы прикидывая, — Гермионы Грейнджер.
Гермиона судорожно вдохнула.
— Гермионы? — переспросил Невилл. — Почему?
Майкрофт пожал плечами:
— Она разбирается в проблемах обоих миров, не теряется, слыша слова «телефон», «Интернет» или «взрывчатка». Кроме того, я могу быть уверен в том, что ее решения на посту не будут противоречить общим целям волшебной и маггловской Британии.
«Я могу быть уверен в том, что смогу диктовать ей решения под запись», — читала между строк Гермиона. Сухие глаза горели. Океан плескался совсем близко. Происходящее казалось ночным кошмаром.
Несколько ничего не значащих фраз, какие-то споры и уточнения, которые Гермиона слышала, как сквозь толщу воды. Затем Невилл поднимается со своего места, идет к камину, и вдруг Майкрофт окликает его, словно вспомнив о чем-то важном:
— Мистер Лонгботтом, — ледяная улыбка, — возможно, вам понадобятся аргументы в пользу того, чтобы не пытаться стирать мне память. По счастливой случайности, один датский медиамагнат обладает исчерпывающей информацией о волшебном мире. Его газеты выходят более чем в тридцати странах. В случае, если со мной что-то случится или я вдруг покажусь ему или его помощникам… недостаточно вменяемым, он опубликует эту информацию, — Майкрофт перехватил зонт поудобней. — Но, конечно, этого не произойдет. Удачной дороги, мистер Лонгботтом.
И океан выплеснулся наружу.
«И отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый…» (1)
Откуда в ее голове, забитой заклинаниями и рецептами волшебных зелий, этот обрывок? Из каких глубин памяти он всплыл? Из чего-то детского, забытого, в сущности, чуждого и совершенно ей не нужного.
Но вот оно — море, и вот они — мертвые, восстающие из него, а смерть и ад кажутся близкими, и само море дышит ими, их привкус — в соли на губах, их чудовищная музыка — в реве штормового ветра, их когтистые пальцы — у самого горла. Холодные, склизкие, как у утопленников, поднявшихся с самого дна.
Со дна ее, Гермионы Грейнджер, океана.
Пришла ли она к океану или он нашел ее?
Она сидела на берегу. Некогда чистый песок покрывали спутанные, тухнущие водоросли, мелкие скелеты морских животных, развороченные, утратившие перламутровый блеск раковины.
Воды бушевали, и в пенных гребнях ей чудились жуткие видения, от которых стыла кровь и замирало сердце.
Она бы расплакалась, но, кажется, у нее больше не осталось слез — они все утекли в океан.
Каким-то потерянным движением она вцепилась в волосы и потянула, но боли не ощутила. И когда вонзила ногти в тонкую кожу ладоней — тоже.
Нужно было взять себя в руки, успокоить океан — ее океан! — и вернуться. Но куда?
Даже здесь, на изуродованном побережье, было лучше, чем там. И этот черно-зеленый страшный океан — лучше того, который был, голубого, пронзительно-чистого, как взгляд внимательных глаз.
Она зажмурилась.
Было время, когда она думала, что Джим Брук уничтожил ее сердце, что оно мертво и похоронено в одной могиле с Роном, чьи черты время уже начинало стирать из ее памяти. Она ошибалась. Ее сердце еще трепыхалось, пропускало удары, сбоило — но стучало, гоняя кровь по телу. Теперь…
Гермиона приоткрыла глаза и без удивления увидела, что на песке рядом с комом водорослей лежит ссохшееся, непривлекательное сердце. Коснулась своей груди — и ожидаемо нашла дыру.
Пусть так — даже хорошо, что оно останется лежать здесь.
Но, противореча самой себе, она на четвереньках поползла по песку, пачкая руки и мантию, к нему, схватила, сжала в пальцах, надеясь, что ощутит хотя бы слабый удар. Сердце было мертво.
Оно заслужило пышные похороны.
Не обращая внимания на то, что ломаются ногти, она принялась с остервенением рыть подходящую могилу, но влажный песок осыпался с краев, и ямка все еще оставалась слишком маленькой. Или это ее сердце было таким большим?
— Прости, — прошептала Гермиона сердцу и погладила его кровоточащими пальцами.
Оно не отвечало, и Гермиона уткнулась лицом в колени, чтобы не видеть его.
«… и судим был каждый по делам своим» (1), — она вспомнила, когда в последний раз слышала эти слова. Эту главу выбрал для вечернего чтения дедушка, когда они с родителями в последний раз были у него.
Он был уже старый и немного пугал тогда Гермиону — у него дрожали руки и немного тряслась голова. Впрочем, она его плохо помнила — только тот вечер, когда он сел читать вслух из небольшой черной книжки.
Папа тогда оборвал его на середине фразы со словами: «Нечего ребенку слушать эту жуть, — потом повернулся к Гермионе, поцеловал ее в лоб и сказал: — Иди-ка спать, милая, завтра у нас поезд утром».
Но Гермиона все-таки дослушала из-под двери — как ей показалось, никакой «жути» не было. Дедушка читал как сказку, там даже была невеста, очень нарядная (1).
Дедушка, папа и мама, сидящие в гостиной вокруг стола, увиделись ей как наяву.
Гермиона подняла голову: они и правда сидели совсем рядом, и маленькая Гермиона, болтая ногами в желтых туфельках с пряжками, все норовила заглянуть дедушке через плечо — она уже была достаточно большая, чтобы читать самой.
Папа гладил ее по голове, а мама улыбалась своим мыслям.
Картина затуманилась и начала гаснуть, и Гермиона вскинула руку, чтобы ее удержать. Пальцы прошли сквозь мираж и зацепили воздух, но сзади на плечи легли теплые сильные руки.
«Все хорошо, милая, — шепнул на ухо папин голос, — я рядом».
Она не сдержала улыбки. Он действительно был рядом — здесь, возле нее. Он никогда не оставлял ее. Он ведь не мог бросить ее, правда?
«Правда, милая, — согласился голос. — Я так тобой горжусь, Гермиона. Ты стала такой слабой, такой бесполезной, такой одинокой».
Пальцы держали все так же крепко, Гермиона попыталась вырваться из их хватки, но они не отпускали, сжимаясь все сильнее, оставляя на плечах синяки.
«Я так тобой доволен, — сказал голос Джима Брука, — ты просто представить себе не можешь, как! Я и не рассчитывал на такую удачу, когда убил твоего рыжего приятеля».
— Пусти! — завопила Гермиона и все-таки вырвалась, обернулась.
Джима не было.
Там, где должен был быть он, стоял Рон — настоящий. Все забытое вернулось к ней снова: от карих теплых глаз до веснушек, до шрамика на указательном пальце правой руки. Он одернул свитер и неуверенно, смущенно сказал:
— Я скучал.
— Рон, — прошептала она, не в силах отвести взгляда. — Я тоже.
— Иди сюда, — он раскрыл объятия, и Гермиона готова была броситься к нему.
Вот только на песке, помимо ее собственных, была только одна цепочка следов.
А Рон все стоял, раскрыв объятия, и ждал. Можно было кинуться к нему на шею, вспомнить его запах и почувствовать, что не было этих страшных лет.
И она сделала бы это, если бы не следы. Точнее их отсутствие. Не было следов Джима.
А впрочем…
Сердце больше не могло подсказать — оно так и лежало на песке, рядом с заполнившейся водой неудавшейся могилой, но разум еще был с ней, и он упрямо твердил, что нельзя просто стереть огромный кусок жизни, выбросить его и притвориться, что ничего не было. Она — настоящая она — не пара тому Рону Уизли, которому вечно будет немногим больше двадцати.
Он ждал ее, но она повернулась к нему спиной и пошла вдоль берега, а когда не выдержав обернулась, уже пропал.
«Хватит, Грейнджер», — подумала она.
Надо было выбираться. Что бы ни ждало ее в реальности, нельзя было оставаться здесь, в плену своего подсознания.
Она сосредоточилась на реальности, отодвинула грязный океан волевым усилием.
— Тебе придется пояснить, — сказала она медленно, — что ты имеешь в виду. Потому что если ты рассчитывал, что, став Министром Магии, я буду потакать обидам членов Ордена Феникса, Отряда Дамблдора или любой другой, канувшей в Лету организации, то ты ошибся, когда отказался от должности.
Широкое лицо Невилла, так мало подходящее для выражения злобы, обиды и насмешки, лицо, которому шли только решительная уверенность, праведный гнев или чистая, искренняя радость, исказилось и сделалось неприятным.
— Нет, — проговорил он, — ты не потакаешь Ордену. Ты потакаешь Майкрофту Холмсу. Пляшешь под его дудку.
Пожалуй, заговори Невилл сейчас на суахили, Гермиона и то была бы меньше удивлена. Это обвинение звучало абсурдно настолько, что она даже не сразу нашлась с ответом.
— Что за… — хотелось сказать: «Что за бред?», — но она все-таки была Министром Магии, поэтому сумела подобрать корректную формулировку: — О чем ты говоришь?
— Неужели тебя это устроило? Неужели ты даже не попыталась… — он сжал руки в кулаки.
— Невилл! — рявкнула она. — Ты бредишь, и я даже не понимаю, о чем именно.
И вдруг глаза Невилла загорелись осознанием. Он поставил локти на спинку кресла и прошептал пораженно:
— Он тебе ничего не сказал.
Гермиона чувствовала, что ей становится тяжело дышать. Невилл был одержим какой-то идеей, суть которой оставалась для нее загадкой, и еще большей загадкой было упоминание имени Майкрофта — так, словно они были хорошо знакомы.
«Спокойно, Грейнджер», — приказала она себе, досчитала до пяти, выверяя дыхание по счету, подняла в сознании непроницаемую стену прозрачной океанской воды, которая скрыла все эмоции, сомнения и метания, села обратно за стол, положила руки перед собой и велела:
— Сядь.
Видимо, это прозвучало достаточно твердо, потому что Невилл подчинился.
— Хорошо, — кивнула она. — А теперь с самого начала. В чем ты пытаешься меня обвинить и… — она все-таки замялась, взяла секундную паузу, — и при чем здесь Майкрофт Холмс?
Невилл протер руками лицо. От неестественного выражения злобы не осталось и следа — теперь он выглядел растерянным и виноватым.
— Я был уверен, что ты знаешь, на что идешь. И найдешь выход, это же… Это же ты. Ты всегда была самой умной, и…
Волнение душило все сильнее даже сквозь щит, и она поторопила его:
— Давай к делу.
Он принялся сжимать и разжимать кулаки. Прочистил горло. Налил себе стакан воды и выпил его залпом.
— Мы с ним познакомились, когда я… ну, помнишь? собирал контакты Малфоя.
Гермиона прикрыла глаза, и перед ее внутренним взором встал исписанный широким почерком лист с именами. Там было много людей — волшебников и магглов. Но имени Майкрофта не было. Она почему-то не придала этому значения тогда.
— Он, видимо, как-то умеет засекать невидимость, потому что заговорил со мной, хотя я был под дезиллюминационным. Попросил не вторгаться без разрешения к нему в кабинет, пожелал удачи с Малфоем и предположил, что это мне ты показала документы по его делу.
Гермиона сложила, невольно подражая Холмсам (обоим, но больше все-таки Майкрофту) ладони шпилем. Невилл продолжал:
— А потом, уже после суда, он написал мне.
— Как? — спокойно уточнила Гермиона. Океан тихо плескался на грани сознания, голова кружилась.
— С совой. Пригласил на встречу.
Гермиона хотела бы наложить на него «Силенцио», а следом — «Обливиэйт», потому что, даже не зная, что он хочет рассказать, понимала, что не желает этого слышать. Разве она обязательно должна об этом узнать?
Океан успокаивающе шептал: «Ты справишься, Грейнджер».
— Будет проще, — сказала она, удивляясь звучанию своего голоса, — если ты покажешь мне воспоминания.
Ее ноги подрагивали, когда она шла к Омуту памяти, как если бы это был путь к плахе. А Невилл — добрый, справедливый Невилл! — был при этой плахе палачом.
Воспоминания упали в чашу, закружились, и Гермиона окунула лицо в жидкую прохладную субстанцию.
Место, в котором она оказалась, не было ей знакомо — но, вероятно, это был один из рабочих кабинетов Майкрофта, потому что присутствовал неизменный коронационный портрет Елизаветы и жарко горел камин.
Майкрофт — в светло-сером строгом костюме, поигрывающий рукояткой зонта-трости, — сидел напротив Невилла за столом. Все в обстановке говорило о том, что здесь идут переговоры.
Несколько начальных фраз смазались — возможно, Невилл их неточно запомнил.
— … благополучному разрешению этого конфликта, — проговорил Майкрофт, и Гермиона обратилась в слух. — Поздравляю с назначением.
Невилл из воспоминаний потер ладони друг о друга и сказал:
— Я не… мистер Холмс, я не понимаю, почему вы, маггловский чиновник, пригласили меня на встречу. И, говоря на чистоту, мне это не нравится.
Майкрофт засмеялся притворно-добродушным смехом:
— Не переживайте, я достаточно осведомлен о действиях волшебников.
Гермиона, знавшая его давно и неплохо, услышала в этих словах явную, неприкрытую угрозу, но Невилл ее не почувствовал.
— Да, я понимаю, вас посвятили… — пробормотал он. — Но зачем…
Майкрофт чуть подался вперед и сказал проникновенно:
— Послушайте, мистер Лонгботтом, вы ведь скверный политик, не так ли? Но, я знаю, вы обеспокоены судьбой магической Британии. Это нас сближает — я обеспокоен судьбой всей Британии.
Если бы на месте Невилла была Гермиона, ей было бы действительно страшно. На Майкрофте была жуткая маска — никогда она не видела еще такой. В глазах не чувствовалось ни искры тепла, в полуулыбке виделся почти звериный оскал, каждое слово было пропитано сладким ядом.
— Я поясню, — снова заговорил он, — Британия, маггловская, выражаясь вашими словами, одно из самых экономически сильных и политически влиятельных государств мира, но даже она не всесильна. Боюсь, есть проблемы, которые можно решить только… — он улыбнулся, — во взаимодействии. Понимаете?
Невилл морщил лоб, но даже достань он волшебную палочку, он все равно не сумел бы выиграть этого поединка.
— Вы хотите предложить… — сказал он медленно, — нарушить Статут о Секретности и работать вместе? — едва он произнес это, как смысл дошел до него. Он вскочил и проревел: — Никогда! Вы с ума сошли! Магглы не должны знать о существовании…
Он замер, потому что Майкрофт чуть приподнял руку. От этого жеста даже сквозь призму памяти веяло огромной силой.
— Достаточно того, что знают некоторые. Я не говорю о… — короткий смешок, — раскрытии всех тайн. Просто взаимодействие по ряду стратегических вопросов. Вы ведь, — маска сменилась, и теперь его лицо стало доброжелательным, — всю жизнь воевали за справедливость. Или я ошибаюсь?
— Мы говорим не о справедливости.
— Только о ней. Тысячи людей гибнут от рук фанатиков — разве это справедливо? Дети остаются без родителей и крыши над головой и гибнут от голода, женщин убивают и насилуют. Это справедливо? Вы полагаете, — Майкрофт отодвинул стул и встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, — что это выдумки? Так живет половина мира, четверть которого находится под защитой и покровительством Великобритании. Мы можем многое. Но мы не можем читать мысли, не можем перемещаться в пространстве, чтобы остановить тех, кто уничтожает мир.
Невилл выглядел сбитым с толку и ошарашенным, но Майкрофт еще не закончил. Кашлянув, он снова сел и сказал:
— К делу, мистер Лонгботтом, у меня, к сожалению, мало времени. Я догадываюсь, что вы не захотите оставаться на должности Министра Магии, значит, у вас будут новые выборы. Я думаю, и вы, и ваш… Визенгамот единогласно поддержите кандидатуру, скажем… — он задумчиво посмотрел вверх, как бы прикидывая, — Гермионы Грейнджер.
Гермиона судорожно вдохнула.
— Гермионы? — переспросил Невилл. — Почему?
Майкрофт пожал плечами:
— Она разбирается в проблемах обоих миров, не теряется, слыша слова «телефон», «Интернет» или «взрывчатка». Кроме того, я могу быть уверен в том, что ее решения на посту не будут противоречить общим целям волшебной и маггловской Британии.
«Я могу быть уверен в том, что смогу диктовать ей решения под запись», — читала между строк Гермиона. Сухие глаза горели. Океан плескался совсем близко. Происходящее казалось ночным кошмаром.
Несколько ничего не значащих фраз, какие-то споры и уточнения, которые Гермиона слышала, как сквозь толщу воды. Затем Невилл поднимается со своего места, идет к камину, и вдруг Майкрофт окликает его, словно вспомнив о чем-то важном:
— Мистер Лонгботтом, — ледяная улыбка, — возможно, вам понадобятся аргументы в пользу того, чтобы не пытаться стирать мне память. По счастливой случайности, один датский медиамагнат обладает исчерпывающей информацией о волшебном мире. Его газеты выходят более чем в тридцати странах. В случае, если со мной что-то случится или я вдруг покажусь ему или его помощникам… недостаточно вменяемым, он опубликует эту информацию, — Майкрофт перехватил зонт поудобней. — Но, конечно, этого не произойдет. Удачной дороги, мистер Лонгботтом.
И океан выплеснулся наружу.
Глава сорок вторая
«И отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый…» (1)
Откуда в ее голове, забитой заклинаниями и рецептами волшебных зелий, этот обрывок? Из каких глубин памяти он всплыл? Из чего-то детского, забытого, в сущности, чуждого и совершенно ей не нужного.
Но вот оно — море, и вот они — мертвые, восстающие из него, а смерть и ад кажутся близкими, и само море дышит ими, их привкус — в соли на губах, их чудовищная музыка — в реве штормового ветра, их когтистые пальцы — у самого горла. Холодные, склизкие, как у утопленников, поднявшихся с самого дна.
Со дна ее, Гермионы Грейнджер, океана.
Пришла ли она к океану или он нашел ее?
Она сидела на берегу. Некогда чистый песок покрывали спутанные, тухнущие водоросли, мелкие скелеты морских животных, развороченные, утратившие перламутровый блеск раковины.
Воды бушевали, и в пенных гребнях ей чудились жуткие видения, от которых стыла кровь и замирало сердце.
Она бы расплакалась, но, кажется, у нее больше не осталось слез — они все утекли в океан.
Каким-то потерянным движением она вцепилась в волосы и потянула, но боли не ощутила. И когда вонзила ногти в тонкую кожу ладоней — тоже.
Нужно было взять себя в руки, успокоить океан — ее океан! — и вернуться. Но куда?
Даже здесь, на изуродованном побережье, было лучше, чем там. И этот черно-зеленый страшный океан — лучше того, который был, голубого, пронзительно-чистого, как взгляд внимательных глаз.
Она зажмурилась.
Было время, когда она думала, что Джим Брук уничтожил ее сердце, что оно мертво и похоронено в одной могиле с Роном, чьи черты время уже начинало стирать из ее памяти. Она ошибалась. Ее сердце еще трепыхалось, пропускало удары, сбоило — но стучало, гоняя кровь по телу. Теперь…
Гермиона приоткрыла глаза и без удивления увидела, что на песке рядом с комом водорослей лежит ссохшееся, непривлекательное сердце. Коснулась своей груди — и ожидаемо нашла дыру.
Пусть так — даже хорошо, что оно останется лежать здесь.
Но, противореча самой себе, она на четвереньках поползла по песку, пачкая руки и мантию, к нему, схватила, сжала в пальцах, надеясь, что ощутит хотя бы слабый удар. Сердце было мертво.
Оно заслужило пышные похороны.
Не обращая внимания на то, что ломаются ногти, она принялась с остервенением рыть подходящую могилу, но влажный песок осыпался с краев, и ямка все еще оставалась слишком маленькой. Или это ее сердце было таким большим?
— Прости, — прошептала Гермиона сердцу и погладила его кровоточащими пальцами.
Оно не отвечало, и Гермиона уткнулась лицом в колени, чтобы не видеть его.
«… и судим был каждый по делам своим» (1), — она вспомнила, когда в последний раз слышала эти слова. Эту главу выбрал для вечернего чтения дедушка, когда они с родителями в последний раз были у него.
Он был уже старый и немного пугал тогда Гермиону — у него дрожали руки и немного тряслась голова. Впрочем, она его плохо помнила — только тот вечер, когда он сел читать вслух из небольшой черной книжки.
Папа тогда оборвал его на середине фразы со словами: «Нечего ребенку слушать эту жуть, — потом повернулся к Гермионе, поцеловал ее в лоб и сказал: — Иди-ка спать, милая, завтра у нас поезд утром».
Но Гермиона все-таки дослушала из-под двери — как ей показалось, никакой «жути» не было. Дедушка читал как сказку, там даже была невеста, очень нарядная (1).
Дедушка, папа и мама, сидящие в гостиной вокруг стола, увиделись ей как наяву.
Гермиона подняла голову: они и правда сидели совсем рядом, и маленькая Гермиона, болтая ногами в желтых туфельках с пряжками, все норовила заглянуть дедушке через плечо — она уже была достаточно большая, чтобы читать самой.
Папа гладил ее по голове, а мама улыбалась своим мыслям.
Картина затуманилась и начала гаснуть, и Гермиона вскинула руку, чтобы ее удержать. Пальцы прошли сквозь мираж и зацепили воздух, но сзади на плечи легли теплые сильные руки.
«Все хорошо, милая, — шепнул на ухо папин голос, — я рядом».
Она не сдержала улыбки. Он действительно был рядом — здесь, возле нее. Он никогда не оставлял ее. Он ведь не мог бросить ее, правда?
«Правда, милая, — согласился голос. — Я так тобой горжусь, Гермиона. Ты стала такой слабой, такой бесполезной, такой одинокой».
Пальцы держали все так же крепко, Гермиона попыталась вырваться из их хватки, но они не отпускали, сжимаясь все сильнее, оставляя на плечах синяки.
«Я так тобой доволен, — сказал голос Джима Брука, — ты просто представить себе не можешь, как! Я и не рассчитывал на такую удачу, когда убил твоего рыжего приятеля».
— Пусти! — завопила Гермиона и все-таки вырвалась, обернулась.
Джима не было.
Там, где должен был быть он, стоял Рон — настоящий. Все забытое вернулось к ней снова: от карих теплых глаз до веснушек, до шрамика на указательном пальце правой руки. Он одернул свитер и неуверенно, смущенно сказал:
— Я скучал.
— Рон, — прошептала она, не в силах отвести взгляда. — Я тоже.
— Иди сюда, — он раскрыл объятия, и Гермиона готова была броситься к нему.
Вот только на песке, помимо ее собственных, была только одна цепочка следов.
А Рон все стоял, раскрыв объятия, и ждал. Можно было кинуться к нему на шею, вспомнить его запах и почувствовать, что не было этих страшных лет.
И она сделала бы это, если бы не следы. Точнее их отсутствие. Не было следов Джима.
А впрочем…
Сердце больше не могло подсказать — оно так и лежало на песке, рядом с заполнившейся водой неудавшейся могилой, но разум еще был с ней, и он упрямо твердил, что нельзя просто стереть огромный кусок жизни, выбросить его и притвориться, что ничего не было. Она — настоящая она — не пара тому Рону Уизли, которому вечно будет немногим больше двадцати.
Он ждал ее, но она повернулась к нему спиной и пошла вдоль берега, а когда не выдержав обернулась, уже пропал.
«Хватит, Грейнджер», — подумала она.
Надо было выбираться. Что бы ни ждало ее в реальности, нельзя было оставаться здесь, в плену своего подсознания.
Она сосредоточилась на реальности, отодвинула грязный океан волевым усилием.
