Какое им, в сущности, дело до того, по какой именно причине этот известный всему Парижу, всей Франции человек не желал быть узнанным? Если даже короли в старину иногда путешествовали инкогнито?
- Хочешь услышать моё мнение по ситуации, Максим? – Жером отодвинул бокал в сторону – сейчас самое время для введения конституции 93 года. Этот акт обезоружит заговорщиков, он автоматически отменит режим чрезвычайного положения и остановит Террор... дай же мне сказать... да, мы не сможем физически устранить их, но и они не будут иметь возможностей расправиться с нами. Нам придется научиться договариваться... Дело не только и не столько в спасении наших жизней. Это жизненно необходимо для спасения Революции и Республики...Кстати, из наших не я один так думаю, ты говорил на эту тему с Сен-Жюстом? Что он думает о сложившейся ситуации?
Валери взглянула на Робеспьера и поразилась, увидев, как тёплые зеленоватые глаза вдруг подернулись зимним холодом, с бледного лица убралось всякое выражение, оно превратилось в неподвижную бронзовую маску, тело напряглось и словно слегка одеревенело.
Мадемуазель де Марбёф со страхом взглянула теперь на Анжельбера, что же теперь будет?!
Но он был совершенно спокоен и уверен в себе, он не боялся этого человека и ждал ответа. Но тот молчал, покусывая губы и уставив остановившийся взгляд сузившихся глаз на подсвечник.
Между тем Жером продолжал:
- Для введения конституции и выхода из этой смертельной ловушки самое время. 26 июня наши войска одержали победу при Флерюсе, интервенты выброшены с французской земли. Ты знаешь, какие планы у наших новых «жирондистов», у этих «умеренных» и у некоторых генералов? Они намерены отвлечь внимание народа от внутренних проблем и перевести национально-освободительную войну в новое захватническое русло. Эти идеи известны еще со времен Бриссо – разнесение демократии на штыках за пределы Франции... Что ты думаешь об этом?
Только тут Робеспьер отозвался:
- Об этом я скажу только то, что говорил еще самому Бриссо в Якобинском клубе в декабре 1792. Никто не любит вооруженных миссионеров и единственный совет, который дает природа и благоразумие, это выгнать их как врагов. Другому народу будет всё равно, на какой ступени демократии находятся вторгшиеся к ним извне генералы и солдаты...
Что касается первого вопроса... – он испытующе взглянул на Анжельбера, нервно облизнул сухие губы и решился на устрашающую, необычную откровенность – разумом... не сердцем... я уже начал сомневаться в возможности создания той Республики добродетели, которую намеревался создать... В Революции заходят далеко тогда, когда не знают, куда идут...»
Это было страшное признание, всё равно как искренний служитель Бога вдруг засомневался бы в самом Его существовании...
С минуту-другую Жером молча, и очень внимательно, разглядывал Робеспьера. Невольно промелькнуло, похоже, он действительно в тяжелой депрессии, притом уже второй месяц...
Но... во имя Разума, выбирайся из нее скорее, ты погубишь не только себя лично, но и всех, кто за тобой пошел, и саму Революцию, Республику, всё, ради чего мы жили, всё, ради чего уже погибли сотни тысяч французских солдат и тысячи мирных жителей...
И снова обращаясь к Анжельберу, хмуро и мрачно Максимильен произнес:
- Жером... скоро всё решится. Со щитом или на щите. Я пишу крупную речь для выступления в Клубе 26 числа... Возможно даже, она станет моим предсмертным завещанием... так я эту речь и обозначу. Я ухожу. Уже поздно, я должен вернуться к Дюплэ, они всегда беспокоятся обо мне...если я являюсь слишком поздно... доброй ночи, Валери...
Когда за Робеспьером закрылась дверь, у Жерома невольно вырвалось вслух, крайне удивленная Валери услышала его свистящий нервный горячий шепот:
- Живое знамя Французской Республики... воплощение духа Революции... как и всем нам, ему случалось ступать в кровь... но кровь его не марала... Не мир вам принес, но меч...
Чтобы не было с нами, он должен жить... без него шайка изменников разрушит всё, что мы успели построить немалыми усилиями и собственной кровью...
Это были скорее мысли вслух, бледное лицо Жерома стало похоже на неподвижную маску, холодный взгляд зеленых глаз с расширенными зрачками был устремлен внутрь, в себя.
В такие моменты Валери переставала чувствовать и понимать любимого, он становился для нее чужим и страшным... вспоминала, что в среде дворян-роялистов, якобинцев называли «фанатики революции»...неужели это так?! Но её Жером...
Постепенно оцепенение сошло и Анжельбер увидел, что бледная Валери опасливо и непонимающе наблюдает за ним:
- Прости...кажется я напугал тебя...если позволишь, я закончу свою мысль... если не выскажусь сейчас, промучаюсь с этими мыслями всю ночь...
Именно мы, якобинцы ценой невероятных усилий, жертв и дикой энергии в 93-м спасли страну от иностранных интервентов и их «белых» союзников, не допустили их в Париж, а что сделали эти новые «герои», заговорщики, рвущиеся сейчас изображать «спасителей демократии»? Кто они?
Тальен – покровитель шлюх и вор, Баррас – также профессиональный расхититель национальной собственности, кстати, они не только воры, кровь есть и на них, гильотина разве не работала в Бордо? А массовые расстрелы в Тулоне? С чего вдруг они резко стали такими «умеренными»? Гильотины испугались те, кто знает, что сам заслужил ее...
Фуше и Карье – опальные комиссары Конвента, палачи Лиона и Нанта, отозванные из миссий именно за крайнюю неадекватную жестокость. И по чьему настоянию, догадайся? Ясно, откуда у них к Неподкупному такая лютая ненависть.
Они пользуются внутренними склоками среди членов правительственного Комитета и Общественной Безопасности... но интуиция подсказывает, что и Вадье с Амаром, и Билло и прочие, очень скоро жестоко раскаются в содействии заговору... Их тоже подвинут и очень резко. Можешь спросить кто? Те, кто действительно является мозгом заговора...
В лице Робеспьера все они хотят убрать всякий контроль над своими действиями. И что для таких «демократия»? Истинная – она им не нужна от слова «совсем».
Имя ее должно стать фиговым листком, прикрывающим неограниченную власть новой финансовой «аристократии» - банкиров, финансистов, коммерсантов, словом расы торгашей. И поверь на слово, если они уберут нас, то следующим этапом будет кляп в рот народу – цензовая конституция, гражданские права окажутся только у богатых и сверх-богатых. Это будет похоже на прежние привилегии дворянства.
И Террор их вполне устраивал, пока в 93-м они скупали конфискованные дворянские особняки, но взвыли о «тирании и попрании демократии», когда стали интересоваться источником происхождения их внезапных капиталов... Воры всегда кричат о «тирании и диктатуре», когда их бьют по рукам...
Революционный террор... трибунал и гильотина... это не только средство борьбы с контрреволюцией, но и с экономическими преступлениями и с «оборотнями» в рядах защитников Республики! Только поэтому многие из них сейчас вдруг стали такими «гуманными» и «умеренными» и вопят против практики Террора...
Но в случае нашего поражения, обвинения в экстремизме, тюрьмы и казни будут ожидать тех, кто осмелится выступать с разоблачениями этой лже-демократии. Они станут весьма терпимыми даже к аристократам, при условии, конечно, их лояльности, к новой реальности.
Градус ненависти и репрессий в отношении вчерашних товарищей по революции, тех, кто не побоится и далее называть себя «якобинцами» будет лишь возрастать. И это уже не интуиция, это можно просчитать, исходя из того, что мы наблюдаем уже сейчас.
Увлекшись внутренними противоречиями, не свернули мы шеи этим новым феодалам, не выписали им вовремя путевку до площади Революции с билетом в один конец, и в этом наша единственная вина... тем самым, мы можем переложить эту жестокую борьбу на плечи нового поколения революционеров...
Я уже и сам не уверен, что для нас лучше... А может Максимильен прав?! Может время введения конституции действительно еще не наступило, сначала надо очистить страну от этих смрадных гадов, маскирующихся под товарищей по партии, пока они не похоронили нас и саму Революцию?
Ну что ж... тогда по праву можно сказать «Святая Гильотина – спаси Отечество!»
Прости, любимая, молчу, больше ни слова! – только сейчас он заметил округлившиеся глаза молодой женщины.
Жером слабо улыбнулся и сложил ладони характерным умоляющим жестом.
Графиня де Марбёф, молча, с округлившимися от страха глазами, прижав руки к груди, выслушала эту страстную якобинскую «лекцию» о внутреннем положении в стране.
Ужасно, подумалось вдруг Валери, в такие минуты он будто теряет индивидуальность, где он сейчас, её ласковый, страстный, любящий и любимый Жером?!
В такие минуты, он казался ей очень похожим на самого Робеспьера, на майеннских комиссаров Куаньяра и Лапьера и очень многих других якобинцев, которых ей довелось близко наблюдать за эти несколько месяцев. Взглянула на него внимательнее.
Бледное лицо с резко обозначившимися скулами, остановившийся взгляд, направленный внутрь себя, расширенные зрачки. Четко безэмоционально чеканит слова, тембр голоса стальной.
А ведь он мог спокойно подписывать приказы об аресте, сможет подписать и смертный приговор, если найдет обвиняемого виновным ... как сказал Робеспьер комбинация класса и политических убеждений – дворянин и роялист дают в итоге «врага нации»...
А кто она сама?! Аристократка, воспитанная в строгих традициях верности трону... стало страшно.
И только сейчас ей со стыдом подумалось, что за полгода жизни с революционером она всё реже вспоминала, что она всё-таки роялистка... всё больше изучала, как диковинные джунгли с их обитателями новую среду и людей, с которыми ее столкнула жизнь.
Валери медленно подошла к нему, обняла за шею и спрятала лицо у него на груди:
- Помнишь, когда-то в Майенне... – услышал он ее тихий шепот – ты сказал, я хочу, чтобы ты жила и всё для этого сделаю... несчастный милый мой мальчик, я ничего не могу для тебя сделать, но я хочу, очень хочу, чтобы ты жил... и очень боюсь...
Прода от 30.08.2025, 22:48
21. Тайна Белого Братства
25 июля 1794 года... Уже две недели как Анжельбер ушел из Общественной Безопасности, его новое место службы в Бюро Общей Полиции при правительственном Комитете.
Это Бюро возникло в результате внутреннего раскола в обоих Комитетах, Робеспьер перестал доверять Вадье, шефу Общественной Безопасности.
Функции нового Бюро и Общественной Безопасности были аналогичны, поэтому сразу возникли скандалы, оба органа буквально вырывали друг у друга особенно важные дела, саботировали решения друг друга... это не могло привести ни к чему хорошему, обстановка вражды между еще недавними коллегами и товарищами обострялась...
После принятия в июне страшного обоюдоострого Прериальского декрета об упрощении судопроизводства начался период, названный впоследствии Большим Террором, прежние репрессивные действия правительства на этом фоне стали казаться уже вполне «умеренными»...
Какая же нечистая подтолкнула руку Робеспьера к написанию этого декрета... в чем был его подлинный смысл, ведь его исполнение оказалось в руках его комитетских врагов и те старались, как могли, именно их намеренные усилия сделали исполнение наиболее кровавым, хаотичным и бессмысленным одновременно... В обществе вызревали страх, непонимание и озлобление...
«Всё идет как нельзя лучше... Неподкупный сам вырыл себе могилу...- довольно сказал шеф Общественной Безопасности Вадье сразу после принятия Конвентом проклятого декрета, за два месяца до переворота...
Если Вадье было ясно, чем всё закончится для робеспьеристов, то почему же сам Неподкупный, до сих пор выделявшийся в лучшую сторону и кристальной логикой и тонкой интуицией в этот самый ответственный момент совершает подобное... Что с ним самим происходит в эти последние месяцы?!... Никто уже не ответит на этот вопрос...
.... ...... .....
Изменившееся не к лучшему состояние Жерома серьезно беспокоило Валери. Всё чаще он приходил домой более чем нетрезвым. По счастью, даже это не делало его ни зверем, ни хамом, но это было нетипично и ненормально...
Он часто долго молчал, уставив неподвижный, устремленный внутрь себя взгляд на колеблющееся пламя в камине. Валери порадовало, что сегодня вечером он куда живее и энергичнее, чем в последнее время.
- Сегодня у меня особый день... не отталкивай меня... - Жером крепко обнял Валери и приник к горячим влажным губам, слегка дрожащие от растущего возбуждения руки ласкали ее грудь и бёдра. Ритм толчков становился всё более сильным... тишину ночи прервал стон удовлетворенной страсти мужчины, смешавшийся с тихим мелодичным вздохом женщины.
В последнее время, когда они занимались любовью, Жером обнимал и ласкал Валери еще более чувственно и страстно, чем обычно, даже немного жёстко, в этом было что-то и сладостное и горько-болезненное одновременно, будто каждый раз - последний...
Часто Жером, прижимал ее к себе, даже засыпая...
Валери нередко ловила на себе его странные взгляды, и страстные, и тоскливые одновременно... будто прощается, вдруг невольно проскочила у нее тяжелая скверная мысль.
..... ....... ......
Вечером 27 июля Жером появился на пороге очень бледный и нервный, с горящими глазами. От ужина мягко отказался и попросил Валери присесть и внимательно выслушать его:
- Милая... у меня очень мало времени. То, что я сейчас скажу очень важно. У меня в банке хранилась не слишком большая сумма в 7 тысяч франков, сегодня днём я обнулил счет. Деньги в сейфе в комнате, код один семь девять два, чтобы удобнее запомнить тысяча семьсот девяносто два, год падения королевской власти во Франции.
Если я не вернусь завтра, и никто от меня с сообщением не придет... – увидев, что смертельно побледневшая Валери вскочила с кресла, совершенно изменившись в лице, властным жестом остановил ее, - выслушай меня... это значит, что меня больше ждать не надо... забери все деньги из сейфа, вещи... Не задерживайся в этой квартире, расплатись за нее и за ту, по соседству, с хозяйкой и ищи себе новое жилье подальше отсюда...
При этом будь крайне осторожна, прошу тебя! Вот здесь... – Жером подал Валери согнутый вдвое лист бумаги, молодая женщина дрожащей рукой приняла его, - несколько имен и адресов, куда, я надеюсь, ты можешь обратиться за помощью и защитой...
Энергия вдруг вернулась к Валери, она крепко обняла Жерома за шею, целовала, прижимала к себе, шептала, задыхаясь от слёз:
- Я люблю тебя... ты мне очень нужен... у меня кроме тебя совсем никого нет... не уходи... убьют... Куда ты собрался?! Я краем слышала, в Конвенте что-то произошло?! Говорят, что депутаты от «снисходительных» и Болото выступили против Робеспьера...
- Верно... А я из той самой команды, которой сейчас угрожает опасность... Опасность угрожает и самой Революции, только наши распоясавшиеся новые «господа» пока этого не понимают, когда поймут, будет поздно...
