Я хорошо сознаю, где и с кем в этой ситуации я должен быть... Мы не аристократы, но свои понятия о чести есть и у нас.
Анжельбер мягко отстранил ее руки и отвел взгляд, чтобы не видеть слез девушки, на губах выдавилась грустная нервная улыбка больше похожая на тик.
Проглотил тяжелый комок, подкативший к горлу:
- Я должен идти, милая... Не думай о худшем раньше времени. Наши противники еще те хищники... но и мы не травоядные... и у нас есть острые клыки. Я не в Конвент, я в городскую Ратушу, там сейчас наш штаб, там Робеспьер, Сен-Жюст, Леба и другие, если отправят поднимать людей из секций или «почистить» архив клуба, то в Якобинский клуб... А пока...жди меня...
Когда за Анжельбером захлопнулась дверь, Валери тяжело опустилась в кресло и также, как любил он сам, долго немигающим взглядом смотрела на огонь в камине, тело нервно дрожало.
Между тем, ночь с 9 на 10 термидора (с 27 на 28 июля 1794) не обещала быть тихой и спокойной. Париж не спал. Всюду горели огни, чувствовалось какое-то недоброе, нездоровое возбуждение.
С улицы слышалось много мужских голосов, осторожно подойдя к окну и раздвинув шторы, девушка разглядела множество вооруженных людей, и пеших санкюлотов с саблями и пиками, и всадников в военных мундирах.
Тревожный звон набата привел её в совершенный ужас. Такое происходило только в чрезвычайных обстоятельствах.
Некоторые из вооруженных типов бешено орали, возбуждая энергию и ненависть других: «Смерть Робеспьеру! Да здравствует Конвент! К Ратуше!» и Валери невольно вздрогнула. Ведь где-то там сейчас Жером!
Эту ночь Валери провела без сна, глядя на пламя камина, или постоянно выглядывая в темное окно, прислушиваясь к крикам на улице.
...... .... .....
Анжельбер не пришел ни наутро, ни в обед, ни к вечеру... Не пришел он и на следующее утро...
Совершенно забыв о страхе и осторожности, Валери перед зеркалом оделась, привела себя в порядок и вышла в подъезд. Может кто-то его видел?!
У подъезда на лавке сидел один из соседей, он окинул молодую женщину двусмысленным насмешливым взглядом. Этот тип, гражданин Рено неизвестно за что неприязненно относился к Жерому, и Валери по-женски уже хотя бы за это не любила этого человека.
Тем более Рено понимал, что за отношения связывали ее с Анжельбером, хотя на людях они держались куда как скромно и сдержанно. И вообще считалось, что ее квартира рядом с той, что занимал Жером, хотя и за ту комнату на самом деле платил также он.
И все же она сумела подавить свою тревогу и, приняв любезный вид, поприветствовала его, с дрожью в голосе решилась, наконец, поинтересоваться:
- Гражданин Рено... может вы видели гражданина Анжельбера? Не могли бы вы мне сказать, где он сейчас?! Что происходит?!
Взгляд Рено показался испуганной и расстроенной девушке поистине волчьим, усмешка походила на оскал, облизнув губы, он произнес врастяжку:
- Где сейчас Анжельбер?! Или на Монсо или на Эрранси в общей яме, засыпанной известью! Он сейчас там, где «охвостью Робеспьера» самое место! Я видел его... вчера вечером, его везли на площадь Революции в числе прочих... жаль, что издали... ближе было не протолкаться! Вы что, милочка, совсем газет не читаете?! Робеспьеру и всему его племени людоедов, наконец, крышка! – Рено выразительно ударил себя ребром ладони по горлу – всегда ненавидел их волчью породу, теперь уже можно сказать это открыто!
Эти жестокие слова, сопровождаемые циничным жестом, заставили девушку отшатнуться, как от сильного удара в лицо.
Валери не помнила, как очутилась снова дома, в этой большой опустевшей квартире, которая казалась ей теперь похожей на склеп, где больше нет ничего живого, и сама с этих минут казалась себе только призраком, тенью себя прежней...
Шли долгие мучительные часы, но в этой квартире нарушились законы физики и время остановилось. Она сидела на постели неподвижно, подтянув колени к подбородку, уткнувшись, лицом в его старый дорожный плащ, как-будто еще хранивший тепло тела и особенный индивидуальный запах человека.
Казалось, хозяин плаща в любую минуту вернется за ним... вот-вот повернется ключ в замке...и она снова услышит его голос, но никакие признаки жизни не нарушали лютой гробовой тишины... чуда не происходило.
Мадемуазель де Марбёф осталась один на один со своей бедой, у нее не было друзей и родных в этом новом, чуждом и враждебном ей, аристократке, революционном Париже. Только Жером и связывал ее тонкой ниточкой с этой новой реальностью. Но и эта единственная ниточка разорвалась.
К кому теперь она могла бы обратиться за помощью и защитой?! Не к этим же убийцам Жерома, «победителям 9 Термидора»?!
Те революционеры-якобинцы, с которыми она познакомилась за эти два месяца, с которыми достаточно близко общалась и даже сидела за одним столом и почти даже перестала бояться, все эти люди в эти три дня также были объявлены политическими преступниками и казнены.
Нет, это даже не казнь, точнее они просто прилюдно убиты без суда... трибунал 10 термидора даже не собирался, это она уже знала!
Мертв Максимильен Робеспьер с младшим братом Огюстеном, мертв и близкий друг Максимильена Антуан Луи Сен-Жюст.
Она уже слышала, что муж Элизы Дюплэ, интеллигентный и добрый молодой человек, в ночь переворота застрелился в Ратуше, Элиза осталась 20-летней вдовой с годовалым ребенком на руках, но и её, и родителей, старых Дюплэ, других сестер и 16-летнего брата Мориса бросили в тюрьму... Мать Элизы, Элеоноры и Виктории погибла в те дни в тюрьме при странных обстоятельствах, повесилась, говорили одни, удавили, утверждали другие.
10 и 11 термидора гильотинированы без суда прилюдно еще около сотни человек, члены Совета Парижской Коммуны, не за какие-то реальные, конкретные преступления, а именно за факт принадлежности к фракции «робеспьеристов»!
- Раскрыт и предотвращен чудовищный заговор Робеспьера против Республики! – как в тумане услышала Валери под окном звонкий голос мальчишки, разносчика газет – «умеренные» депутаты, борцы с тиранией и спасители французской демократии принесли стране подлинную свободу, прекращение Террора и всеобщую амнистию!
Победившие заговорщики на каждом углу кричат о полном прекращении политического Террора и всеобщей амнистии, но по брусчатке парижской мостовой под охраной солдат по-прежнему едут скорбные телеги со связанными, осужденными на смерть людьми.
Эти самые люди еще пару дней назад представляли собой власть революционной Французской Республики, теперь настал черед умирать тем, кого газеты в угоду новой власти с ненавистью называли уже не иначе, как «недобитками и охвостьем Робеспьера»... А ведь Жером был одним из них... Жером...
Горькие едкие слезы застилали глаза Валери, внутри рождался и замирал звериный крик, кричать хотелось так, чтобы стало слышно безучастным к человеческому горю небесам...
Анжельбер мягко отстранил ее руки и отвел взгляд, чтобы не видеть слез девушки, на губах выдавилась грустная нервная улыбка больше похожая на тик.
Проглотил тяжелый комок, подкативший к горлу:
- Я должен идти, милая... Не думай о худшем раньше времени. Наши противники еще те хищники... но и мы не травоядные... и у нас есть острые клыки. Я не в Конвент, я в городскую Ратушу, там сейчас наш штаб, там Робеспьер, Сен-Жюст, Леба и другие, если отправят поднимать людей из секций или «почистить» архив клуба, то в Якобинский клуб... А пока...жди меня...
Когда за Анжельбером захлопнулась дверь, Валери тяжело опустилась в кресло и также, как любил он сам, долго немигающим взглядом смотрела на огонь в камине, тело нервно дрожало.
Между тем, ночь с 9 на 10 термидора (с 27 на 28 июля 1794) не обещала быть тихой и спокойной. Париж не спал. Всюду горели огни, чувствовалось какое-то недоброе, нездоровое возбуждение.
С улицы слышалось много мужских голосов, осторожно подойдя к окну и раздвинув шторы, девушка разглядела множество вооруженных людей, и пеших санкюлотов с саблями и пиками, и всадников в военных мундирах.
Тревожный звон набата привел её в совершенный ужас. Такое происходило только в чрезвычайных обстоятельствах.
Некоторые из вооруженных типов бешено орали, возбуждая энергию и ненависть других: «Смерть Робеспьеру! Да здравствует Конвент! К Ратуше!» и Валери невольно вздрогнула. Ведь где-то там сейчас Жером!
Эту ночь Валери провела без сна, глядя на пламя камина, или постоянно выглядывая в темное окно, прислушиваясь к крикам на улице.
...... .... .....
Анжельбер не пришел ни наутро, ни в обед, ни к вечеру... Не пришел он и на следующее утро...
Совершенно забыв о страхе и осторожности, Валери перед зеркалом оделась, привела себя в порядок и вышла в подъезд. Может кто-то его видел?!
У подъезда на лавке сидел один из соседей, он окинул молодую женщину двусмысленным насмешливым взглядом. Этот тип, гражданин Рено неизвестно за что неприязненно относился к Жерому, и Валери по-женски уже хотя бы за это не любила этого человека.
Тем более Рено понимал, что за отношения связывали ее с Анжельбером, хотя на людях они держались куда как скромно и сдержанно. И вообще считалось, что ее квартира рядом с той, что занимал Жером, хотя и за ту комнату на самом деле платил также он.
И все же она сумела подавить свою тревогу и, приняв любезный вид, поприветствовала его, с дрожью в голосе решилась, наконец, поинтересоваться:
- Гражданин Рено... может вы видели гражданина Анжельбера? Не могли бы вы мне сказать, где он сейчас?! Что происходит?!
Взгляд Рено показался испуганной и расстроенной девушке поистине волчьим, усмешка походила на оскал, облизнув губы, он произнес врастяжку:
- Где сейчас Анжельбер?! Или на Монсо или на Эрранси в общей яме, засыпанной известью! Он сейчас там, где «охвостью Робеспьера» самое место! Я видел его... вчера вечером, его везли на площадь Революции в числе прочих... жаль, что издали... ближе было не протолкаться! Вы что, милочка, совсем газет не читаете?! Робеспьеру и всему его племени людоедов, наконец, крышка! – Рено выразительно ударил себя ребром ладони по горлу – всегда ненавидел их волчью породу, теперь уже можно сказать это открыто!
Эти жестокие слова, сопровождаемые циничным жестом, заставили девушку отшатнуться, как от сильного удара в лицо.
Валери не помнила, как очутилась снова дома, в этой большой опустевшей квартире, которая казалась ей теперь похожей на склеп, где больше нет ничего живого, и сама с этих минут казалась себе только призраком, тенью себя прежней...
Шли долгие мучительные часы, но в этой квартире нарушились законы физики и время остановилось. Она сидела на постели неподвижно, подтянув колени к подбородку, уткнувшись, лицом в его старый дорожный плащ, как-будто еще хранивший тепло тела и особенный индивидуальный запах человека.
Казалось, хозяин плаща в любую минуту вернется за ним... вот-вот повернется ключ в замке...и она снова услышит его голос, но никакие признаки жизни не нарушали лютой гробовой тишины... чуда не происходило.
Мадемуазель де Марбёф осталась один на один со своей бедой, у нее не было друзей и родных в этом новом, чуждом и враждебном ей, аристократке, революционном Париже. Только Жером и связывал ее тонкой ниточкой с этой новой реальностью. Но и эта единственная ниточка разорвалась.
К кому теперь она могла бы обратиться за помощью и защитой?! Не к этим же убийцам Жерома, «победителям 9 Термидора»?!
Те революционеры-якобинцы, с которыми она познакомилась за эти два месяца, с которыми достаточно близко общалась и даже сидела за одним столом и почти даже перестала бояться, все эти люди в эти три дня также были объявлены политическими преступниками и казнены.
Нет, это даже не казнь, точнее они просто прилюдно убиты без суда... трибунал 10 термидора даже не собирался, это она уже знала!
Мертв Максимильен Робеспьер с младшим братом Огюстеном, мертв и близкий друг Максимильена Антуан Луи Сен-Жюст.
Она уже слышала, что муж Элизы Дюплэ, интеллигентный и добрый молодой человек, в ночь переворота застрелился в Ратуше, Элиза осталась 20-летней вдовой с годовалым ребенком на руках, но и её, и родителей, старых Дюплэ, других сестер и 16-летнего брата Мориса бросили в тюрьму... Мать Элизы, Элеоноры и Виктории погибла в те дни в тюрьме при странных обстоятельствах, повесилась, говорили одни, удавили, утверждали другие.
10 и 11 термидора гильотинированы без суда прилюдно еще около сотни человек, члены Совета Парижской Коммуны, не за какие-то реальные, конкретные преступления, а именно за факт принадлежности к фракции «робеспьеристов»!
- Раскрыт и предотвращен чудовищный заговор Робеспьера против Республики! – как в тумане услышала Валери под окном звонкий голос мальчишки, разносчика газет – «умеренные» депутаты, борцы с тиранией и спасители французской демократии принесли стране подлинную свободу, прекращение Террора и всеобщую амнистию!
Победившие заговорщики на каждом углу кричат о полном прекращении политического Террора и всеобщей амнистии, но по брусчатке парижской мостовой под охраной солдат по-прежнему едут скорбные телеги со связанными, осужденными на смерть людьми.
Эти самые люди еще пару дней назад представляли собой власть революционной Французской Республики, теперь настал черед умирать тем, кого газеты в угоду новой власти с ненавистью называли уже не иначе, как «недобитками и охвостьем Робеспьера»... А ведь Жером был одним из них... Жером...
Горькие едкие слезы застилали глаза Валери, внутри рождался и замирал звериный крик, кричать хотелось так, чтобы стало слышно безучастным к человеческому горю небесам...
