Наконец Бун поднялся. — Они исчезли, — сказал он. — Не знаю, почему... но они исчезли.
Остаток ночи никто не спал. Мы жгли костёр и пили чёрный чай, чтобы не заснуть. Бун пил бренди из серебряной фляжки. Моя мать ухаживала за ранеными, которые выли, когда она вытягивала стрелы из их плоти. Если от ран не пойдёт заражение, то они выживут. Но мы потеряли двух славных парней и утром придётся копать могилы.
Перед рассветом Бун поговорил с моим отцом. — Отщепенцы чероки, — объяснил он. — Не признают договоры, заключённые с остальной частью их народа. Они всё ещё считают землю за горами своими родовыми охотничьими угодьями. Они не принимают притязаний белых людей. И, наверное, никогда не примут.
— Но я заплатил за ту землю, — возразил мой отец.
Бун пожал плечами. — Скажите это чикамога. — Мой отец приуныл, но Бун похлопал его по плечу. — Выше голову, Каррик. Всё это здесь — часть жизни пионера. Большая опасность приносит большую награду. Вашей семье будет куда безопаснее, когда мы спустимся с этих гор. Теперь уже недолго.
Мой отец повторил слово «пионер». Словно он никогда не задумывался, кем же является теперь. Больше не лорд Каррик, не владетель графства Каррик... всего-навсего скромный первопроходец, прокладывающий дорогу через безжалостную дикую местность. Я думаю, что в тот момент он наконец понял, что избрал для себя и своего рода. После той ночи он никогда не выглядел по-настоящему счастливым... даже в самые мирные времена.
Утром мой отец со своими спутниками похоронили убитых, пока Бун отправился в обход вокруг лагеря. Он позволил мне пойти с ним, так что я всё увидел. Мы нашли в лесу девять мёртвых воинов чикамога, разбросанных грубой дугой вокруг нашей стоянки. Каждому из них аккуратно перерезали глотку, от уха до уха. И каждый из них нёс полупустой колчан со стрелами. Их луки из каштана были разломаны в бесполезные кучки палок и верёвок.
— Кто-то убил всех этих людей, — пояснил мне Бун. Я удивился, что он использует слово «люди» для описания таких кровожадных дикарей. Но я понял, что Бун уважал их. — Кто-то с металлическим ножом... кто прирезал каждого из них со спины. — Он изучил землю вокруг каждого трупа. — Не осталось вообще никаких следов... — бормотал он. Повисло неестественное молчание.
Бун поглядел на одного из убитых туземцев, как будто знал этого человека. Он сложил руки воина на груди и прикрыл ему остекленевшие глаза. Я увидел поблизости ещё одного мёртвого чикамога и что-то сверкнуло на его груди. Я подошёл поближе и увидел, как это мерцает среди засохшей крови. Синий драгоценный камень... сапфир. Не знаю, почему, но я поднял его. Вытер кровь о свой чулок и подставил камень под солнечный свет. Он заискрился и замерцал, словно кусочек замёрзшего волшебства. Я упрятал его в карман, прежде чем Бун это заметил. Или же, если он и заметил, то ничего не сказал.
Когда мы вернулись в лагерь и отслужили заупокойную над двумя свежими могилами, я вспомнил синеглазого гнома, стоящего на каирне моего дедушки. Двойные вспышки синего мерцания в корабельном трюме. Я сунул руку в карман и стиснул маленький самоцвет.
Мне подумалось, что мы оставили позади не все частички Старого Света.
* * *
С западной вершины Провала мы осматривали фантастическое царство холмов, долин, лесов и рек. Впереди открывалась первобытная земля... владения нетронутой природы. Под нами раскинулись полчища окрашенных розовым облаков, неспешно скользящих через девственный ландшафт. Мы спустились ниже облачного слоя и погрузились в зелёный мир, что станет для нас домом. Бескрайний лес целиком поглотил нас и мы побрели через зеленеющие полости его утробы.
Мы проходили мимо водопадов, стремительных бурлящих ручьёв и редких хижин тех поселенцев, что добрались до этого края раньше нас. Эти люди знали Буна и они встречали нас горячей пищей и самодельным виски, предоставляя нам ночлег под своими крышами. Через два дня по другую сторону гор, мы вступили в совершенно необитаемый край. Бун сообщил, что теперь мы уже близко от участка, что приобрёл мой отец. Он сказал, что это добрая земля, но вся здешняя земля казалась мне доброй. Мы повстречали несколько лонгхантеров, одиночек и маленькие группки, несущих на плечах связки шкур. Большинство из них Бун знал по имени. Мы даже встретили группу мирных туземцев, которые поговорили с Буном, пока мы отступили назад, нервно сжимая ружья. Так я открыл, что не все индейцы здесь враждебны. Они всего лишь люди, так же, как мой отец и его спутники. Нельзя было судить одно племя по тому, что сделало другое.
Мы поселились в лесистой долине со струящимся посередине широким и чистым потоком. Поле с дикими цветами притягивало взгляд, восхищая мою мать и сестру. Всё это мой отец собирался провозгласить своим поместьем в Новом Свете. Его владение расширялось и на пять окружающих долин, и он нарёк его графством Каррик, разделив со своими людьми бутыль довольно старого виски. Он даже позволил мне выпить рюмку и я притворился, что мне понравилось. В первую ночь тут мы пировали в лагере под звёздами и к нам присоединились несколько трапперов. Мой отец и его соратники напились до бесчувствия, тогда как мы с сестрой ловили лягушек-быков и светлячков. Мать с невозмутимым спокойствием наблюдала за всем этим, понимая, что она — единственная женщина в этой дали, но довольная, что видит исполнение мечты, которую посеяла в сердце моего отца.
Вскоре мы принялись за постройку двух хижин — одну для семьи, а другую — общую для вилланов. Даже Бун помогал нам, размахивая топором так, будто собрался здесь обосноваться, пока через несколько дней, в долину не заявился отряд лонгхантеров и у них состоялся долгий разговор наедине. На следующий день он отправился на север, к большому поселению у реки, что носило его имя. Оно лежало приблизительно в восьмидесяти милях от графства Каррик. Мой отец поблагодарил Буна за то, что он довёл нас сюда и вручил ему мешочек старинных серебряных монет. Бун подарил мне безмолвный взгляд, прежде, чем уехать и единственный кивок, который, видимо, говорил: «Всё будет хорошо, сынок».
Месяц спустя мы услыхали от прохожего траппера, что Бун пересёк большую реку, отправившись на север, сражаться с красномундирниками. К этому времени мы устроили неплохую жизнь в нашем новом имении. Когда мой отец и его люди не уходили охотиться, они таскали камни от большого ручья и сооружали фундамент нового замка. Потребовались бы годы, чтобы завершить это — возможно, вся его жизнь — но он твёрдо решил выстроить цитадель, не уступающую той, которую покинул. Мать с Миарой ухаживали за большим огородом между хижин, посадив картофель, лук, морковь и кукурузу. Что до меня, то я тренировался стрелять из кремнёвого ружья и тем летом добыл своего первого лося. Я даже освежевал его своим собственным ножом. Я учился быть мужчиной. Однажды я унаследую замок, который мой отец складывал из неотёсанных камней этой земли.
Когда осенний холод одарил поцелуем воздух долины, яркие красный, золотистый и рыжий цвета заполонили ветки и покрыли землю. Материнский сад принёс урожай, а отец доделал подземный погреб и основной фундамент своего нового замка. Я хорошо познакомился с четырьмя вилланами. Их звали Уолтон, Бейкер, Монро и Диллон. Я думал о них, как о своих дядюшках.
— Ещё больше людей придут и поселятся здесь, — говорил нам отец, когда мы сидели в хижине у очага и попивали сидр, с животами, набитыми материнской стряпнёй. Она положила голову ему на плечо, пока мы с сестрой сидели и выслушивали его мечты. — Каждый месяц всё больше поселенцев прибывает из Старого Света. Им потребуется хорошее место, там, где они смогут собраться, процветать и быть свободными. Таким местом и будет графство Каррик.
— А как насчёт той кровавой революции? — спросила его мать. В нашей семье она вечно мучилась всякими опасениями. В основном прагматичного толка. — Говорят, что туземцы вытесняют поселенцев с большой реки. Многие из них скапливаются в городе Буна, как в убежище или отступаются и возвращаются назад через горы.
— Не нас, — ответил отец. — Мы в безопасности так далеко на юге. Вдобавок, у нас есть оружие и теперь мы лучше стреляем, чем когда только прибыли. Даже Кормак у нас — меткий глаз. — Он улыбнулся мне, но мать осталась при своём мнении. Я вспомнил чикамога, их окровавленные лица и перерезанные горла. У меня всё ещё оставался тот синий самоцвет. Я хранил его у себя в кармане, на удачу.
Я в одиночку ушёл в леса, со своим кремнёвым ружьём охотиться на диких индеек, когда шауни нашли долину. Мне на глаза попалась жирная птица, но тут я заметил чёрный дым, поднимающийся в бледные небеса. Было холодно, но снег ещё не шёл. Я помчался назад, к хижинам, дыхание обтекало плечи белым потоком. Я взобрался на восточный хребет и посмотрел вниз, и с первого взгляда понял, что произошло.
Обе хижины были охвачены пламенем, а огород втоптан в грязь. Все коровы и мулы валялись мёртвыми, утыканные стрелами, а лошади пропали. Я нашёл свою мать, лежащую среди срубленной кукурузы, её длинное платье почернело, залитое кровью. В груди у неё, прямо в грудной кости, торчал томагавк с каменным оголовьем. Разрезы пересекали её руки и ноги. Задыхаясь от ужаса, я изливал слёзы и рвоту на окровавленную землю. Тело моего отца лежало в нескольких ярдов, почти разрубленное на части. Я пытался крикнуть, но не смог издать ни звука. Я никогда этого не мог. Не кричал даже, когда был маленьким.
Налётчики убили и моих дядюшек. Тела Уолтона и Бейкера были ужасно изувечены. У бедного Монро пропала голова. Я не смог найти тело Диллона, лишь его сломанное ружьё. Они упорно отбивались... пятеро мёртвых туземцев лежали вокруг. Брошенные своими же соплеменниками на корм воронам. Придя в себя, я изучил трупы индейцев. Это были не чикамога. Их лица выглядели по-иному, а боевая раскраска была чёрной. Это северные налётчики, шауни из-за большой реки. Они никогда не бросят эти древние охотничьи угодья. Нет, пока хоть один из них живёт и дышит.
Душащая паника навалилась на меня. Миара. Моя сестра... где она? Я искал везде и не находил тела. Пошёл холодный дождь и затушил пламя, пожиравшее хижины. Я перерыл почерневшие, дымящиеся развалины. Обнаружил обугленные кости Диллона. Но ни единого признака моей сестры. Наконец я обнаружил жёлтый чепец Миары, лежащий поодаль в нескольких сотнях ярдов, окружённый следами копыт скачущих лошадей.
Они забрали её. Я слыхал, как лонгхантеры поговаривали о туземцах, которые так делали. Они забирали юных девушек и воспитывали их, как рабынь или жён. Так же поступали и с некоторыми племенами.
Я рухнул на колени прямо в грязь и оплакивал Миару, а когда поднял глаза, прямо передо мной стоял гном. Дождь стекал с его спутанной бороды. Маленькое личико имело цвет свежевспаханной почвы и, как ни странно, в промокших гномьих космах росли листья. Его синие глаза смотрели на меня. Это выражение морщинистого лица могло быть лишь жалостью.
Я вытащил из кармана синий камень и держал его на ладони, словно я мог отдать его назад, обменять на жизни моей семьи. Но их отнял не гном. Я рыдал у его босых ног, которые походили на древесные корни, вырастающие из грязи.
Он протянулся корявую руку и ухватил мою ладонь. Гром грохотал над долиной, когда мы начали тонуть. Мы проплывали вниз, сквозь грязь, как два клочка бестелесной дымки. Мы двигались сквозь саму землю и я подумал, что, наверное, сплю. Ночной кошмар. Как ещё можно было объяснить это втягивание в твёрдое вещество земли, словно в тёплую воду? Разве что... разве что я помешался. Увидеть свою семью вырезанной... может быть, я сошёл с ума. Или это была часть кошмара?
Моё зрение прояснилось и звуки бури смолкли. Теперь мы с синеглазым гномом стояли в подземной пещере. Колонны из неотделанного камня вырастали из пола и сужались в блестящие острия. Мы были не одни здесь и вокруг царила не полная тьма. Глаза дюжины или больше гномов вперялись в нас из всех уголков пещеры. Словно драгоценности, удерживаемые перед светом пламени, они мерцали и омывали меня пестрящим светом, напомнившим мне церковные витражи.
— Сын Каррика, ты знаешь, кто я? — спросил гном. Его крохотная рука всё ещё сжимала мою собственную. Я дрожал, хотя в пещере не было холодно.
Я кивнул. Дедушкина история никогда не выходила у меня из головы.
— Пак’о’лин... — запинаясь, пробормотал я.
Мои глаза застилали слёзы и сажа. Это было первое слово, которое я произнёс за всю жизнь. Но изумление этим чудом ускользнуло от меня. Ибо ускользнуло и всё остальное.
Синеглазый гном кивнул и улыбнулся. Его зубы походили на необработанные золотые самородки.
— Мы вернули тебе назад твой голос, — произнёс Пак’о’лин, — и вместе с ним силу Древних Обычаев. Ибо вы никогда не забывали Обет Гоба... Вы, кто слушал... и учился у Диармуйда Верного. Теперь же пойдём с нами и позволь нашему королю сдержать своё слово. Там, наверху, для тебя не осталось ничего.
— Нет! — Закричал я. — Там Миара! Моя сестра... я не брошу её. Я скорее умру!
Гномы придвинулись ближе ко мне, сузив яркие глаза и обмениваясь заинтересованными взглядами. Теперь я отчётливо их различал. Кожа их носила все оттенки почвы и камня, некоторые из них были выщерблены и надколоты, будто миниатюрные статуи. Они носили бронзовые шлемы древнего вида, а некоторые — ещё и тёмные шерстяные плащи. Самоцветные ожерелья висели на мощных шеях и драгоценные камни мерцали на коротких пальцах. Некоторые носили древние бронзовые или железные нагрудники и, тогда как одни щеголяли босыми каменными ногами, другие расхаживали в медных башмаках, подбитых золотом. В их бороды вплетался мох, лишайник, листья и колючки. Несмотря на морщинистую кожу и грубые лица, вблизи они не казались такими уж уродливыми. Их щёки были пухлыми, как у детей и они часто улыбались, даже нашёптывая о тайном и смертельном. Они носили короткие изогнутые мечи в разукрашенных самоцветами ножнах. Я вспомнил глотки девяти чикамога в горах... аккуратно перерезанные от уха до уха кем-то, кто не оставил следов.
Гномы закончили совещаться и умолкли. Снова Пак’о’лин стал говорить за них. — Так и быть. — промолвил он, кивнув. — Мы станем рядом с тобой. Те, кто забрал твою сестру, служат военачальнику, прозываемому Чёрный Окунь. Даже сейчас мы чувствуем их поступь по земле.
Один из гномов вручил мне меч, клинок ненамного длиннее человеческого охотничьего ножа. Золотая рукоять искрилась изумрудами, напомнившими мне о холмах, где похоронен мой дедушка. Я покачал головой. — У меня есть это, — сказал я, подняв ружьё. В дебрях горя и отчаяния, я схватился за него, как утопающий хватается за деревянную мачту тонущего корабля.
Гномы засмеялись. — Эта вспыхивающая палка — слабое оружие, — сказал Пак'о'лин. — Добрый клинок — вот чему можно верить.
Я взял мерцающий меч в правую руку, всё ещё держа в левой кремнёвое ружьё.
Прежде чем я смог вымолвить хоть слово, гномы схватили меня и мы полетели. Прямо через скалу и камень пещерной стены неслись мы... проскальзывая сквозь землю, как раньше тонули в ней. Словно угри или скользкая рыба, они двигались сквозь жидкую землю, как делали это в рассказах Дедули. Увлекая меня с собой. Стали ли все мы призраками, чтобы столь легко перемещаться сквозь твёрдую землю? Или сама плотность земли стала иллюзией? Может быть, все плотные вещи на самом деле были призрачными и иллюзорными.
Остаток ночи никто не спал. Мы жгли костёр и пили чёрный чай, чтобы не заснуть. Бун пил бренди из серебряной фляжки. Моя мать ухаживала за ранеными, которые выли, когда она вытягивала стрелы из их плоти. Если от ран не пойдёт заражение, то они выживут. Но мы потеряли двух славных парней и утром придётся копать могилы.
Перед рассветом Бун поговорил с моим отцом. — Отщепенцы чероки, — объяснил он. — Не признают договоры, заключённые с остальной частью их народа. Они всё ещё считают землю за горами своими родовыми охотничьими угодьями. Они не принимают притязаний белых людей. И, наверное, никогда не примут.
— Но я заплатил за ту землю, — возразил мой отец.
Бун пожал плечами. — Скажите это чикамога. — Мой отец приуныл, но Бун похлопал его по плечу. — Выше голову, Каррик. Всё это здесь — часть жизни пионера. Большая опасность приносит большую награду. Вашей семье будет куда безопаснее, когда мы спустимся с этих гор. Теперь уже недолго.
Мой отец повторил слово «пионер». Словно он никогда не задумывался, кем же является теперь. Больше не лорд Каррик, не владетель графства Каррик... всего-навсего скромный первопроходец, прокладывающий дорогу через безжалостную дикую местность. Я думаю, что в тот момент он наконец понял, что избрал для себя и своего рода. После той ночи он никогда не выглядел по-настоящему счастливым... даже в самые мирные времена.
Утром мой отец со своими спутниками похоронили убитых, пока Бун отправился в обход вокруг лагеря. Он позволил мне пойти с ним, так что я всё увидел. Мы нашли в лесу девять мёртвых воинов чикамога, разбросанных грубой дугой вокруг нашей стоянки. Каждому из них аккуратно перерезали глотку, от уха до уха. И каждый из них нёс полупустой колчан со стрелами. Их луки из каштана были разломаны в бесполезные кучки палок и верёвок.
— Кто-то убил всех этих людей, — пояснил мне Бун. Я удивился, что он использует слово «люди» для описания таких кровожадных дикарей. Но я понял, что Бун уважал их. — Кто-то с металлическим ножом... кто прирезал каждого из них со спины. — Он изучил землю вокруг каждого трупа. — Не осталось вообще никаких следов... — бормотал он. Повисло неестественное молчание.
Бун поглядел на одного из убитых туземцев, как будто знал этого человека. Он сложил руки воина на груди и прикрыл ему остекленевшие глаза. Я увидел поблизости ещё одного мёртвого чикамога и что-то сверкнуло на его груди. Я подошёл поближе и увидел, как это мерцает среди засохшей крови. Синий драгоценный камень... сапфир. Не знаю, почему, но я поднял его. Вытер кровь о свой чулок и подставил камень под солнечный свет. Он заискрился и замерцал, словно кусочек замёрзшего волшебства. Я упрятал его в карман, прежде чем Бун это заметил. Или же, если он и заметил, то ничего не сказал.
Когда мы вернулись в лагерь и отслужили заупокойную над двумя свежими могилами, я вспомнил синеглазого гнома, стоящего на каирне моего дедушки. Двойные вспышки синего мерцания в корабельном трюме. Я сунул руку в карман и стиснул маленький самоцвет.
Мне подумалось, что мы оставили позади не все частички Старого Света.
* * *
С западной вершины Провала мы осматривали фантастическое царство холмов, долин, лесов и рек. Впереди открывалась первобытная земля... владения нетронутой природы. Под нами раскинулись полчища окрашенных розовым облаков, неспешно скользящих через девственный ландшафт. Мы спустились ниже облачного слоя и погрузились в зелёный мир, что станет для нас домом. Бескрайний лес целиком поглотил нас и мы побрели через зеленеющие полости его утробы.
Мы проходили мимо водопадов, стремительных бурлящих ручьёв и редких хижин тех поселенцев, что добрались до этого края раньше нас. Эти люди знали Буна и они встречали нас горячей пищей и самодельным виски, предоставляя нам ночлег под своими крышами. Через два дня по другую сторону гор, мы вступили в совершенно необитаемый край. Бун сообщил, что теперь мы уже близко от участка, что приобрёл мой отец. Он сказал, что это добрая земля, но вся здешняя земля казалась мне доброй. Мы повстречали несколько лонгхантеров, одиночек и маленькие группки, несущих на плечах связки шкур. Большинство из них Бун знал по имени. Мы даже встретили группу мирных туземцев, которые поговорили с Буном, пока мы отступили назад, нервно сжимая ружья. Так я открыл, что не все индейцы здесь враждебны. Они всего лишь люди, так же, как мой отец и его спутники. Нельзя было судить одно племя по тому, что сделало другое.
Мы поселились в лесистой долине со струящимся посередине широким и чистым потоком. Поле с дикими цветами притягивало взгляд, восхищая мою мать и сестру. Всё это мой отец собирался провозгласить своим поместьем в Новом Свете. Его владение расширялось и на пять окружающих долин, и он нарёк его графством Каррик, разделив со своими людьми бутыль довольно старого виски. Он даже позволил мне выпить рюмку и я притворился, что мне понравилось. В первую ночь тут мы пировали в лагере под звёздами и к нам присоединились несколько трапперов. Мой отец и его соратники напились до бесчувствия, тогда как мы с сестрой ловили лягушек-быков и светлячков. Мать с невозмутимым спокойствием наблюдала за всем этим, понимая, что она — единственная женщина в этой дали, но довольная, что видит исполнение мечты, которую посеяла в сердце моего отца.
Вскоре мы принялись за постройку двух хижин — одну для семьи, а другую — общую для вилланов. Даже Бун помогал нам, размахивая топором так, будто собрался здесь обосноваться, пока через несколько дней, в долину не заявился отряд лонгхантеров и у них состоялся долгий разговор наедине. На следующий день он отправился на север, к большому поселению у реки, что носило его имя. Оно лежало приблизительно в восьмидесяти милях от графства Каррик. Мой отец поблагодарил Буна за то, что он довёл нас сюда и вручил ему мешочек старинных серебряных монет. Бун подарил мне безмолвный взгляд, прежде, чем уехать и единственный кивок, который, видимо, говорил: «Всё будет хорошо, сынок».
Месяц спустя мы услыхали от прохожего траппера, что Бун пересёк большую реку, отправившись на север, сражаться с красномундирниками. К этому времени мы устроили неплохую жизнь в нашем новом имении. Когда мой отец и его люди не уходили охотиться, они таскали камни от большого ручья и сооружали фундамент нового замка. Потребовались бы годы, чтобы завершить это — возможно, вся его жизнь — но он твёрдо решил выстроить цитадель, не уступающую той, которую покинул. Мать с Миарой ухаживали за большим огородом между хижин, посадив картофель, лук, морковь и кукурузу. Что до меня, то я тренировался стрелять из кремнёвого ружья и тем летом добыл своего первого лося. Я даже освежевал его своим собственным ножом. Я учился быть мужчиной. Однажды я унаследую замок, который мой отец складывал из неотёсанных камней этой земли.
Когда осенний холод одарил поцелуем воздух долины, яркие красный, золотистый и рыжий цвета заполонили ветки и покрыли землю. Материнский сад принёс урожай, а отец доделал подземный погреб и основной фундамент своего нового замка. Я хорошо познакомился с четырьмя вилланами. Их звали Уолтон, Бейкер, Монро и Диллон. Я думал о них, как о своих дядюшках.
— Ещё больше людей придут и поселятся здесь, — говорил нам отец, когда мы сидели в хижине у очага и попивали сидр, с животами, набитыми материнской стряпнёй. Она положила голову ему на плечо, пока мы с сестрой сидели и выслушивали его мечты. — Каждый месяц всё больше поселенцев прибывает из Старого Света. Им потребуется хорошее место, там, где они смогут собраться, процветать и быть свободными. Таким местом и будет графство Каррик.
— А как насчёт той кровавой революции? — спросила его мать. В нашей семье она вечно мучилась всякими опасениями. В основном прагматичного толка. — Говорят, что туземцы вытесняют поселенцев с большой реки. Многие из них скапливаются в городе Буна, как в убежище или отступаются и возвращаются назад через горы.
— Не нас, — ответил отец. — Мы в безопасности так далеко на юге. Вдобавок, у нас есть оружие и теперь мы лучше стреляем, чем когда только прибыли. Даже Кормак у нас — меткий глаз. — Он улыбнулся мне, но мать осталась при своём мнении. Я вспомнил чикамога, их окровавленные лица и перерезанные горла. У меня всё ещё оставался тот синий самоцвет. Я хранил его у себя в кармане, на удачу.
Я в одиночку ушёл в леса, со своим кремнёвым ружьём охотиться на диких индеек, когда шауни нашли долину. Мне на глаза попалась жирная птица, но тут я заметил чёрный дым, поднимающийся в бледные небеса. Было холодно, но снег ещё не шёл. Я помчался назад, к хижинам, дыхание обтекало плечи белым потоком. Я взобрался на восточный хребет и посмотрел вниз, и с первого взгляда понял, что произошло.
Обе хижины были охвачены пламенем, а огород втоптан в грязь. Все коровы и мулы валялись мёртвыми, утыканные стрелами, а лошади пропали. Я нашёл свою мать, лежащую среди срубленной кукурузы, её длинное платье почернело, залитое кровью. В груди у неё, прямо в грудной кости, торчал томагавк с каменным оголовьем. Разрезы пересекали её руки и ноги. Задыхаясь от ужаса, я изливал слёзы и рвоту на окровавленную землю. Тело моего отца лежало в нескольких ярдов, почти разрубленное на части. Я пытался крикнуть, но не смог издать ни звука. Я никогда этого не мог. Не кричал даже, когда был маленьким.
Налётчики убили и моих дядюшек. Тела Уолтона и Бейкера были ужасно изувечены. У бедного Монро пропала голова. Я не смог найти тело Диллона, лишь его сломанное ружьё. Они упорно отбивались... пятеро мёртвых туземцев лежали вокруг. Брошенные своими же соплеменниками на корм воронам. Придя в себя, я изучил трупы индейцев. Это были не чикамога. Их лица выглядели по-иному, а боевая раскраска была чёрной. Это северные налётчики, шауни из-за большой реки. Они никогда не бросят эти древние охотничьи угодья. Нет, пока хоть один из них живёт и дышит.
Душащая паника навалилась на меня. Миара. Моя сестра... где она? Я искал везде и не находил тела. Пошёл холодный дождь и затушил пламя, пожиравшее хижины. Я перерыл почерневшие, дымящиеся развалины. Обнаружил обугленные кости Диллона. Но ни единого признака моей сестры. Наконец я обнаружил жёлтый чепец Миары, лежащий поодаль в нескольких сотнях ярдов, окружённый следами копыт скачущих лошадей.
Они забрали её. Я слыхал, как лонгхантеры поговаривали о туземцах, которые так делали. Они забирали юных девушек и воспитывали их, как рабынь или жён. Так же поступали и с некоторыми племенами.
Я рухнул на колени прямо в грязь и оплакивал Миару, а когда поднял глаза, прямо передо мной стоял гном. Дождь стекал с его спутанной бороды. Маленькое личико имело цвет свежевспаханной почвы и, как ни странно, в промокших гномьих космах росли листья. Его синие глаза смотрели на меня. Это выражение морщинистого лица могло быть лишь жалостью.
Я вытащил из кармана синий камень и держал его на ладони, словно я мог отдать его назад, обменять на жизни моей семьи. Но их отнял не гном. Я рыдал у его босых ног, которые походили на древесные корни, вырастающие из грязи.
Он протянулся корявую руку и ухватил мою ладонь. Гром грохотал над долиной, когда мы начали тонуть. Мы проплывали вниз, сквозь грязь, как два клочка бестелесной дымки. Мы двигались сквозь саму землю и я подумал, что, наверное, сплю. Ночной кошмар. Как ещё можно было объяснить это втягивание в твёрдое вещество земли, словно в тёплую воду? Разве что... разве что я помешался. Увидеть свою семью вырезанной... может быть, я сошёл с ума. Или это была часть кошмара?
Моё зрение прояснилось и звуки бури смолкли. Теперь мы с синеглазым гномом стояли в подземной пещере. Колонны из неотделанного камня вырастали из пола и сужались в блестящие острия. Мы были не одни здесь и вокруг царила не полная тьма. Глаза дюжины или больше гномов вперялись в нас из всех уголков пещеры. Словно драгоценности, удерживаемые перед светом пламени, они мерцали и омывали меня пестрящим светом, напомнившим мне церковные витражи.
— Сын Каррика, ты знаешь, кто я? — спросил гном. Его крохотная рука всё ещё сжимала мою собственную. Я дрожал, хотя в пещере не было холодно.
Я кивнул. Дедушкина история никогда не выходила у меня из головы.
— Пак’о’лин... — запинаясь, пробормотал я.
Мои глаза застилали слёзы и сажа. Это было первое слово, которое я произнёс за всю жизнь. Но изумление этим чудом ускользнуло от меня. Ибо ускользнуло и всё остальное.
Синеглазый гном кивнул и улыбнулся. Его зубы походили на необработанные золотые самородки.
— Мы вернули тебе назад твой голос, — произнёс Пак’о’лин, — и вместе с ним силу Древних Обычаев. Ибо вы никогда не забывали Обет Гоба... Вы, кто слушал... и учился у Диармуйда Верного. Теперь же пойдём с нами и позволь нашему королю сдержать своё слово. Там, наверху, для тебя не осталось ничего.
— Нет! — Закричал я. — Там Миара! Моя сестра... я не брошу её. Я скорее умру!
Гномы придвинулись ближе ко мне, сузив яркие глаза и обмениваясь заинтересованными взглядами. Теперь я отчётливо их различал. Кожа их носила все оттенки почвы и камня, некоторые из них были выщерблены и надколоты, будто миниатюрные статуи. Они носили бронзовые шлемы древнего вида, а некоторые — ещё и тёмные шерстяные плащи. Самоцветные ожерелья висели на мощных шеях и драгоценные камни мерцали на коротких пальцах. Некоторые носили древние бронзовые или железные нагрудники и, тогда как одни щеголяли босыми каменными ногами, другие расхаживали в медных башмаках, подбитых золотом. В их бороды вплетался мох, лишайник, листья и колючки. Несмотря на морщинистую кожу и грубые лица, вблизи они не казались такими уж уродливыми. Их щёки были пухлыми, как у детей и они часто улыбались, даже нашёптывая о тайном и смертельном. Они носили короткие изогнутые мечи в разукрашенных самоцветами ножнах. Я вспомнил глотки девяти чикамога в горах... аккуратно перерезанные от уха до уха кем-то, кто не оставил следов.
Гномы закончили совещаться и умолкли. Снова Пак’о’лин стал говорить за них. — Так и быть. — промолвил он, кивнув. — Мы станем рядом с тобой. Те, кто забрал твою сестру, служат военачальнику, прозываемому Чёрный Окунь. Даже сейчас мы чувствуем их поступь по земле.
Один из гномов вручил мне меч, клинок ненамного длиннее человеческого охотничьего ножа. Золотая рукоять искрилась изумрудами, напомнившими мне о холмах, где похоронен мой дедушка. Я покачал головой. — У меня есть это, — сказал я, подняв ружьё. В дебрях горя и отчаяния, я схватился за него, как утопающий хватается за деревянную мачту тонущего корабля.
Гномы засмеялись. — Эта вспыхивающая палка — слабое оружие, — сказал Пак'о'лин. — Добрый клинок — вот чему можно верить.
Я взял мерцающий меч в правую руку, всё ещё держа в левой кремнёвое ружьё.
Прежде чем я смог вымолвить хоть слово, гномы схватили меня и мы полетели. Прямо через скалу и камень пещерной стены неслись мы... проскальзывая сквозь землю, как раньше тонули в ней. Словно угри или скользкая рыба, они двигались сквозь жидкую землю, как делали это в рассказах Дедули. Увлекая меня с собой. Стали ли все мы призраками, чтобы столь легко перемещаться сквозь твёрдую землю? Или сама плотность земли стала иллюзией? Может быть, все плотные вещи на самом деле были призрачными и иллюзорными.
