— Извините, пожалуйста.
Встала рядом, не поднимая глаз.
— Илья...
— Идем домой.
Бросил на стол несколько купюр, взял Лилю за руку и повел прочь.
Пока шли до стоянки, Ильяс молчал. Да и потом молчал: открывая ей дверцу, проверяя, хорошо ли она пристегнулась, и даже когда они попали в пробку, промолчал. Хмуро смотрел на дорогу. И свернул потом не к дому, а к Старому Арбату, остановил машину и резко сказал:
— Ты собиралась играть.
Лиля пожала плечами. Отстегнула ремень, вышла и побежала к антикварному — вроде опоздать не должна, хорошо. А что Ильяс мрачен — бывает, испортили настроение, в такие моменты лучше всего побыть одному. Да и ей видеть его не хотелось. Там, в ресторанчике, в какой-то момент показалось, что несчастного работодателя сейчас отправят до двери ударом в челюсть. И за что? Ну, подошел не вовремя, бывает. Разве это повод? Так неприятно тогда стало — до кислой гнусности в горле.
Прибежала-то она вовремя, Сенька еще только расчехлял гитару, а Тыква задумчиво стучал по барабану в одному ему понятном ритме. Кольцо, естественно, тут же заметили, но сразу расспрашивать не стали, сразу — надо работать. Вот потом, после работы…
— Отыграем, зайдем в «Шоколадку»! — объявила Настасья.
Сенька в знак согласия извлек из гитары немыслимый аккорд и хитро посмотрел на Лилю.
В Шоколадку пошли, отыграв два часа и заработав на полноценный ужин. Без шампанского, зато с густым горячим шоколадом и ведром сливок сверху. Тыква и Сенька за шоколадом бурчали о своем, мужском. Только на минутку прервались, спросили у Лили — ты это не замуж? Точно нет? Убедившись, что точно, успокоились, утащили салфетку, изобразили кривой нотный стан и опять зашушукались. Настасья потребовала снять кольцо, рассмотрела со всех сторон, даже шпинель на просвет, вернула и вздохнула:
— Значит, не замуж?
Лиля сморщила нос и помотала головой. Нацепила на вилку креветку и лист рукколы.
— Он не зовет или ты дуришь? — спросила Настасья, прицеливаясь вилкой в помидор.
Лиля задумчиво разжевала креветку. Махнула вилкой.
— Он не зовет, но я дурю. Сама же знаешь...
— Как у вас все сложно-то, Лилия Батьковна. Кольцо дарит, замуж не зовет, а Лильбатьковна сегодня как мешком по голове...
— А он сегодня почти Потрошитель, — хмыкнула Лиля. В двух словах описала сцену с незадачливым филантропом. — Не хочу Потрошителя, ага? Да и вообще не хочу.
Настасья тяжело вздохнула, подцепила-таки помидор и отправила в рот. Вдумчиво прожевав, заключила:
— Дура. Такой мужик… и чего тебе не хватает?
— А не знаю. — Лиля потерла нос. — Не мой мужик. Вот не мой и все. Ну и вообще, одно дело — жить вместе, а замуж — это как-то слишком. Да и вместе — ненадолго это, сама понимаешь. Где мы, а где они.
Настасья фыркнула. Уж она никогда не страдала недостатком любви к себе и была твердо уверена, что она — лучший подарок любому Онассису. Что интересно, мужики соглашались, бегали за ней толпами, а Настасья их посылала лесом — недостойны. Лиля даже завидовала, хотелось бы ей такие же розовые очки.
— Скромность паче гордыни, Лильбатьковна. — Настасья пожала плечами и изловила последний помидор. — В субботу-то придешь, жертва потрошителя?
— А куда я денусь?
— Вот и хорошо, — улыбнулась она, и напоследок выпустила парфянскую стрелу: — А тебе, о последовательница великого гуру Шри Бывывсенаху, не мешало бы задуматься, с чего твой тонкий и ранимый художник вдруг заделался потрошителем. Может, он и прав. Эти благотворители те еще благоговорители.
После Шоколадницы Лиля серьезно задумалась — а не поехать ли домой. Не к Ильясу, к себе. Во-первых, проще добраться, во-вторых — кто его знает, успокоился он уже или нет? Уже почти решилась, но передумала в последний момент. Все-таки некрасиво так, без предупреждения, а у нее и телефона нет, забыла забрать. А не позвонить — волноваться будет.
Поехала в Рублево, на такси ушли остатки заработка.
В квартире Ильяса не было. В спальне было темно, в столовой горел свет и работал ноутбук, а Тигр распластался на пузе у миски, обняв ее передними лапами, и вяло лизал сметану. От соседей слышался «Крематорий», совсем тихо, и Лиля невольно подпела «Мусорному ветру»:
И неважно кто из нас раздает
Даже если мне повезет,
И в моей руке будет туз,
В твоей будет джокер.
Так не бойся милая, ляг на снег,
Слепой художник напишет портрет…
Сморщилась — сегодня этот образ был как-то некстати. Вот не про художников, пожалуйста. И не про джокера — ей такого везения никогда не доставалось.
А Ильяс в студии, наверное, подумала Лиля. Лечит нервы работой.
Не торопясь переоделась — жаль было вылезать из пончо, она еще постояла с ним в обнимку, прежде чем повесить в шкаф. Натянула домашнюю тунику. Вернулась на кухню, погладила Тигра. Сварила кофе. Пока варила, снова вспоминала того благотворителя. Ничего ужасного-то он не сказал, и вроде искренне хотел как лучше. А Ильяс… словно у него потребовали последнюю копейку в пользу цыганского табора, а не попросили помочь больным людям. Сволочь он все же, нельзя так. И ничего Настасья не права, если он может вот так, потрошителем, значит, такой и есть, а не тонкий и ранимый. Или все же права? Ильяс был такой трогательный, когда дарил кольцо, и явно надеялся, что она что-то ему скажет… а это его «ты — совершенство»? Вряд ли он каждой своей модели такое говорит. А может, и говорит. Для художника каждая модель — муза, неважно, кисти у него или камера...
Так, в сомнениях, выпила чашку кофе, вторую понесла в студию. Надо же сказать, что пришла.
Перед дверью в студию прислушалась, показалось, что «Крематорий» — оттуда. Странно, конечно. Ильяс у нас сноб, Ильяс слушает Арта Тейтума, Джо Кокера, Стена Гетца и прочий джазо-блюз. Но если для работы нужно настроение… любопытно, что он снимает?
Ничего он не снимал. Лиля и его самого разглядела не сразу — в студии было темно, только мерцал монитор и светился открытый бар. Насколько Лиля помнила, на той неделе бар был полон, а теперь зиял прорехами. И пахло в студии очень специфично. Кажется, кто-то тут пил, под сигареты вместо закуски. Мерзость.
Она только хотела зажечь свет, как ее спросили:
— Пришла? — хриплым, очень низким и незнакомым голосом. — Надо же...
Послышалось шуршание, звон бутылок, тяжелый плюх упавшего тела и немножко сумасшедший смех. Стало страшновато, и в то же время почему-то его жаль. Может, потому что сильные мужчины, когда им больно, куда слабее женщин.
— Ильяс? — она потянулась зажечь свет, чуть не разлила кофе, выругалась под нос — и поняла, что забыла, где тут выключатель.
— Иди сюда. — Он как-то странно растягивал гласные, словно подкрадывался и щурился… да дери ж тебя! Где этот проклятый выключатель?! — Мой аленький цветочек.
Под насмешливые скрипичные пассажи и григоряновское «кто ты, алый цветок или мечта мазохиста?» звучало совсем не смешно. Лиля разозлилась. Ведь знает же, что она терпеть не может этого прозвища! Злость прогнала страх, и Лиля нехотя подошла, едва не запутавшись ногой в брошенной на паркет жилетке: вот глупость была, попросить его надеть жилетку почти как у Эри, как будто Ильяс может стать похожим на него!
Остановилась в паре шагов от Ильяса: он сидел на полу, прислонившись спиной к барной стойке. Босиком, без рубашки, в одних джинсах. Стараясь дышать неглубоко, чтоб не стошнило от запаха, Лиля брезгливо отпихнула тапочкой бутылку, кажется, пустую. Ровно спросила:
— Кофе будешь?
— Я люблю тебя, — вместе с Григоряном пропел Ильяс. Фальшиво. И протянул руку за кофе. Как и следовало ожидать, рука дрожала.
И сколько же он выпил? Может, пора нести не кофе, а уголь? Или вызвать бригаду похмельщиков? Или кого там вызывают в таких случаях? Ладно, сперва кофе, а там видно будет.
Лиля сунула кружку ему в ладонь. Интересно, сможет выпить или разольет на полдороге? Судя по букету вони, что-то из последней бутылки таки разлил.
Надо же, выпил. Даже не облился. Поднял на нее глаза, криво ухмыльнулся.
— Я люблю тебя, — сказал почти внятно.
Лиля поморщилась. Она не любила пьяных излияний, и вообще пьяных не любила, опасалась, и как себя с ними вести — не знала. Надо было все-таки ехать домой. Протянула руку за кружкой. Старательно ровно спросила:
— Ты ужинал?
— Мой цветочек меня не слышит. Какая досада-а…
Вместо того чтобы отдать кружку, Ильяс схватил ее за руку, — и как только не промахнулся! — и повалил на себя. Кружку с остатками кофе отбросил, она со звоном разбилась. Лиля еле извернулась, чтобы не стукнуться о барную стойку, и оказалась на нем верхом. В нос шибануло особенно густым перегаром: желудок сжался, к горлу подкатила горечь. Лиля тут же рванулась прочь — он не пустил. Рассмеявшись отрывисто и хрипло, запустил руку ей в волосы и притянул к себе, чтоб смотреть прямо в глаза. Сопротивляться Лиля и не стала — это было все равно, что пытаться свернуть с рельсов трамвай.
Вот зачем, подумала она, понесло в студию?! Теперь не удрать, он же сломает и не заметит, железная лапа!
Так, тихо, осадила она себя. Без истерик. С пьяными — как с собаками, нельзя показывать, что боишься.
— Ильяс, отпусти. Пожалуйста.
— Мому цветочку все похер, — не слыша ее, протянул Ильяс. — Почему ей все похер?
Мерзко до одури воняло перегаром, коньяком, бычками и чем-то еще. Лиля дернула головой, попыталась хотя бы отвернуться. Чуть косы не лишилась, Ильяс держал крепко. Смотрел в глаза и глухо бормотал: не понимает меня мой цветочек… такая идеальная, такая сладкая; спокойная, такая… равнодушная. Лиля зажмурилась и постаралась убедить себя, что это просто кошмар и должен же он когда-то закончиться. Надо всего лишь не слушать и постараться не дышать.
— Илья, отпусти уже, — вклинилась, когда он перевел дыхание. — Мне больно.
Кажется, услышал. Вздрогнул, отпустил косу и погладил затылок — но руки не выпустил, наоборот, сжал сильнее и, глянув на кольцо, нахмурился.
— А мне не надела. Убью суку.
Лиля вздрогнула, показалось, сейчас в самом деле убьет, просто сломает шею — и все. Но Ильяс вдруг глянул на нее почти осмысленно, криво и очень нежно улыбнулся.
— Не отпущу. Моя… — полез в карман джинсов, стал что-то там сосредоточенно искать. Пока искал, ослабил хватку.
Удрать, вот прямо сейчас удрать, пока занят, подумала Лиля, но почему-то осталась на месте. А Ильяс не нашел, чего искал, поглядел на свою пустую ладонь и очень обиженно сказал:
— Потерялось. — Снова глянул на Лилю, притянул ее руку ко рту, царапнул пересохшими губами. — Сладкая. Выходи за меня.
И потянулся к ней поцеловать. Лиля еле увернулась, дернула руку, и вдруг Ильяс отрывисто засмеялся и опрокинул ее на пол, навалился сверху. Рванул вырез туники, шелк затрещал и поддался, а Ильяс впился ртом в ее ключицу.
Лилю затошнило. От запаха спиртного и кофе, от страха и от его близости. Ильяс сейчас был совсем незнакомый, нежеланный… тонкая натура, тьфу! Она сглотнула подступившую к горлу вязкую и горькую слюну. Дернулась. Он не отпустил, только что-то пробормотал и укусил за плечо. Больно укусил, кажется, даже прокусил кожу. Лиля дернулась еще. Свободной рукой вцепилась ему в волосы. Запоздало подумала — вряд ли он что-то почувствует под таким наркозом. А плевать, лишь бы отпустил!
Черт его разберет, почувствовал или нет. Вдумчиво зализал укус, — Лилю передернуло, — скатился с нее и растянулся на полу, глядя в потолок. Она не сразу поверила, что отпустил, рванулась прочь. Вскочить не получилось — с трудом поднялась, держась за стойку. Ноги противно дрожали. Прижала ладонью надорванную тунику. Тьфу, нашла время думать — ноги надо уносить! А то мало ли что на него, пьяного, найдет.
— Не любит меня… моя девочка… — тихо и растерянно сказал Ильяс. — Почему? Ты не знаешь?
Потому что скотина пьяная, подумала Лиля, отшатнулась, едва не споткнувшись о пустую бутылку, и услышала храп. Не веря, оглянулась — и облегченно выдохнула. Уснул. Уснул! Теперь не разбудить бы. Потрогав засос на ключице, сморщилась. А Григорян все насмехался: она приходит сюда и ест клубнику со льдом. Отвратительно.
Лиля на цыпочках дошла до стола. Сейчас выключить компьютер — и домой. А то здесь оставаться… к черту эту золотую рыбку.
Взялась за мышку, закрыла развернутый на весь экран проигрыватель — и, не успев щелкнуть на выход из системы, остановилась. Пригляделась — какая-то там была фотография странная, не ильсовская. Узкий коридор, стены выкрашены мертвенно-синей краской. Усталая санитарка везет каталку с комом грязного белья. Сверху наволочка в бурых кровяных и желтоватых гнойных пятнах. Все чуть не в фокусе, и качество плохое, зернистое, но от этой санитарки и наволочки просто шибает безысходность и болью, кажется даже, что запах — старая кровь, гной, прокисшие больничные щи.
К горлу подкатила желчь, захотелось немедленно это закрыть и никогда не видеть, не вспоминать, может даже найти в баре вина и запить больной вкус… Но оторваться было невозможно. Пятна гноя притягивали взгляд, требовали пойти туда, заглянуть за поворот коридора — и бежать прочь, чтобы, не дай бог, не увидеть того, что там, за поворотом.
Лиля зажмурилась и вдруг вспомнила благотворителя. Он же говорил о больнице… нет, о хосписе. Хоспис — это там, где умирают. Ильяс же мог помочь, почему он отказался? Жалко продавать талант задаром, свинья пьяная, дери его…
Она не доругалась, потому что рука дернулась — и страница перелистнулась. На этой фотографии была девочка лет девяти. Еще был кусок кровати, край коричневого одеяла, ночнушка в веселенький цветочек и с синим больничным клеймом на подоле, размытая мужская рука и светлое пятно окна… Лиля готова была смотреть на что угодно, только не на девочку. Тонкую, высохшую, без волос и ресниц, рот приоткрыт, словно что-то старательно говорит, а в покрытых пятнами ручках книга в ярко-желтой обложке. На книжке что-то написано…
Вместо того чтобы закрыть и забыть, Лиля нажала на увеличение и прочитала: "Хрестоматия для старшего дошкольного возраста". Сказки. Умирающая девочка читает кому-то сказки. Чертов благотворитель, знал, кого просить. Откуда у него это? Здесь явно не модели…
Фотография расплывалась, щеки щипало. Злобно сжав губы, Лиля вытерла глаза тыльной стороной ладони и принялась листать. Коридоры. Виды из окна — на сад и больничный корпус. Палата со скелетами, кто-то из них улыбается и машет рукой. Дети, взрослые, чьи-то руки с яркой кружкой. Беззубая старушечья улыбка. Портрет мертвеца. Снова вид из окна… мертвеца? Осторожно, словно могла спугнуть старую фотографию, Лиля вернулась назад.
На нее смотрело смутно знакомое лицо. Серое. Провалы вместо глаз. Кости вот-вот прорвут кожу. Щель рта. Смутно знакомый мертвец держал перед грудью камеру, побитую и старую. Ни бороды, ни волос, ни бровей с ресницами у него не было, зато был свежий красный шрам на подбородке. Господи, Ильяс… Или нет? Может быть, брат? Если у него брат умер вот так, понятно, почему…
Лиля попятилась от экрана, не в силах оторваться от следующего за ней внимательного обреченного взгляда. Только споткнувшись о бутылку, встряхнула головой и тихо-тихо подкралась к Ильясу. Он так и спал, раскинув руки и приоткрыв рот. И пахло от него все тем же спиртом и кофе. И еще немножко кровью, гноем и больничными кислыми щами.
Встала рядом, не поднимая глаз.
— Илья...
— Идем домой.
Бросил на стол несколько купюр, взял Лилю за руку и повел прочь.
Глава 6. Лиля
Пока шли до стоянки, Ильяс молчал. Да и потом молчал: открывая ей дверцу, проверяя, хорошо ли она пристегнулась, и даже когда они попали в пробку, промолчал. Хмуро смотрел на дорогу. И свернул потом не к дому, а к Старому Арбату, остановил машину и резко сказал:
— Ты собиралась играть.
Лиля пожала плечами. Отстегнула ремень, вышла и побежала к антикварному — вроде опоздать не должна, хорошо. А что Ильяс мрачен — бывает, испортили настроение, в такие моменты лучше всего побыть одному. Да и ей видеть его не хотелось. Там, в ресторанчике, в какой-то момент показалось, что несчастного работодателя сейчас отправят до двери ударом в челюсть. И за что? Ну, подошел не вовремя, бывает. Разве это повод? Так неприятно тогда стало — до кислой гнусности в горле.
Прибежала-то она вовремя, Сенька еще только расчехлял гитару, а Тыква задумчиво стучал по барабану в одному ему понятном ритме. Кольцо, естественно, тут же заметили, но сразу расспрашивать не стали, сразу — надо работать. Вот потом, после работы…
— Отыграем, зайдем в «Шоколадку»! — объявила Настасья.
Сенька в знак согласия извлек из гитары немыслимый аккорд и хитро посмотрел на Лилю.
В Шоколадку пошли, отыграв два часа и заработав на полноценный ужин. Без шампанского, зато с густым горячим шоколадом и ведром сливок сверху. Тыква и Сенька за шоколадом бурчали о своем, мужском. Только на минутку прервались, спросили у Лили — ты это не замуж? Точно нет? Убедившись, что точно, успокоились, утащили салфетку, изобразили кривой нотный стан и опять зашушукались. Настасья потребовала снять кольцо, рассмотрела со всех сторон, даже шпинель на просвет, вернула и вздохнула:
— Значит, не замуж?
Лиля сморщила нос и помотала головой. Нацепила на вилку креветку и лист рукколы.
— Он не зовет или ты дуришь? — спросила Настасья, прицеливаясь вилкой в помидор.
Лиля задумчиво разжевала креветку. Махнула вилкой.
— Он не зовет, но я дурю. Сама же знаешь...
— Как у вас все сложно-то, Лилия Батьковна. Кольцо дарит, замуж не зовет, а Лильбатьковна сегодня как мешком по голове...
— А он сегодня почти Потрошитель, — хмыкнула Лиля. В двух словах описала сцену с незадачливым филантропом. — Не хочу Потрошителя, ага? Да и вообще не хочу.
Настасья тяжело вздохнула, подцепила-таки помидор и отправила в рот. Вдумчиво прожевав, заключила:
— Дура. Такой мужик… и чего тебе не хватает?
— А не знаю. — Лиля потерла нос. — Не мой мужик. Вот не мой и все. Ну и вообще, одно дело — жить вместе, а замуж — это как-то слишком. Да и вместе — ненадолго это, сама понимаешь. Где мы, а где они.
Настасья фыркнула. Уж она никогда не страдала недостатком любви к себе и была твердо уверена, что она — лучший подарок любому Онассису. Что интересно, мужики соглашались, бегали за ней толпами, а Настасья их посылала лесом — недостойны. Лиля даже завидовала, хотелось бы ей такие же розовые очки.
— Скромность паче гордыни, Лильбатьковна. — Настасья пожала плечами и изловила последний помидор. — В субботу-то придешь, жертва потрошителя?
— А куда я денусь?
— Вот и хорошо, — улыбнулась она, и напоследок выпустила парфянскую стрелу: — А тебе, о последовательница великого гуру Шри Бывывсенаху, не мешало бы задуматься, с чего твой тонкий и ранимый художник вдруг заделался потрошителем. Может, он и прав. Эти благотворители те еще благоговорители.
После Шоколадницы Лиля серьезно задумалась — а не поехать ли домой. Не к Ильясу, к себе. Во-первых, проще добраться, во-вторых — кто его знает, успокоился он уже или нет? Уже почти решилась, но передумала в последний момент. Все-таки некрасиво так, без предупреждения, а у нее и телефона нет, забыла забрать. А не позвонить — волноваться будет.
Поехала в Рублево, на такси ушли остатки заработка.
В квартире Ильяса не было. В спальне было темно, в столовой горел свет и работал ноутбук, а Тигр распластался на пузе у миски, обняв ее передними лапами, и вяло лизал сметану. От соседей слышался «Крематорий», совсем тихо, и Лиля невольно подпела «Мусорному ветру»:
И неважно кто из нас раздает
Даже если мне повезет,
И в моей руке будет туз,
В твоей будет джокер.
Так не бойся милая, ляг на снег,
Слепой художник напишет портрет…
Сморщилась — сегодня этот образ был как-то некстати. Вот не про художников, пожалуйста. И не про джокера — ей такого везения никогда не доставалось.
А Ильяс в студии, наверное, подумала Лиля. Лечит нервы работой.
Не торопясь переоделась — жаль было вылезать из пончо, она еще постояла с ним в обнимку, прежде чем повесить в шкаф. Натянула домашнюю тунику. Вернулась на кухню, погладила Тигра. Сварила кофе. Пока варила, снова вспоминала того благотворителя. Ничего ужасного-то он не сказал, и вроде искренне хотел как лучше. А Ильяс… словно у него потребовали последнюю копейку в пользу цыганского табора, а не попросили помочь больным людям. Сволочь он все же, нельзя так. И ничего Настасья не права, если он может вот так, потрошителем, значит, такой и есть, а не тонкий и ранимый. Или все же права? Ильяс был такой трогательный, когда дарил кольцо, и явно надеялся, что она что-то ему скажет… а это его «ты — совершенство»? Вряд ли он каждой своей модели такое говорит. А может, и говорит. Для художника каждая модель — муза, неважно, кисти у него или камера...
Так, в сомнениях, выпила чашку кофе, вторую понесла в студию. Надо же сказать, что пришла.
Перед дверью в студию прислушалась, показалось, что «Крематорий» — оттуда. Странно, конечно. Ильяс у нас сноб, Ильяс слушает Арта Тейтума, Джо Кокера, Стена Гетца и прочий джазо-блюз. Но если для работы нужно настроение… любопытно, что он снимает?
Ничего он не снимал. Лиля и его самого разглядела не сразу — в студии было темно, только мерцал монитор и светился открытый бар. Насколько Лиля помнила, на той неделе бар был полон, а теперь зиял прорехами. И пахло в студии очень специфично. Кажется, кто-то тут пил, под сигареты вместо закуски. Мерзость.
Она только хотела зажечь свет, как ее спросили:
— Пришла? — хриплым, очень низким и незнакомым голосом. — Надо же...
Послышалось шуршание, звон бутылок, тяжелый плюх упавшего тела и немножко сумасшедший смех. Стало страшновато, и в то же время почему-то его жаль. Может, потому что сильные мужчины, когда им больно, куда слабее женщин.
— Ильяс? — она потянулась зажечь свет, чуть не разлила кофе, выругалась под нос — и поняла, что забыла, где тут выключатель.
— Иди сюда. — Он как-то странно растягивал гласные, словно подкрадывался и щурился… да дери ж тебя! Где этот проклятый выключатель?! — Мой аленький цветочек.
Под насмешливые скрипичные пассажи и григоряновское «кто ты, алый цветок или мечта мазохиста?» звучало совсем не смешно. Лиля разозлилась. Ведь знает же, что она терпеть не может этого прозвища! Злость прогнала страх, и Лиля нехотя подошла, едва не запутавшись ногой в брошенной на паркет жилетке: вот глупость была, попросить его надеть жилетку почти как у Эри, как будто Ильяс может стать похожим на него!
Остановилась в паре шагов от Ильяса: он сидел на полу, прислонившись спиной к барной стойке. Босиком, без рубашки, в одних джинсах. Стараясь дышать неглубоко, чтоб не стошнило от запаха, Лиля брезгливо отпихнула тапочкой бутылку, кажется, пустую. Ровно спросила:
— Кофе будешь?
— Я люблю тебя, — вместе с Григоряном пропел Ильяс. Фальшиво. И протянул руку за кофе. Как и следовало ожидать, рука дрожала.
И сколько же он выпил? Может, пора нести не кофе, а уголь? Или вызвать бригаду похмельщиков? Или кого там вызывают в таких случаях? Ладно, сперва кофе, а там видно будет.
Лиля сунула кружку ему в ладонь. Интересно, сможет выпить или разольет на полдороге? Судя по букету вони, что-то из последней бутылки таки разлил.
Надо же, выпил. Даже не облился. Поднял на нее глаза, криво ухмыльнулся.
— Я люблю тебя, — сказал почти внятно.
Лиля поморщилась. Она не любила пьяных излияний, и вообще пьяных не любила, опасалась, и как себя с ними вести — не знала. Надо было все-таки ехать домой. Протянула руку за кружкой. Старательно ровно спросила:
— Ты ужинал?
— Мой цветочек меня не слышит. Какая досада-а…
Вместо того чтобы отдать кружку, Ильяс схватил ее за руку, — и как только не промахнулся! — и повалил на себя. Кружку с остатками кофе отбросил, она со звоном разбилась. Лиля еле извернулась, чтобы не стукнуться о барную стойку, и оказалась на нем верхом. В нос шибануло особенно густым перегаром: желудок сжался, к горлу подкатила горечь. Лиля тут же рванулась прочь — он не пустил. Рассмеявшись отрывисто и хрипло, запустил руку ей в волосы и притянул к себе, чтоб смотреть прямо в глаза. Сопротивляться Лиля и не стала — это было все равно, что пытаться свернуть с рельсов трамвай.
Вот зачем, подумала она, понесло в студию?! Теперь не удрать, он же сломает и не заметит, железная лапа!
Так, тихо, осадила она себя. Без истерик. С пьяными — как с собаками, нельзя показывать, что боишься.
— Ильяс, отпусти. Пожалуйста.
— Мому цветочку все похер, — не слыша ее, протянул Ильяс. — Почему ей все похер?
Мерзко до одури воняло перегаром, коньяком, бычками и чем-то еще. Лиля дернула головой, попыталась хотя бы отвернуться. Чуть косы не лишилась, Ильяс держал крепко. Смотрел в глаза и глухо бормотал: не понимает меня мой цветочек… такая идеальная, такая сладкая; спокойная, такая… равнодушная. Лиля зажмурилась и постаралась убедить себя, что это просто кошмар и должен же он когда-то закончиться. Надо всего лишь не слушать и постараться не дышать.
— Илья, отпусти уже, — вклинилась, когда он перевел дыхание. — Мне больно.
Кажется, услышал. Вздрогнул, отпустил косу и погладил затылок — но руки не выпустил, наоборот, сжал сильнее и, глянув на кольцо, нахмурился.
— А мне не надела. Убью суку.
Лиля вздрогнула, показалось, сейчас в самом деле убьет, просто сломает шею — и все. Но Ильяс вдруг глянул на нее почти осмысленно, криво и очень нежно улыбнулся.
— Не отпущу. Моя… — полез в карман джинсов, стал что-то там сосредоточенно искать. Пока искал, ослабил хватку.
Удрать, вот прямо сейчас удрать, пока занят, подумала Лиля, но почему-то осталась на месте. А Ильяс не нашел, чего искал, поглядел на свою пустую ладонь и очень обиженно сказал:
— Потерялось. — Снова глянул на Лилю, притянул ее руку ко рту, царапнул пересохшими губами. — Сладкая. Выходи за меня.
И потянулся к ней поцеловать. Лиля еле увернулась, дернула руку, и вдруг Ильяс отрывисто засмеялся и опрокинул ее на пол, навалился сверху. Рванул вырез туники, шелк затрещал и поддался, а Ильяс впился ртом в ее ключицу.
Лилю затошнило. От запаха спиртного и кофе, от страха и от его близости. Ильяс сейчас был совсем незнакомый, нежеланный… тонкая натура, тьфу! Она сглотнула подступившую к горлу вязкую и горькую слюну. Дернулась. Он не отпустил, только что-то пробормотал и укусил за плечо. Больно укусил, кажется, даже прокусил кожу. Лиля дернулась еще. Свободной рукой вцепилась ему в волосы. Запоздало подумала — вряд ли он что-то почувствует под таким наркозом. А плевать, лишь бы отпустил!
Черт его разберет, почувствовал или нет. Вдумчиво зализал укус, — Лилю передернуло, — скатился с нее и растянулся на полу, глядя в потолок. Она не сразу поверила, что отпустил, рванулась прочь. Вскочить не получилось — с трудом поднялась, держась за стойку. Ноги противно дрожали. Прижала ладонью надорванную тунику. Тьфу, нашла время думать — ноги надо уносить! А то мало ли что на него, пьяного, найдет.
— Не любит меня… моя девочка… — тихо и растерянно сказал Ильяс. — Почему? Ты не знаешь?
Потому что скотина пьяная, подумала Лиля, отшатнулась, едва не споткнувшись о пустую бутылку, и услышала храп. Не веря, оглянулась — и облегченно выдохнула. Уснул. Уснул! Теперь не разбудить бы. Потрогав засос на ключице, сморщилась. А Григорян все насмехался: она приходит сюда и ест клубнику со льдом. Отвратительно.
Лиля на цыпочках дошла до стола. Сейчас выключить компьютер — и домой. А то здесь оставаться… к черту эту золотую рыбку.
Взялась за мышку, закрыла развернутый на весь экран проигрыватель — и, не успев щелкнуть на выход из системы, остановилась. Пригляделась — какая-то там была фотография странная, не ильсовская. Узкий коридор, стены выкрашены мертвенно-синей краской. Усталая санитарка везет каталку с комом грязного белья. Сверху наволочка в бурых кровяных и желтоватых гнойных пятнах. Все чуть не в фокусе, и качество плохое, зернистое, но от этой санитарки и наволочки просто шибает безысходность и болью, кажется даже, что запах — старая кровь, гной, прокисшие больничные щи.
К горлу подкатила желчь, захотелось немедленно это закрыть и никогда не видеть, не вспоминать, может даже найти в баре вина и запить больной вкус… Но оторваться было невозможно. Пятна гноя притягивали взгляд, требовали пойти туда, заглянуть за поворот коридора — и бежать прочь, чтобы, не дай бог, не увидеть того, что там, за поворотом.
Лиля зажмурилась и вдруг вспомнила благотворителя. Он же говорил о больнице… нет, о хосписе. Хоспис — это там, где умирают. Ильяс же мог помочь, почему он отказался? Жалко продавать талант задаром, свинья пьяная, дери его…
Она не доругалась, потому что рука дернулась — и страница перелистнулась. На этой фотографии была девочка лет девяти. Еще был кусок кровати, край коричневого одеяла, ночнушка в веселенький цветочек и с синим больничным клеймом на подоле, размытая мужская рука и светлое пятно окна… Лиля готова была смотреть на что угодно, только не на девочку. Тонкую, высохшую, без волос и ресниц, рот приоткрыт, словно что-то старательно говорит, а в покрытых пятнами ручках книга в ярко-желтой обложке. На книжке что-то написано…
Вместо того чтобы закрыть и забыть, Лиля нажала на увеличение и прочитала: "Хрестоматия для старшего дошкольного возраста". Сказки. Умирающая девочка читает кому-то сказки. Чертов благотворитель, знал, кого просить. Откуда у него это? Здесь явно не модели…
Фотография расплывалась, щеки щипало. Злобно сжав губы, Лиля вытерла глаза тыльной стороной ладони и принялась листать. Коридоры. Виды из окна — на сад и больничный корпус. Палата со скелетами, кто-то из них улыбается и машет рукой. Дети, взрослые, чьи-то руки с яркой кружкой. Беззубая старушечья улыбка. Портрет мертвеца. Снова вид из окна… мертвеца? Осторожно, словно могла спугнуть старую фотографию, Лиля вернулась назад.
На нее смотрело смутно знакомое лицо. Серое. Провалы вместо глаз. Кости вот-вот прорвут кожу. Щель рта. Смутно знакомый мертвец держал перед грудью камеру, побитую и старую. Ни бороды, ни волос, ни бровей с ресницами у него не было, зато был свежий красный шрам на подбородке. Господи, Ильяс… Или нет? Может быть, брат? Если у него брат умер вот так, понятно, почему…
Лиля попятилась от экрана, не в силах оторваться от следующего за ней внимательного обреченного взгляда. Только споткнувшись о бутылку, встряхнула головой и тихо-тихо подкралась к Ильясу. Он так и спал, раскинув руки и приоткрыв рот. И пахло от него все тем же спиртом и кофе. И еще немножко кровью, гноем и больничными кислыми щами.
