Окликать его на виду у мейтландовой стражи и челяди Сакс не стал, да и ни к чему. Если вернется, значит, вернется. Только ждать ее у Девьего озера нельзя, война на носу, оставить Брандона — значит, предать.
Верно, если бы Сакс не задумался, и если бы какая-то неуклюжая деваха не пихнула его полной овощей корзиной, то ллирова хранителя он бы не заметил. А так…
Пока думал, пока отмахивался от извинений девахи — в ворота въехал всадник. Не рыцарь, потому что без доспеха и один, без слуг и оруженосца. Не купец — купцы не носят серые невзрачные плащи с глубокими капюшонами. Не крестьянин — лошадь хорошая, верховая, деревенщине не по карману.
Лишь разглядев зеркальце, поблескивающее у всадника на груди, Сакс понял: хранитель! Самый настоящий старый хранитель, из тех, что лорд Мейтланд приютил в своих землях. Замковые стражники отдали ему честь, десятник что-то сказал, в гаме было не разобрать, что. А хранитель скинул капюшон и сказал:
— Луна благословит тебя, — громко и торжественно.
Голос у него был низкий и гулкий. И вкрадчивый, так что не глядя можно сказать — Ллиров слуга.
Сакс-то как раз глядел во все глаза. Он ни разу не видел настоящих божьих слуг, только давно еще, когда был совсем маленький, слышал от матери: зеркальца на груди носят Ллировы хранители, хрустальные браслеты на правой руке — Асгейровы, венок из трав — Отца Кирмета. Саксу тогда было страсть как интересно, на кого ж служители похожи, вряд ли на простых людей, но увидеть не довелось.
Этот был похож на ястреба. Нос тонкий, изогнутый как клюв, и внимательные глаза. Сам смуглый, борода белая, и волосы как перец с солью. Соли больше. Точно, ястреб. Пестрый.
Прислушался: интересно ж, о чем хранитель говорит со стражей. Десятник как раз кашлянул, прочистил горло и ответил:
— Тан, как приехал, о вас спрашивал, мастер Конлей. Велел, как появитесь, сразу проводить.
Хранитель усмехнулся, спешился без всякой помощи, не то что мудрые, и уверенно зашагал к башне. Видно было, частый и почетный гость в замке, вон и слуги расступаются, почтительно кланяются.
О ллировом хранителе он, ясно дело, тут же рассказал Брандону. Хорошо же, что Мейтланд слушает правильных божьих слуг, а не мудрых.
— Слушать надо не ллировых слуг, а Отца. Здесь слушать, — неожиданно сказал Брандон и коснулся пальцами груди. — Ты завтракал? Нет? Быстро ешь, нам скоро идти вдохновлять на подвиг Зеленый Легион. А потом снова лорды. Что, много еще приехало?
Пока завтракал, доложил — сколько лордов и рыцарей, сколько солдат, где разместились. Брандон одобрительно кивал, лишь под конец вздохнул:
— Мало. Завтра выступать, а лордов всего ничего.
Ничего себе мало, подумал Сакс, припомнив забитые до отказа казармы и слухи о том, что часть рыцарей разместилась в городе, в брошенных рыбниками домах. К тому же, Зеленый Легион!
Лагерь располагался под южной городской стеной, у реки. Окруженный земляным валом, с выстроенными по ниточке палатками, чистый и аккуратный — куда аккуратнее повстанческих землянок. В расположение Легиона принца сопровождали оба Мейтланда, старший и младший, на диво не похожие между собой. В отличие от тана Мейтланда, его младший брат, — отец Белинды, — был резок, продублен солнцем и ветрами, разговаривал отрывисто и совсем не умел гнуть спину, хоть бы и перед своим принцем. Зато смотрел открыто и улыбался искренне, так, что ему Сакс готов был ему поверить тут же. И солдаты смотрели на своего командира чуть ли не с обожанием. Подумалось, что страшные истории про Зеленый Легион не такие уж правдивые, а что солдаты не всегда возвращаются домой, так на то они и солдаты. На войне, бывает, ранят и убивают. Да и не на войне тоже. Вон, сестру Мэта в лесу волк задрал.
Пока Брандон говорил с офицерами, Сакс осматривался. Все надеялся увидеть среднего брата, Грэма. Младший лорд Мэйтланд не принц Артур, вдруг Грэма не испортила служба? Грэма видно не было. Может, он попал и не в Зеленый легион, спросить бы!
Спросил. У повара, когда Брандон пробовал солдатскую кашу прямо из котла.
— Грэм Дубок? Да конечно! — заулыбался повар. — Стрелок, каких поискать!
Генерал Мейтланд тоже услышал, обернулся к Саксу, глянул с интересом, словно впервые заметил.
— Десятник Оквуд со своими лучниками остался на границе.
Жаль, не передал весточку с Кираном, подумал Сакс — и велел себе забыть о брате до послевойны.
Но войны не случилось, Охотник и тут оказался прав. Не было даже толкового боя, когда Брандон с Зеленым легионом, рыцарями и народным ополчением вошел в столицу — ровно в тот день, когда от горя скончался король Бероук, так и не успев объявить Брандона братоубийцей и мятежником. Потом только Сакс узнал, что король скончался у ворот собственного замка, когда вышел к народу и собирался что-то сказать. Даже начал, произнес: «Брандон, мой сын!..» — и замертво упал с коня.
В бестолковой свалке, когда никто ничего не понимал, погибло всего полдюжины солдат, и случайной стрелой был убит генерал Мейтланд. А когда Зеленый Легион приготовился кроваво мстить за своего любимого командира, из дворца вышли мудрые в сопровождении лордов и гвардии, преклонили колена перед новым королем, и повинились за изменника, бывшего первого королевского советника, совершенно случайно упавшего с лестницы и свернувшего шею, а то бы мудрые непременно представили его перед королевский суд…
— Ладно, хоть не голову на блюде вынесли, — под нос буркнул Брандон, а мудрые сделали вид, что не услышали.
На этом война закончилась. Нобле ушли из Тейрона сами, быстро, едва не за месяц. Последовать за советником-изменником никому не хотелось.
Когда ноблей в Тейроне не осталось, мудрые пришли к Брандону: напоминать об истинной вере и своей полезности. Но король не стал их слушать, велел прекратить огненные жертвы Асгейру и не вмешиваться в государственные дела.
— Мы, — сказал Брандон, — равно почитаем обоих сыновей Отца и Матери. И приносим им положенную жертву по древнему закону: Асгейру светлый хрусталь и светильники, Ллиру зеркала, янтарь и молоко, Матери — плоды, Деве — цветы, Отцу — змеиные шкурки и травы, Старухе — затупившиеся серпы. И никто, никогда в Тейроне не принесет богу человеческой жертвы.
Мудрые склонились перед королевской волей, но не отступились. А напоследок их главный бросил на Сакса выразительный взгляд, точь-в-точь тан Мейтланд, и Сакс подумал, что война все равно будет. Только война эта будет не мечами и стрелами, а уговорами и посулами. Прав был Брандон, придется ему учиться дипломатии, потому как выкорчевать заразу одним мечом не выйдет. Слишком глубоко проросла.
— Я ж говорил, ты поймешь, брат, — улыбнулся Брандон, когда в тот же день Сакс поделился с ним опасениями. — И будь осторожен. Мудрые думают, что удалив тебя от трона, смогут шептать мне в уши. Они ошибаются. Я никогда не приму их веры. — Брандон прищурился на солнце, и Саксу вдруг показалось, что король стар и сед. — Они бы сожгли меня, как колдуна, как только Артур сделал наследника. У меня хороший слух, Сакс. Очень хороший.
Его разбудил звонок домофона.
Подскочив с кровати, Ильяс сморщился и чуть не взвыл, так болела голова. Да и вообще было отвратно и тухло, а вчерашний вечер помнился смутными обрывками. Как, впрочем, и утро: кажется, проснулся на полу в студии, влез в душ и там же выпил какую-то антипохмельную хрень — откуда она взялась на полочке под зеркалом, черт знает. А потом перебрался в спальню и снова уснул. По крайней мере, пахло от него не так гадостно, как должно бы. И одет вроде… да, точно. В душе нашлись свежая рубашка и джинсы. Странно. Лилька, что ли, позаботилась?
Проклиная вчерашнего урода-благотворителя, спирт и собственную дурь, — надо же было так нажраться! — Ильяс побрел открывать. Точнее, спрашивать, какого урода принесло в такую рань и за каким хреном? Посреди холла догадался глянуть, что творится в студии. Если, упаси боже, приперся кто-нибудь из заказчиков… Вот будет вобля-а…
Готовясь увидеть картину «здесь были свиньи», толкнул дверь. Удивленно оглядел чистую и аккуратную студию, принюхался — даже запаха не осталось. Свиньи ушли и за собой прибрали?
Хотел позвать Лильку, спросить… о черт. Спросить, с чего такая доброта, или что он вчера творил? Нет. Сначала выпроводить урода, который барабанит в дверь. С чего это консьерж поутру пускает всяких уродов, а? Спать надо в такое время, спать!
Он так и сказал Вовчику, который уже весь извелся, пытаясь отстучать по косяку что-то этакое. Все равно получалось «спартак-чемпион». Дылда гнусно захохотал, сообщил, что день на дворе, а некий нехороший человек забыл, что у лучшего друга сегодня день рождения.
— Эта, поздравляю. — Ильяс скривился. — Не ори так, будь человеком.
Вовчик захохотал еще гнуснее, тряхнул крашеной под блонд челкой, отодвинул Ильяса с дороги и потопал на кухню. На хохот выглянула Лилька, посмотрела на Ильяса сочувственно, а гостю улыбнулась, позвала пить кофе, — все равно уже идет на кухню, — и убралась обратно. Вовчик пожал плечами и постучал себя пальцем по лбу, имея в виду, очевидно, лилькину водолазку под горло посреди июльской жары — но точно не свои грязные ботинки на чистом паркете.
В голове тут же всплыла картинка, как некая пьяная свинья вчера сбрасывала казаки посреди студии и попала в софит. Черт. Зря он прямо в дороге начал. И коньяк в бардачке зря хранил. И вообще, на хер нажрался?
Ответом на риторический вопрос всплыла другая картинка: фото из хосписа на мониторе и пустая бутылка из-под виски. На полу. У, черт. Только не хватало, чтобы Лилька увидела. Хотя… она же пофигистка. Не стала бы она перекапывать всю папку, чтобы найти одну-единственную улику, да и не узнала бы его. Нет, не видела.
Из кухни тем временем послышался жизнерадостный гогот Вовчика и тихий лилькин голос.
Ильяс вздохнул, потер глаза и пошел следом за приятелем. Вовчик вольготно развалился на любимом лилькином месте — в углу диванчика, и громко выражал сожаления об отсутствии коньяка к кофе. Лилька быстро и молча накрывала на стол. Перед Ильясом поставила большую кружку бульона, блюдце с гренками и со своей чашкой села на подоконник.
Бульон был вкусный, а Вовчик, как всегда — нахальный и непробиваемый. Поглядел на Ильяса и бульон, ухмыльнулся и заявил:
— А говорил, никогда не нализываюсь! — Тут же расхохотался, хлопнул его по плечу. — Нормально, братан, не кисни! Щаз мы по пивасику, и все как рукой...
Руку Ильяс перехватил, вежливо положил на стол и очень вежливо сказал:
— Засохни, младенец.
Допил бульон, искоса глянул на Лильку — она сидела на подоконнике и украдкой кидала на гостя любопытно-опасливые взгляды. Видеть ее в роли смущенной старшеклассницы было странно, и вообще как-то неправильно она реагировала на Вовчика.
Самого же Вовку младенцами и пожеланиями засохнуть было не смутить.
— Слышь, я чего вообще пришел-то. Напомнить — будем вечером праздновать, чтоб ты был. Вдвоем. У меня для тебя подарочек.
— А может не надо подарочков? — без надежды на понимание спросил Ильяс.
Он от прошлого два месяца лечился. Вовчик ради лучшего друга расстарался, нашел черную стриптизершу, красивую и экзотичную, как орхидея, вот только справку от доктора с нее не потребовал. А зря. Негритяночка принесла не то птичий грипп, не то свиную чуму, в общем, мерзкую мерзость, передающуюся воздушно-капельным путем.
— Надо, — уверенно заявил Вовчик. — Тебе понравится. В общем, вечером жду. Насчет формы одежды так — тебе, как художнику, свободная, а даме — в перьях. То есть в вечернем.
Ну да, в перьях. Очень в Вовкином стиле. Сколько Ильяс его знал — всегда таким был: обаятельный хам, добрейшей души пофигист и вообще благородный разбойник. Своеобразная помесь Робин Гуда, того, что из сериальчика восьмидесятых годов, с Витькой Корнеевым. Только на вид чистый Робин Гуд, по крайней мере был, пока ему не взбрело в голову остричь патлы и выкраситься в блондинистый ужас. Познакомились они лет тринадцать назад, в Питере, Вовчика занесло из Первопрестольной на студенческий тусняк — и заносило в Питер еще несколько раз, к их общей подруге-художнице. А потом Ильяс столкнулся с ним в Москве, когда только переехал и искал, где бы обосноваться. Собственно, и Рублево выбрал из-за Вовчика — тот и сам тут жил, и другу присоветовал. Вовчик был единственным, кто знал молодого-амбициозного-талантливого-бесштанного Илью тогда-еще-не-Блока. С теми, кто знал уже не такого молодого и не совсем бесштанного, а почти восходящую звезду, за круглосуточной работой пополам с тусней прозевавшую рак, Ильяс не общался. Принципиально. И в Питер не ездил, тоже принципиально.
Лилька фыркнула в чашку и пробормотала под нос:
— А в средние века это вроде считалось наказанием. В смысле, в перьях. А теперь — пожалуйста, модный наряд.
— Хм. Что-то в этом есть, — почти искренне улыбнулся Ильяс: сейчас Лилька походила на синичку, маленькую и нахохленную. — Тебе пойдет. Точно.
Вовчик посмотрел на него, как на идиота. Лучший друг не понимал, что Ильяс нашел в этой бледной моли. А может, просто привык, что Ильяс не слышит, что там пищат его модельки, и тем более — им не отвечает.
— А? — Лилька подняла глаза и уставилась на него недоуменно. Потом так замотала головой, что чуть кофе не разлила. — Я? Нет-нет, я никуда, и вообще… нет. Извини.
И снова уткнулась в чашку.
Вовчик хлопнул Ильяса по плечу:
— Ладно, приходи один. Найдем тебе конфетку на месте.
— Сами разберемся, — буркнул Ильяс вместо того чтобы послать Вовчика лесом. Все равно без толку.
— Не умеешь ты пить, — посочувствовал ему Вовчик и смылся.
Смываться вовремя он умел даже лучше, чем хамить, и потому почти никогда не бывал бит. А временами хотелось, ох, как хотелось. Вот как сейчас. Уж точно хотелось больше, чем смотреть в глаза Лильке. Он сам ненавидел пьяных свиней и очень хорошо знал, что эти свиньи могут учинить. Особенно если ты — мелкий и слабый, а свинья здоровенная и пьяная в дрова.
Когда Ильяс, заперев дверь, вернулся на кухню, Лилька невозмутимо жевала бутерброд и запивала второй чашкой кофе. Послал бог пофигистку, уже привычно подумал он. Лучше б ругалась, честное слово, тарелку разбила об его голову, что ли! Тогда можно было б потом помириться… Черт. Попозже, мириться — попозже!
К горлу подкатила тошнота, бульону не нравилось в организме. Может лучше кофе?
Лилька, как обычно, угадала — а может, просто привыкла, что кофе он хлещет литрами. Помахала огрызком бутерброда в сторону кофейника и осторожно уточнила:
— Может, правда лучше пива?
От одной мысли о пиве и пьяных свиньях снова затошнило. Кофе, только кофе! Или гильотину.
После третьей чашки в голове прояснилось и до него дошло, почему Лилька не хочет на тусняк. Боится, что он снова нажрется. И надеть ей нечего, женщинам всегда нечего надеть.
Оставив ее на подоконнике, пошел раскапывать шкаф в студии. Помнится, там оставалось после очередной рекламы очередного бутика нечто бирюзово-золотистое, безразмерное и открытое… ага. Есть.
На бирюзово-золотистое Лилька глянула, как на живую гадюку.
— Это я не надену! — Она поежилась и одернула рукав водолазки. — И не пойду никуда. — Подумала и добавила на всякий случай: — Уговаривать не надо, я не кокетничаю, я правда не хочу.
Верно, если бы Сакс не задумался, и если бы какая-то неуклюжая деваха не пихнула его полной овощей корзиной, то ллирова хранителя он бы не заметил. А так…
Пока думал, пока отмахивался от извинений девахи — в ворота въехал всадник. Не рыцарь, потому что без доспеха и один, без слуг и оруженосца. Не купец — купцы не носят серые невзрачные плащи с глубокими капюшонами. Не крестьянин — лошадь хорошая, верховая, деревенщине не по карману.
Лишь разглядев зеркальце, поблескивающее у всадника на груди, Сакс понял: хранитель! Самый настоящий старый хранитель, из тех, что лорд Мейтланд приютил в своих землях. Замковые стражники отдали ему честь, десятник что-то сказал, в гаме было не разобрать, что. А хранитель скинул капюшон и сказал:
— Луна благословит тебя, — громко и торжественно.
Голос у него был низкий и гулкий. И вкрадчивый, так что не глядя можно сказать — Ллиров слуга.
Сакс-то как раз глядел во все глаза. Он ни разу не видел настоящих божьих слуг, только давно еще, когда был совсем маленький, слышал от матери: зеркальца на груди носят Ллировы хранители, хрустальные браслеты на правой руке — Асгейровы, венок из трав — Отца Кирмета. Саксу тогда было страсть как интересно, на кого ж служители похожи, вряд ли на простых людей, но увидеть не довелось.
Этот был похож на ястреба. Нос тонкий, изогнутый как клюв, и внимательные глаза. Сам смуглый, борода белая, и волосы как перец с солью. Соли больше. Точно, ястреб. Пестрый.
Прислушался: интересно ж, о чем хранитель говорит со стражей. Десятник как раз кашлянул, прочистил горло и ответил:
— Тан, как приехал, о вас спрашивал, мастер Конлей. Велел, как появитесь, сразу проводить.
Хранитель усмехнулся, спешился без всякой помощи, не то что мудрые, и уверенно зашагал к башне. Видно было, частый и почетный гость в замке, вон и слуги расступаются, почтительно кланяются.
О ллировом хранителе он, ясно дело, тут же рассказал Брандону. Хорошо же, что Мейтланд слушает правильных божьих слуг, а не мудрых.
— Слушать надо не ллировых слуг, а Отца. Здесь слушать, — неожиданно сказал Брандон и коснулся пальцами груди. — Ты завтракал? Нет? Быстро ешь, нам скоро идти вдохновлять на подвиг Зеленый Легион. А потом снова лорды. Что, много еще приехало?
Пока завтракал, доложил — сколько лордов и рыцарей, сколько солдат, где разместились. Брандон одобрительно кивал, лишь под конец вздохнул:
— Мало. Завтра выступать, а лордов всего ничего.
Ничего себе мало, подумал Сакс, припомнив забитые до отказа казармы и слухи о том, что часть рыцарей разместилась в городе, в брошенных рыбниками домах. К тому же, Зеленый Легион!
Лагерь располагался под южной городской стеной, у реки. Окруженный земляным валом, с выстроенными по ниточке палатками, чистый и аккуратный — куда аккуратнее повстанческих землянок. В расположение Легиона принца сопровождали оба Мейтланда, старший и младший, на диво не похожие между собой. В отличие от тана Мейтланда, его младший брат, — отец Белинды, — был резок, продублен солнцем и ветрами, разговаривал отрывисто и совсем не умел гнуть спину, хоть бы и перед своим принцем. Зато смотрел открыто и улыбался искренне, так, что ему Сакс готов был ему поверить тут же. И солдаты смотрели на своего командира чуть ли не с обожанием. Подумалось, что страшные истории про Зеленый Легион не такие уж правдивые, а что солдаты не всегда возвращаются домой, так на то они и солдаты. На войне, бывает, ранят и убивают. Да и не на войне тоже. Вон, сестру Мэта в лесу волк задрал.
Пока Брандон говорил с офицерами, Сакс осматривался. Все надеялся увидеть среднего брата, Грэма. Младший лорд Мэйтланд не принц Артур, вдруг Грэма не испортила служба? Грэма видно не было. Может, он попал и не в Зеленый легион, спросить бы!
Спросил. У повара, когда Брандон пробовал солдатскую кашу прямо из котла.
— Грэм Дубок? Да конечно! — заулыбался повар. — Стрелок, каких поискать!
Генерал Мейтланд тоже услышал, обернулся к Саксу, глянул с интересом, словно впервые заметил.
— Десятник Оквуд со своими лучниками остался на границе.
Жаль, не передал весточку с Кираном, подумал Сакс — и велел себе забыть о брате до послевойны.
Но войны не случилось, Охотник и тут оказался прав. Не было даже толкового боя, когда Брандон с Зеленым легионом, рыцарями и народным ополчением вошел в столицу — ровно в тот день, когда от горя скончался король Бероук, так и не успев объявить Брандона братоубийцей и мятежником. Потом только Сакс узнал, что король скончался у ворот собственного замка, когда вышел к народу и собирался что-то сказать. Даже начал, произнес: «Брандон, мой сын!..» — и замертво упал с коня.
В бестолковой свалке, когда никто ничего не понимал, погибло всего полдюжины солдат, и случайной стрелой был убит генерал Мейтланд. А когда Зеленый Легион приготовился кроваво мстить за своего любимого командира, из дворца вышли мудрые в сопровождении лордов и гвардии, преклонили колена перед новым королем, и повинились за изменника, бывшего первого королевского советника, совершенно случайно упавшего с лестницы и свернувшего шею, а то бы мудрые непременно представили его перед королевский суд…
— Ладно, хоть не голову на блюде вынесли, — под нос буркнул Брандон, а мудрые сделали вид, что не услышали.
На этом война закончилась. Нобле ушли из Тейрона сами, быстро, едва не за месяц. Последовать за советником-изменником никому не хотелось.
Когда ноблей в Тейроне не осталось, мудрые пришли к Брандону: напоминать об истинной вере и своей полезности. Но король не стал их слушать, велел прекратить огненные жертвы Асгейру и не вмешиваться в государственные дела.
— Мы, — сказал Брандон, — равно почитаем обоих сыновей Отца и Матери. И приносим им положенную жертву по древнему закону: Асгейру светлый хрусталь и светильники, Ллиру зеркала, янтарь и молоко, Матери — плоды, Деве — цветы, Отцу — змеиные шкурки и травы, Старухе — затупившиеся серпы. И никто, никогда в Тейроне не принесет богу человеческой жертвы.
Мудрые склонились перед королевской волей, но не отступились. А напоследок их главный бросил на Сакса выразительный взгляд, точь-в-точь тан Мейтланд, и Сакс подумал, что война все равно будет. Только война эта будет не мечами и стрелами, а уговорами и посулами. Прав был Брандон, придется ему учиться дипломатии, потому как выкорчевать заразу одним мечом не выйдет. Слишком глубоко проросла.
— Я ж говорил, ты поймешь, брат, — улыбнулся Брандон, когда в тот же день Сакс поделился с ним опасениями. — И будь осторожен. Мудрые думают, что удалив тебя от трона, смогут шептать мне в уши. Они ошибаются. Я никогда не приму их веры. — Брандон прищурился на солнце, и Саксу вдруг показалось, что король стар и сед. — Они бы сожгли меня, как колдуна, как только Артур сделал наследника. У меня хороший слух, Сакс. Очень хороший.
Глава 8. Ильяс
Его разбудил звонок домофона.
Подскочив с кровати, Ильяс сморщился и чуть не взвыл, так болела голова. Да и вообще было отвратно и тухло, а вчерашний вечер помнился смутными обрывками. Как, впрочем, и утро: кажется, проснулся на полу в студии, влез в душ и там же выпил какую-то антипохмельную хрень — откуда она взялась на полочке под зеркалом, черт знает. А потом перебрался в спальню и снова уснул. По крайней мере, пахло от него не так гадостно, как должно бы. И одет вроде… да, точно. В душе нашлись свежая рубашка и джинсы. Странно. Лилька, что ли, позаботилась?
Проклиная вчерашнего урода-благотворителя, спирт и собственную дурь, — надо же было так нажраться! — Ильяс побрел открывать. Точнее, спрашивать, какого урода принесло в такую рань и за каким хреном? Посреди холла догадался глянуть, что творится в студии. Если, упаси боже, приперся кто-нибудь из заказчиков… Вот будет вобля-а…
Готовясь увидеть картину «здесь были свиньи», толкнул дверь. Удивленно оглядел чистую и аккуратную студию, принюхался — даже запаха не осталось. Свиньи ушли и за собой прибрали?
Хотел позвать Лильку, спросить… о черт. Спросить, с чего такая доброта, или что он вчера творил? Нет. Сначала выпроводить урода, который барабанит в дверь. С чего это консьерж поутру пускает всяких уродов, а? Спать надо в такое время, спать!
Он так и сказал Вовчику, который уже весь извелся, пытаясь отстучать по косяку что-то этакое. Все равно получалось «спартак-чемпион». Дылда гнусно захохотал, сообщил, что день на дворе, а некий нехороший человек забыл, что у лучшего друга сегодня день рождения.
— Эта, поздравляю. — Ильяс скривился. — Не ори так, будь человеком.
Вовчик захохотал еще гнуснее, тряхнул крашеной под блонд челкой, отодвинул Ильяса с дороги и потопал на кухню. На хохот выглянула Лилька, посмотрела на Ильяса сочувственно, а гостю улыбнулась, позвала пить кофе, — все равно уже идет на кухню, — и убралась обратно. Вовчик пожал плечами и постучал себя пальцем по лбу, имея в виду, очевидно, лилькину водолазку под горло посреди июльской жары — но точно не свои грязные ботинки на чистом паркете.
В голове тут же всплыла картинка, как некая пьяная свинья вчера сбрасывала казаки посреди студии и попала в софит. Черт. Зря он прямо в дороге начал. И коньяк в бардачке зря хранил. И вообще, на хер нажрался?
Ответом на риторический вопрос всплыла другая картинка: фото из хосписа на мониторе и пустая бутылка из-под виски. На полу. У, черт. Только не хватало, чтобы Лилька увидела. Хотя… она же пофигистка. Не стала бы она перекапывать всю папку, чтобы найти одну-единственную улику, да и не узнала бы его. Нет, не видела.
Из кухни тем временем послышался жизнерадостный гогот Вовчика и тихий лилькин голос.
Ильяс вздохнул, потер глаза и пошел следом за приятелем. Вовчик вольготно развалился на любимом лилькином месте — в углу диванчика, и громко выражал сожаления об отсутствии коньяка к кофе. Лилька быстро и молча накрывала на стол. Перед Ильясом поставила большую кружку бульона, блюдце с гренками и со своей чашкой села на подоконник.
Бульон был вкусный, а Вовчик, как всегда — нахальный и непробиваемый. Поглядел на Ильяса и бульон, ухмыльнулся и заявил:
— А говорил, никогда не нализываюсь! — Тут же расхохотался, хлопнул его по плечу. — Нормально, братан, не кисни! Щаз мы по пивасику, и все как рукой...
Руку Ильяс перехватил, вежливо положил на стол и очень вежливо сказал:
— Засохни, младенец.
Допил бульон, искоса глянул на Лильку — она сидела на подоконнике и украдкой кидала на гостя любопытно-опасливые взгляды. Видеть ее в роли смущенной старшеклассницы было странно, и вообще как-то неправильно она реагировала на Вовчика.
Самого же Вовку младенцами и пожеланиями засохнуть было не смутить.
— Слышь, я чего вообще пришел-то. Напомнить — будем вечером праздновать, чтоб ты был. Вдвоем. У меня для тебя подарочек.
— А может не надо подарочков? — без надежды на понимание спросил Ильяс.
Он от прошлого два месяца лечился. Вовчик ради лучшего друга расстарался, нашел черную стриптизершу, красивую и экзотичную, как орхидея, вот только справку от доктора с нее не потребовал. А зря. Негритяночка принесла не то птичий грипп, не то свиную чуму, в общем, мерзкую мерзость, передающуюся воздушно-капельным путем.
— Надо, — уверенно заявил Вовчик. — Тебе понравится. В общем, вечером жду. Насчет формы одежды так — тебе, как художнику, свободная, а даме — в перьях. То есть в вечернем.
Ну да, в перьях. Очень в Вовкином стиле. Сколько Ильяс его знал — всегда таким был: обаятельный хам, добрейшей души пофигист и вообще благородный разбойник. Своеобразная помесь Робин Гуда, того, что из сериальчика восьмидесятых годов, с Витькой Корнеевым. Только на вид чистый Робин Гуд, по крайней мере был, пока ему не взбрело в голову остричь патлы и выкраситься в блондинистый ужас. Познакомились они лет тринадцать назад, в Питере, Вовчика занесло из Первопрестольной на студенческий тусняк — и заносило в Питер еще несколько раз, к их общей подруге-художнице. А потом Ильяс столкнулся с ним в Москве, когда только переехал и искал, где бы обосноваться. Собственно, и Рублево выбрал из-за Вовчика — тот и сам тут жил, и другу присоветовал. Вовчик был единственным, кто знал молодого-амбициозного-талантливого-бесштанного Илью тогда-еще-не-Блока. С теми, кто знал уже не такого молодого и не совсем бесштанного, а почти восходящую звезду, за круглосуточной работой пополам с тусней прозевавшую рак, Ильяс не общался. Принципиально. И в Питер не ездил, тоже принципиально.
Лилька фыркнула в чашку и пробормотала под нос:
— А в средние века это вроде считалось наказанием. В смысле, в перьях. А теперь — пожалуйста, модный наряд.
— Хм. Что-то в этом есть, — почти искренне улыбнулся Ильяс: сейчас Лилька походила на синичку, маленькую и нахохленную. — Тебе пойдет. Точно.
Вовчик посмотрел на него, как на идиота. Лучший друг не понимал, что Ильяс нашел в этой бледной моли. А может, просто привык, что Ильяс не слышит, что там пищат его модельки, и тем более — им не отвечает.
— А? — Лилька подняла глаза и уставилась на него недоуменно. Потом так замотала головой, что чуть кофе не разлила. — Я? Нет-нет, я никуда, и вообще… нет. Извини.
И снова уткнулась в чашку.
Вовчик хлопнул Ильяса по плечу:
— Ладно, приходи один. Найдем тебе конфетку на месте.
— Сами разберемся, — буркнул Ильяс вместо того чтобы послать Вовчика лесом. Все равно без толку.
— Не умеешь ты пить, — посочувствовал ему Вовчик и смылся.
Смываться вовремя он умел даже лучше, чем хамить, и потому почти никогда не бывал бит. А временами хотелось, ох, как хотелось. Вот как сейчас. Уж точно хотелось больше, чем смотреть в глаза Лильке. Он сам ненавидел пьяных свиней и очень хорошо знал, что эти свиньи могут учинить. Особенно если ты — мелкий и слабый, а свинья здоровенная и пьяная в дрова.
Когда Ильяс, заперев дверь, вернулся на кухню, Лилька невозмутимо жевала бутерброд и запивала второй чашкой кофе. Послал бог пофигистку, уже привычно подумал он. Лучше б ругалась, честное слово, тарелку разбила об его голову, что ли! Тогда можно было б потом помириться… Черт. Попозже, мириться — попозже!
К горлу подкатила тошнота, бульону не нравилось в организме. Может лучше кофе?
Лилька, как обычно, угадала — а может, просто привыкла, что кофе он хлещет литрами. Помахала огрызком бутерброда в сторону кофейника и осторожно уточнила:
— Может, правда лучше пива?
От одной мысли о пиве и пьяных свиньях снова затошнило. Кофе, только кофе! Или гильотину.
После третьей чашки в голове прояснилось и до него дошло, почему Лилька не хочет на тусняк. Боится, что он снова нажрется. И надеть ей нечего, женщинам всегда нечего надеть.
Оставив ее на подоконнике, пошел раскапывать шкаф в студии. Помнится, там оставалось после очередной рекламы очередного бутика нечто бирюзово-золотистое, безразмерное и открытое… ага. Есть.
На бирюзово-золотистое Лилька глянула, как на живую гадюку.
— Это я не надену! — Она поежилась и одернула рукав водолазки. — И не пойду никуда. — Подумала и добавила на всякий случай: — Уговаривать не надо, я не кокетничаю, я правда не хочу.
