А после к решетке приблизился тот, кого Глава меньше всего хотел видеть. Пока тюремный служка, понукаемый визгливой отповедью евнуха, неловко отпирал массивную решетку, вельможный старец потирал ладони пытаясь согреться. Наконец служка с поклоном распахнул перед ними низкую дверцу.
Войдя в клетку, Царедворец зябко повел сутулыми плечами под толстым меховым плащом, оглядывая стылое узилище. Было видно, что он замерз здесь едва ли не сильнее, чем на пронизывающим ветру.
Вельможа с брезгливой надменностью оглядел обледеневшие подтеки на стенах и похожий на черный иней налет плесени, как и сидящего на прелой соломе узника в окровавленных лохмотьях, гадая, почему столь слабый здоровьем Глава до сих пор еще жив. Было заметно, насколько узник ослаб и измучен, но, кажется, так и не сломлен, хотя находился в безнадежном и плачевном положении. Он не шевельнулся при виде своего вельможного врага и на него коршуном налетел оскорбленный евнух, отвесив Главе пощечину.
- Как смеет подлый изменник, проявлять столь наглую непочтительность?! Встань на колени и поприветствуй его светлость как подобает!
- Оставь, - поднял сухую ладонь вельможа, остужая пыл своего слуги.
- Вы так любезны, что сами потрудились принести вино, дарованное императором? - иронично прохрипел узник простужено, глядя на Царедворца запавшими глазами с горящей от пощечины щекой.
- Ах ты, наглец! - вновь замахнулся разъярившийся евнух.
- Выйди, - велел вошедшему в раж слуге вельможа.
Недовольному евнуху, сгоравшему от любопытства, пришлось подчиниться. Долгое мгновение давние враги смотрели друг на друга. Узник устало, без всяких переживаний на счет своего унизительного состояния. Вельможа со спокойным торжеством человека уверенного, что по-другому и быть не могло. Всегда больно падать с тех высот, на которые возносит императорская милость, но каждый должен знать свое место. Если бы Глава клана это знал и не дерзал переходить дорогу его могуществу, то может быть Царедворец до сих пор позволил оставаться ему на тех высотах.
Дафу молча ждал, не собираясь начинать разговора, ради которого заявился в это отвратительное место его враг. Ничего хорошего этот визит ему не сулил. Царедворец мог лишь унизить своим торжеством и продлит его мучения, сделав их изощреннее и невыносимее. Так и вышло.
- Тебе ведь еще не ведомо, что твоего клана отныне не существует и спасения тебе ждать неоткуда. Император больше не видит надобности в таком как ты. Без своего архива ты бесполезен для него.
- Я должен верить тебе? – прохрипел Глава. Его лоб покрыла холодная испарина, но выражение лица не изменилось, не выдав ни страха, ни других, обуревавших его, чувств.
- Верить или нет, дело твое, - устало отозвался Царедворец, зябко поежившись. – Прошлой ночью клан Северного Ветра перестал существовать. Дабы добраться до пресловутого архива, люди Тайной канцелярии разломали стену твоего кабинета, пока Каменные псы вырезали Поместье, равняя его с землей. Надо отдать тебе должное, ты хитро устроил архив, что канул в бездну на глазах моих людей.
Говоря это, старый сыч не сводил цепкого взгляды с помертвевшего лица узника. Глава побледнел так, будто его накрыли саваном, глаза запали, черты заострились. Пусть он не произнес ни слова и не рвал на себе волосы, но и этой его ироничной улыбки больше не было.
В свое время Глава сам сконструировал потайное хранилище и то, что он исчез в Казематном ущелье, по словам Царедворца, не вызывало сомнений. Его враг не врал и архива больше не существовало.
- Пусть твои бумаги не достались мне, но и у тебя уже нет того, чем ты долгое время сдерживал меня. У тебя больше ничего нет. Мне не интересно, что тебе известно обо мне, потому что мои постыдные тайны умрут вместе с тобой. Без своих обличительных бумажек ты, что оса лишенная жала. И пусть теперь бесполезен, но я не стану убивать тебя, - продолжал Царедворец с вкрадчивым превосходством кошки, играющей с обреченной мышью. – Потому что это сделает сам император, которому ты так предан. Твоя казнь обелит мою репутацию коварного интригана. Пусть все увидят, что вовсе не от моих рук ты принял гибель. Пусть видят, как ценит император верных ему людей. А что бы императору и Совету было легче принять решение о твоей участи, ты признаешься в измене трону и в том, что злоумышлял лично против его величества.
Опустив голову, узник молчал. При тусклом свете фонаря стоявшем на полу, видно было как дрожали его бледные губы.
- Можешь не надеяться на чью бы то ни было помощь, - по отечески посоветовал Царедворец, уронив перед ним глухо стукнувшиеся о земляной пол перепачканные кровью таблички четырех Хранителей. Главу раздавили эти ужасные вести, у него больше не осталось надежды ни на Хранителей, ни на императора.
- Понимаю, не просто принять полное поражение и крах всего, что было незыблемо и дорого для тебя. Все же надеюсь на твое благоразумие, ты всегда был расчетлив. Когда хорошенько подумаешь, то поймешь, что дворцовый Совет непременно одобрит решение о твоей казни и твой союзник, а заодно и не состоявшийся тесть, уже не сможет поддержать тебя. Ведь у него не будет необходимых доказательств обличающих меня. Но если все же начнешь упорствовать и не признаешься в измене, на легкую смерть не рассчитывай. Ты в полной мере изведаешь искусство заплечных дел мастеров, а они способны заставить виновного три дня кряду мучиться от беспрерывных пыток, не позволяя ему умереть, - пригрозил он скрипуче. – В следующий раз мы встретимся у места твоей казни. Ты был достойным противником, и я проявлю к тебе особую милость - провожу тебя в твой последний путь.
Царедворец плотнее запахнул на себе плащ. В темницу тут же вбежал мелкими шажками евнух, подхватив с пола фонарь.
- Да, - обернулся у низкой дверцы решетки Царедворец, - можешь поздравить меня. Мой сын берет себе очередную наложницу и это твоя бывшая невеста.
И, пригнувшись, вышел. Спешащий за ним евнух, обернулся, обнажив желтые зубы в злорадной улыбочке.
Последовали один за другим допросы, на которых его опять распинали на крестовине и секли, не давая старым рубцам затянуться. От Главы требовали признания в том, что он злоумышлял против императора и его семьи, преступно втеревшись к венценосному владыке в доверие. Но что именно злоумышлял, не говорили. Допрос проводил все тот же тщедушный, въедливый чиновник. Обязательный писарь, протоколировавший все показания обвиняемых, при этом не присутствовал.
Придя в себя после очередного истязания, лежа боком на ледяном полу, что бы лишний раз не тревожить исполосованные кнутом грудь и спину, узник пытался прозреть замысел Царедворца. Никому он, Глава Северного Ветра, такого удовольствия не доставит, что бы признаться в своей измене.
Царедворец знал, что император не поверит голословным обвинениям и усомнится предоставленным доказательствам вины Главы Северного Ветра, особенно если эти доказательства будут представлены его давним недругом, какими бы убедительными они не были. Но вот признание самого обвиняемого, его самообличение, император игнорировать не сможет, а это смертная казнь без всяких проволочек и снисхождения. Все это означало одно - его признание вырвут силой, и пытки ужесточаться.
Мучительная боль от пыток, призвана была подавлять способность мыслить здраво, что и было целью Царедворца. Глава должен быть сокрушен, унижен и ослаблен с его и без того слабым здоровьем.
Только узник не хотел давать императору повод для своей казни. Тем более такой повод, с которым император не сможет справиться. Если его величество и в самом деле отвернулся от него, пусть сам выискивает причину для казни. Но не желая облегчать жизнь своему врагу, свое нынешнее существование узника Глава сделал невыносимым.
Чтобы подавить волю слабого здоровьем Главы, его заставили присутствовать при пытке другого человека. Несчастного посадили верхом на отточенную пилу, да так и оставили. Не в силах спокойно усидеть на пиле, да и кто был бы способен на такое, бедолага ерзал, причиняя себе неимоверную боль. Глава впал в беспамятство от криков несчастной жертвы, и пришлось возвращать его обратно в темное сырое узилище.
Царедворец все рассчитал правильно, лишив его смысла дальнейшего существования. Глава жил ради процветания и укрепления Северного Ветра, теперь же его клан уничтожен. А напоследок Царедворец болезненно ударил по его сердцу, заявив об измене его, якобы возлюбленной невесты, выбив из-под ног основу основ - смысл его жизни. Будь так, Глава сам бы искал смерти и, отчаявшись, оговорил себя.
Но и тут Царедворец просчитался. Страшно было думать, что бы стало с Главой, если бы речь шла о Ли Мин. Царедворец лишь промахнулся с предметом сердечной привязанности Главы и потому его сокрушительный удар прошел мимо. Как же права была Ли Мин, что хранила их отношения в тайне ото всех. И как же вовремя в его жизни появилось это чудо – Ли Мин и он выживет ради нее.
Когда в тишине промозглого узилища боль отступала и немного забывалась, и в полной темноте всплывал образ ученицы лекаря Бина, его обдавало жаркой волной. Воспоминание о ней согревало, оживляло вымотанную тяжелыми потерями душу. Все это время он старался не думать о том, что ей выпало пережить при нападении на клан. Она, конечно же, избежала гибели, ведь пристанище Горного духа находилось в стороне от Поместья. О том он неустанно напоминал себе.
Он должен был так думать, потому что должен выжить. Выжить не для того, чтобы убедиться в безнадежности своего положения, а в том, что Ли Мин жива. Только ею он теперь держался. Лишь воспоминание о ней, не позволяли сдаваться немыслимой боли истерзанного пытками тела и не сойти с ума в беспросветной темноте полного одиночества.
Изо всех сил он старался сохранить дух, со дня на день ожидая казни. Хотя пытки изматывали, он так и не признался в своей измене. Но если император явно тянул с этим указом, то Царедворец мог в любой момент потерять терпение и убить его. Так оно и произошло.
Его решили отравить, сунув в ухо уховертку, и несколько дней не донимали допросам. Он должен был звать на помощь, понимая, что уховертка вот-вот пустить в его организм жгучий яд, соглашаясь на все даже на оговор. Лучше мгновенная смерть от рук палача, чем жуткая агония от яда и выжирающего внутренности паразита.
Но он молчал.
Яд уховертки начал действовать, погружая свою жертву в бред и плавящий жар. Посланные за ним тюремщики, были изумлены, найдя обреченного, хоть и в беспамятстве, но живым. Разве не странно, что слабый здоровьем Глава, оказался столь вынослив? Что это такое? Глава не желал умирать. И это тот о ком говорили, что он доживает последние дни своей никчемной жизни?
Дафу тоже вяло изумлялся этому, досадуя, что не может умереть быстро и все мучается от нестерпимой боли, но догадывался в чем дело. Похоже, то действовала пилюля, которую изготовила Ли Мин вместе с Лю Бином. Она говорила о каких-то аб-сор-биру-ющ-их поглощающие яда веществах и что туда, кажется, входил и Горький семицвет, ради которого она облазила всю гору Доуфань. Лекарь Лю Бин уверял, что пилюля поправит его ци и, похоже, не ошибся.
После того, как яд уховертки не взял строптивца, его приволокли в допросную, где знакомый чиновник, велел палачу, как следует промыть организм Главы. Каким-то снадобьем его привели в чувство и еще слабого, заставили непроизвольно глотать через кожаную воронку не перестававшую литься воду, пока он не захлебнулся.
Очнулся уже в своей каменной норе, жестоко промерзнув в мокрых одеждах. Дрожа от озноба, он чутко прислушивался к себе, ощущая, что разъедающий внутренности яд уховертки больше не действует.
Еще раза два его допрашивали, но истязания уже мало действовали на изможденного Главу, все время впадавшего в беспамятство.
Похоже, что-то у Царедворца пошло не так, потому что дафу неожиданно оставили в покое, неосмотрительно дав время перевести дух, собраться с мыслями и приготовиться к худшему. Но о нем, кажется, напрочь забыли и он потерялся во времени, не зная, прошла ли всего седьмица, месяц, а может быть и год. Только в камере становилось все холоднее и стены покрывал сплошной иней, а то и лед. Тюремщики поставили в его конуре жаровню, а кто-то даже украдкой бросил ему старый шерстяной плащ.
Неожиданно, догадка Главы подтвердилась. Как-то в темницу внесли фонарь и узник напрягся, зная, что за этим последует визит в допросную. В последний раз, когда он находился там, ему под ногти всаживали бамбуковые щепы, обещав в следующий раз вовсе их содрать.
Вслед за тюремщиками, вошел тот, которого Глава уже не чаял видеть. Заключенный, глядя на Царедворца из под спутанных авших на лицо прядей волос, насторожился, собирая немногие оставшиеся физические и моральные силы. Ведь не просто так тот заявился к нему в сырое подземелье.
Вельможа, разглядев дафу, брезгливо поморщился. Визитер был явно раздражен и, похоже, испытывал сильное беспокойство, что подтачивало его самоуверенность. Сам он выглядел издерганным и уже не походил на высокомерного победителя.
- Неплохо... – процедил сквозь зубы вельможный визитер. - Вижу, ты еще сохранил остатки разума. Тогда скажт как вообще возможно поднять весь твой архив с бездонного Казематного ущелья? – сразу ошарашил он Главу вопросом. – И это при том, что даже подойти к его краю невозможно. Потому что страшной силы ветер сбивает с ног всех смельчаков, отважившихся только заглянуть в ту бездну. Так вот, я хочу знать в чьих в руках этот проклятый архив? И кто это, в конце концов?! Твои сторонники, если не повержены, то предали тебя, тогда кто посмел противостоять мне? Отвечай!
- Ты стал стар и забывчив, - усмехнулся узник. - Не ты ли бросил меня сюда еще до того, как вырезал мой клан? И теперь, по-твоему, я должен знать, кто тебе докучает? Откуда мне это знать, если ты утверждал, что из клана не уцелел никто? Но окажись этот неизвестный моим самым ненавистным врагом, я буду молить, чтобы Небо придало ему сил уничтожить тебя.
- По-видимому, вырезаны не все, - прошипел Царедворец, зябко потирая узловатые пальцы. - Такое ощущение, что выжило половина клана. Ты можешь избежать страшной и унизительной казни, если скажешь, кто из твоих приспешников смеет настолько дерзко идти против меня.
Пленник пронзительно глянул на вымотанного тревогой величественного старика, стоявшего перед ним.
- Клан уцелел и сопротивляется? – прошептал дафу, чувствуя прилив безумной надежды.
- Кажется, все дело в твоем маге, спутавшегося с какой-то нечистью, которую он призвал в наш мир. Хочешь, что бы императору стало известно, что ты повинен и в черном колдовстве тоже?
- У тебя нерадивые шпионы, - хрипло рассмеялся узник. - Как поверить, что кто-то выжил и занимается черным колдовством, когда клан, как ты похвалялся, полностью разгромлен? Кто? Мой маг, которого ты ни во что не ставил?
Вельможа, понял, что его ненавистному врагу до смерти хотелось узнать, жив ли этот никчемный Фэй Я, который, по сравнению с колдуном Сумеречных, действительно, казался сущим ребенком.
- Но подумай сам, - с усилием прохрипел узник. – Существуй такой демон, призванный Фэй Я, разве я находился бы тут?
- Тогда кто справился с атакой колдуна Сумеречных и с мором
Войдя в клетку, Царедворец зябко повел сутулыми плечами под толстым меховым плащом, оглядывая стылое узилище. Было видно, что он замерз здесь едва ли не сильнее, чем на пронизывающим ветру.
Вельможа с брезгливой надменностью оглядел обледеневшие подтеки на стенах и похожий на черный иней налет плесени, как и сидящего на прелой соломе узника в окровавленных лохмотьях, гадая, почему столь слабый здоровьем Глава до сих пор еще жив. Было заметно, насколько узник ослаб и измучен, но, кажется, так и не сломлен, хотя находился в безнадежном и плачевном положении. Он не шевельнулся при виде своего вельможного врага и на него коршуном налетел оскорбленный евнух, отвесив Главе пощечину.
- Как смеет подлый изменник, проявлять столь наглую непочтительность?! Встань на колени и поприветствуй его светлость как подобает!
- Оставь, - поднял сухую ладонь вельможа, остужая пыл своего слуги.
- Вы так любезны, что сами потрудились принести вино, дарованное императором? - иронично прохрипел узник простужено, глядя на Царедворца запавшими глазами с горящей от пощечины щекой.
- Ах ты, наглец! - вновь замахнулся разъярившийся евнух.
- Выйди, - велел вошедшему в раж слуге вельможа.
Недовольному евнуху, сгоравшему от любопытства, пришлось подчиниться. Долгое мгновение давние враги смотрели друг на друга. Узник устало, без всяких переживаний на счет своего унизительного состояния. Вельможа со спокойным торжеством человека уверенного, что по-другому и быть не могло. Всегда больно падать с тех высот, на которые возносит императорская милость, но каждый должен знать свое место. Если бы Глава клана это знал и не дерзал переходить дорогу его могуществу, то может быть Царедворец до сих пор позволил оставаться ему на тех высотах.
Дафу молча ждал, не собираясь начинать разговора, ради которого заявился в это отвратительное место его враг. Ничего хорошего этот визит ему не сулил. Царедворец мог лишь унизить своим торжеством и продлит его мучения, сделав их изощреннее и невыносимее. Так и вышло.
- Тебе ведь еще не ведомо, что твоего клана отныне не существует и спасения тебе ждать неоткуда. Император больше не видит надобности в таком как ты. Без своего архива ты бесполезен для него.
- Я должен верить тебе? – прохрипел Глава. Его лоб покрыла холодная испарина, но выражение лица не изменилось, не выдав ни страха, ни других, обуревавших его, чувств.
- Верить или нет, дело твое, - устало отозвался Царедворец, зябко поежившись. – Прошлой ночью клан Северного Ветра перестал существовать. Дабы добраться до пресловутого архива, люди Тайной канцелярии разломали стену твоего кабинета, пока Каменные псы вырезали Поместье, равняя его с землей. Надо отдать тебе должное, ты хитро устроил архив, что канул в бездну на глазах моих людей.
Говоря это, старый сыч не сводил цепкого взгляды с помертвевшего лица узника. Глава побледнел так, будто его накрыли саваном, глаза запали, черты заострились. Пусть он не произнес ни слова и не рвал на себе волосы, но и этой его ироничной улыбки больше не было.
В свое время Глава сам сконструировал потайное хранилище и то, что он исчез в Казематном ущелье, по словам Царедворца, не вызывало сомнений. Его враг не врал и архива больше не существовало.
- Пусть твои бумаги не достались мне, но и у тебя уже нет того, чем ты долгое время сдерживал меня. У тебя больше ничего нет. Мне не интересно, что тебе известно обо мне, потому что мои постыдные тайны умрут вместе с тобой. Без своих обличительных бумажек ты, что оса лишенная жала. И пусть теперь бесполезен, но я не стану убивать тебя, - продолжал Царедворец с вкрадчивым превосходством кошки, играющей с обреченной мышью. – Потому что это сделает сам император, которому ты так предан. Твоя казнь обелит мою репутацию коварного интригана. Пусть все увидят, что вовсе не от моих рук ты принял гибель. Пусть видят, как ценит император верных ему людей. А что бы императору и Совету было легче принять решение о твоей участи, ты признаешься в измене трону и в том, что злоумышлял лично против его величества.
Опустив голову, узник молчал. При тусклом свете фонаря стоявшем на полу, видно было как дрожали его бледные губы.
- Можешь не надеяться на чью бы то ни было помощь, - по отечески посоветовал Царедворец, уронив перед ним глухо стукнувшиеся о земляной пол перепачканные кровью таблички четырех Хранителей. Главу раздавили эти ужасные вести, у него больше не осталось надежды ни на Хранителей, ни на императора.
- Понимаю, не просто принять полное поражение и крах всего, что было незыблемо и дорого для тебя. Все же надеюсь на твое благоразумие, ты всегда был расчетлив. Когда хорошенько подумаешь, то поймешь, что дворцовый Совет непременно одобрит решение о твоей казни и твой союзник, а заодно и не состоявшийся тесть, уже не сможет поддержать тебя. Ведь у него не будет необходимых доказательств обличающих меня. Но если все же начнешь упорствовать и не признаешься в измене, на легкую смерть не рассчитывай. Ты в полной мере изведаешь искусство заплечных дел мастеров, а они способны заставить виновного три дня кряду мучиться от беспрерывных пыток, не позволяя ему умереть, - пригрозил он скрипуче. – В следующий раз мы встретимся у места твоей казни. Ты был достойным противником, и я проявлю к тебе особую милость - провожу тебя в твой последний путь.
Царедворец плотнее запахнул на себе плащ. В темницу тут же вбежал мелкими шажками евнух, подхватив с пола фонарь.
- Да, - обернулся у низкой дверцы решетки Царедворец, - можешь поздравить меня. Мой сын берет себе очередную наложницу и это твоя бывшая невеста.
И, пригнувшись, вышел. Спешащий за ним евнух, обернулся, обнажив желтые зубы в злорадной улыбочке.
Последовали один за другим допросы, на которых его опять распинали на крестовине и секли, не давая старым рубцам затянуться. От Главы требовали признания в том, что он злоумышлял против императора и его семьи, преступно втеревшись к венценосному владыке в доверие. Но что именно злоумышлял, не говорили. Допрос проводил все тот же тщедушный, въедливый чиновник. Обязательный писарь, протоколировавший все показания обвиняемых, при этом не присутствовал.
Придя в себя после очередного истязания, лежа боком на ледяном полу, что бы лишний раз не тревожить исполосованные кнутом грудь и спину, узник пытался прозреть замысел Царедворца. Никому он, Глава Северного Ветра, такого удовольствия не доставит, что бы признаться в своей измене.
Царедворец знал, что император не поверит голословным обвинениям и усомнится предоставленным доказательствам вины Главы Северного Ветра, особенно если эти доказательства будут представлены его давним недругом, какими бы убедительными они не были. Но вот признание самого обвиняемого, его самообличение, император игнорировать не сможет, а это смертная казнь без всяких проволочек и снисхождения. Все это означало одно - его признание вырвут силой, и пытки ужесточаться.
Мучительная боль от пыток, призвана была подавлять способность мыслить здраво, что и было целью Царедворца. Глава должен быть сокрушен, унижен и ослаблен с его и без того слабым здоровьем.
Только узник не хотел давать императору повод для своей казни. Тем более такой повод, с которым император не сможет справиться. Если его величество и в самом деле отвернулся от него, пусть сам выискивает причину для казни. Но не желая облегчать жизнь своему врагу, свое нынешнее существование узника Глава сделал невыносимым.
Чтобы подавить волю слабого здоровьем Главы, его заставили присутствовать при пытке другого человека. Несчастного посадили верхом на отточенную пилу, да так и оставили. Не в силах спокойно усидеть на пиле, да и кто был бы способен на такое, бедолага ерзал, причиняя себе неимоверную боль. Глава впал в беспамятство от криков несчастной жертвы, и пришлось возвращать его обратно в темное сырое узилище.
Царедворец все рассчитал правильно, лишив его смысла дальнейшего существования. Глава жил ради процветания и укрепления Северного Ветра, теперь же его клан уничтожен. А напоследок Царедворец болезненно ударил по его сердцу, заявив об измене его, якобы возлюбленной невесты, выбив из-под ног основу основ - смысл его жизни. Будь так, Глава сам бы искал смерти и, отчаявшись, оговорил себя.
Но и тут Царедворец просчитался. Страшно было думать, что бы стало с Главой, если бы речь шла о Ли Мин. Царедворец лишь промахнулся с предметом сердечной привязанности Главы и потому его сокрушительный удар прошел мимо. Как же права была Ли Мин, что хранила их отношения в тайне ото всех. И как же вовремя в его жизни появилось это чудо – Ли Мин и он выживет ради нее.
Когда в тишине промозглого узилища боль отступала и немного забывалась, и в полной темноте всплывал образ ученицы лекаря Бина, его обдавало жаркой волной. Воспоминание о ней согревало, оживляло вымотанную тяжелыми потерями душу. Все это время он старался не думать о том, что ей выпало пережить при нападении на клан. Она, конечно же, избежала гибели, ведь пристанище Горного духа находилось в стороне от Поместья. О том он неустанно напоминал себе.
Он должен был так думать, потому что должен выжить. Выжить не для того, чтобы убедиться в безнадежности своего положения, а в том, что Ли Мин жива. Только ею он теперь держался. Лишь воспоминание о ней, не позволяли сдаваться немыслимой боли истерзанного пытками тела и не сойти с ума в беспросветной темноте полного одиночества.
Изо всех сил он старался сохранить дух, со дня на день ожидая казни. Хотя пытки изматывали, он так и не признался в своей измене. Но если император явно тянул с этим указом, то Царедворец мог в любой момент потерять терпение и убить его. Так оно и произошло.
Его решили отравить, сунув в ухо уховертку, и несколько дней не донимали допросам. Он должен был звать на помощь, понимая, что уховертка вот-вот пустить в его организм жгучий яд, соглашаясь на все даже на оговор. Лучше мгновенная смерть от рук палача, чем жуткая агония от яда и выжирающего внутренности паразита.
Но он молчал.
Яд уховертки начал действовать, погружая свою жертву в бред и плавящий жар. Посланные за ним тюремщики, были изумлены, найдя обреченного, хоть и в беспамятстве, но живым. Разве не странно, что слабый здоровьем Глава, оказался столь вынослив? Что это такое? Глава не желал умирать. И это тот о ком говорили, что он доживает последние дни своей никчемной жизни?
Дафу тоже вяло изумлялся этому, досадуя, что не может умереть быстро и все мучается от нестерпимой боли, но догадывался в чем дело. Похоже, то действовала пилюля, которую изготовила Ли Мин вместе с Лю Бином. Она говорила о каких-то аб-сор-биру-ющ-их поглощающие яда веществах и что туда, кажется, входил и Горький семицвет, ради которого она облазила всю гору Доуфань. Лекарь Лю Бин уверял, что пилюля поправит его ци и, похоже, не ошибся.
После того, как яд уховертки не взял строптивца, его приволокли в допросную, где знакомый чиновник, велел палачу, как следует промыть организм Главы. Каким-то снадобьем его привели в чувство и еще слабого, заставили непроизвольно глотать через кожаную воронку не перестававшую литься воду, пока он не захлебнулся.
Очнулся уже в своей каменной норе, жестоко промерзнув в мокрых одеждах. Дрожа от озноба, он чутко прислушивался к себе, ощущая, что разъедающий внутренности яд уховертки больше не действует.
Еще раза два его допрашивали, но истязания уже мало действовали на изможденного Главу, все время впадавшего в беспамятство.
Похоже, что-то у Царедворца пошло не так, потому что дафу неожиданно оставили в покое, неосмотрительно дав время перевести дух, собраться с мыслями и приготовиться к худшему. Но о нем, кажется, напрочь забыли и он потерялся во времени, не зная, прошла ли всего седьмица, месяц, а может быть и год. Только в камере становилось все холоднее и стены покрывал сплошной иней, а то и лед. Тюремщики поставили в его конуре жаровню, а кто-то даже украдкой бросил ему старый шерстяной плащ.
Неожиданно, догадка Главы подтвердилась. Как-то в темницу внесли фонарь и узник напрягся, зная, что за этим последует визит в допросную. В последний раз, когда он находился там, ему под ногти всаживали бамбуковые щепы, обещав в следующий раз вовсе их содрать.
Вслед за тюремщиками, вошел тот, которого Глава уже не чаял видеть. Заключенный, глядя на Царедворца из под спутанных авших на лицо прядей волос, насторожился, собирая немногие оставшиеся физические и моральные силы. Ведь не просто так тот заявился к нему в сырое подземелье.
Вельможа, разглядев дафу, брезгливо поморщился. Визитер был явно раздражен и, похоже, испытывал сильное беспокойство, что подтачивало его самоуверенность. Сам он выглядел издерганным и уже не походил на высокомерного победителя.
- Неплохо... – процедил сквозь зубы вельможный визитер. - Вижу, ты еще сохранил остатки разума. Тогда скажт как вообще возможно поднять весь твой архив с бездонного Казематного ущелья? – сразу ошарашил он Главу вопросом. – И это при том, что даже подойти к его краю невозможно. Потому что страшной силы ветер сбивает с ног всех смельчаков, отважившихся только заглянуть в ту бездну. Так вот, я хочу знать в чьих в руках этот проклятый архив? И кто это, в конце концов?! Твои сторонники, если не повержены, то предали тебя, тогда кто посмел противостоять мне? Отвечай!
- Ты стал стар и забывчив, - усмехнулся узник. - Не ты ли бросил меня сюда еще до того, как вырезал мой клан? И теперь, по-твоему, я должен знать, кто тебе докучает? Откуда мне это знать, если ты утверждал, что из клана не уцелел никто? Но окажись этот неизвестный моим самым ненавистным врагом, я буду молить, чтобы Небо придало ему сил уничтожить тебя.
- По-видимому, вырезаны не все, - прошипел Царедворец, зябко потирая узловатые пальцы. - Такое ощущение, что выжило половина клана. Ты можешь избежать страшной и унизительной казни, если скажешь, кто из твоих приспешников смеет настолько дерзко идти против меня.
Пленник пронзительно глянул на вымотанного тревогой величественного старика, стоявшего перед ним.
- Клан уцелел и сопротивляется? – прошептал дафу, чувствуя прилив безумной надежды.
- Кажется, все дело в твоем маге, спутавшегося с какой-то нечистью, которую он призвал в наш мир. Хочешь, что бы императору стало известно, что ты повинен и в черном колдовстве тоже?
- У тебя нерадивые шпионы, - хрипло рассмеялся узник. - Как поверить, что кто-то выжил и занимается черным колдовством, когда клан, как ты похвалялся, полностью разгромлен? Кто? Мой маг, которого ты ни во что не ставил?
Вельможа, понял, что его ненавистному врагу до смерти хотелось узнать, жив ли этот никчемный Фэй Я, который, по сравнению с колдуном Сумеречных, действительно, казался сущим ребенком.
- Но подумай сам, - с усилием прохрипел узник. – Существуй такой демон, призванный Фэй Я, разве я находился бы тут?
- Тогда кто справился с атакой колдуна Сумеречных и с мором
