— Виттар потер плечо, на котором еще остался шрам. Будь схватка честной, он не был бы столь самоуверен. Но у дикой охоты свои правила. — Вас прикроют со всех сторон. Не о чем беспокоиться.
Палец Одена прочертил полукруг, отрезая беседку от дома.
— Всегда есть о чем беспокоиться. И ты знаешь это не хуже меня. — Оден подобрал спичку, раздраженно чиркнул о серный бок коробка, и тонкое пламя вспыхнуло, обжигая пальцы. — Я понимаю, что все это нужно и… правильно, поэтому и принимаю как есть. — Рыжий огонек перепрыгнул на бумажные клочки. — Но я хочу знать. Эйо ничто не угрожает?
— Не больше, чем тебе.
Бумага тлела.
— И свадьба действительно состоится?
— Да.
Чернота съедала буквы, стирала слова и целые фразы.
— Хорошо. Тогда последний вопрос. Эта свадьба будет действительна?
Виттар смотрел на пламя, которое поднялось над бронзовым кубком. Корона из огня и пепел, который многим не виден. Почти как в жизни. Но Оден ждал ответа, и Виттар знал, как ответить:
— Да.
Знакомая улыбка, слегка рассеянная, задумчивая даже.
— Тогда… я буду рад, если мы еще как-нибудь поговорим…
— Непременно.
Потом, когда причин для беспокойства станет меньше.
Брокк принес гранаты. Не те, которые камни, но крупные, бледно-розовые плоды с толстой кожурой, под которой скрывались вызревшие темные семена. Гранаты Брокк разламывал пополам, семена выбирал и складывал мне в ладонь. Я же ждала, когда их соберется много: так вкуснее.
А Хвостик, устроившийся на плече, норовил украсть зерна.
— Ты выглядишь лучше, — осторожно заметил брат.
Он появлялся в поместье часто, хотя никогда не задерживался надолго.
— Ага…
— Все хорошо, как я понимаю?
— Ага…
Раньше Брокк остерегался задавать вопросы.
— Завтра… — Он замялся, и несколько зерен выскользнули, чтобы затеряться в высокой траве. Хвостик, сложив крылья, рухнул следом. Он вздыхал, скрежетал и пищал, жалуясь на этакую мою бесхозяйственность. Но вместо гранатовых зерен поймал огромную бронзовку с медными надкрыльями. — Завтра моя сестра выходит замуж. Эйо, как ты к нему относишься?
Брокк по-прежнему избегает называть Одена по имени. Эти двое воспринимают друг друга настороженно, но скорее дружелюбно.
Я же облизываю пальцы, выкрашенные гранатовым соком.
Кислые.
Кажется, под ногтями опять трава. Надеюсь, это отмоется, не хочу быть чумазой невестой.
— Как отношусь… — Сложный вопрос. — Мне нравится, когда Оден рядом. Не потому, что мне это нужно… то есть нужно, конечно, но и просто нравится. Спокойно как-то.
— И только?
Нет. Не только. Сегодня мы проснулись одновременно и лежали, глядя друг другу в глаза. Я моргнула первой, а Оден поцеловал кончик носа.
Я знаю рисунок его родинок.
И еще знаю, что он обожает сладости, хотя почему-то этого стесняется, поэтому шоколад доставляют якобы для меня…
Во сне он держит меня крепко, настолько крепко, что даже в туалет приходится отпрашиваться. И Оден сквозь сон ворчит, но ждет возвращения. Я же возвращаюсь на нагретое место, прижимаюсь к нему и чувствую себя при этом совершенно счастливой.
Мне хочется, чтобы счастье продолжалось вечно.
— Ясно. — Брокк высыпал мне в ладонь горсть гранатовых зерен. — Дело в том… я уверен, что все это ложь, но слухи ходят самые разные. Вот. — Он вытащил из кармана газетный лист. — Мне кажется, ты должна знать. Извини, если испорчу настроение.
Я читала. И перечитывала. И снова перечитывала, не веря ни одному слову.
— Это… неправда. Все неправда!
Они просто не знают… не видели, каким он был. Придумали все… и ведь поверят. А Оден слишком гордый, чтобы оправдываться. Да и как?
— Эйо, вам придется нелегко. Это только начало. И будет еще хуже, а ответить так, как следовало бы, он не сумеет.
Это как?
И Брокк, не давая пояснений, вытянул искалеченную руку.
— Вызов ему не бросят. Напрямую во всяком случае. А остальное зависит от того, сколько у него терпения.
Много. Вот только и оно не бесконечно.
— Слухи надо просто переждать, Эйо. — Железные пальцы гладили волосы. — Рано или поздно от вас отстанут, но до этого времени ему нужна будет поддержка.
— А мне казалось, что ты его недолюбливаешь.
Я скомкала газету, и Брокк, отобрав листок, спрятал его в карман.
— Недолюбливаю, — спокойно согласился он. — Я не могу любить того, кто нагло украл мою сестру.
— Ты ревнуешь!
— Конечно, ревную. Я только-только тебя нашел…
— Я сама нашлась!
— Конечно, сама. Нашлась и опять потерялась. Бросила несчастного больного брата…
Вот несчастным Брокк совершенно не выглядел. И, поймав мой испытующий взгляд, фыркнул.
— Вы все равно завтра поженитесь, — добавил он другим тоном. — А разводы у них не приняты, и тебе придется с ним жить.
До конца дней моих… и почему меня больше не пугает такая перспектива?
— Я не хочу, чтобы ты была несчастна в этом браке.
— Я не несчастна.
Правда, брака пока нет.
Но ведь завтра уже близко… ближе, чем кажется, потому как небо темнеет. Скоро ночь.
А за ней и утро.
— Эйо, ты же знаешь, что я тебя люблю? — Брокк поднял дракона, так и застывшего с жуком в пасти. Лапы бронзовки скользили по броне, жвалы шевелились, и Хвостик дрожал, но не отпускал добычу.
— Знаю.
Любит. И возвращается сюда, пытаясь примириться с королевским приказом, Оденом и свадьбой. Шутит. Приносит гранаты. И не скрывает правды, пусть и неприятной.
— Брак еще не означает, что ты должна позабыть про сородичей… я буду за тобой присматривать.
Звучит почти как угроза. И вид у Брокка на редкость серьезный, торжественный.
— Он сказал, что хочет перебраться за Перевал. Возможно, это правильное решение… — Сунув мизинец в рот дракону, Брокк заставил его разжать челюсти. — Я часто бываю в Долине, едва ли не чаще, чем здесь. И в том моем доме места хватит всем… пока своим не обзаведетесь.
Хвостик дергался и шипел, норовя выскользнуть из цепких пальцев Брокка. А получившая свободу бронзовка не спешила спасаться бегством. Она уселась на ветке крыжовника и медленно, издевательски начищала поцарапанные надкрылья.
— Хотя вряд ли ему этот вариант придется по вкусу. Гордости в высших порой больше, чем разума.
— Оден хороший. — Я протягиваю брату пару красных зерен. — Он действительно хороший…
Свадьба
Этой ночью не спалось обоим. Оден лежал на животе, причем вытянулся поперек кровати и локти расставил. Когда мне надоело притворяться спящей, я просто села и спросила:
— О чем думаешь?
— Обо всем понемногу.
— Плохие мысли или так?
— Скорее так. — Он повернулся ко мне. — Может, мне уйти?
— Зачем?
Я не хочу, чтобы он уходил.
— Тебе следует отдохнуть, а я мешаю.
— Ну… — я прижала ладони к его спине, — у меня тоже мысли… всякие.
— Поделишься?
— А ты своими?
Молчит, собака упрямая, но руки не стряхивает. И я, закрыв глаза, пытаюсь увидеть его подушечками пальцев. Наверное, руки мои грубы, но знакомое тело вдруг становится незнакомым. Тем интересней. Я иду от шеи.
Влажноватая кожа. Мягкая… пахнет… не знаю, у меня отвратительный нюх, но вкус ее хорошо известен.
— Что ты делаешь?
— Тебя изучаю. Плохо?
Ремни мышц… бугры и впадины… линия позвоночника… жесткий остов ребер. Если прижать ладонь, то сердце слышно. И еще как легкие работают. И вообще слушать его почти так же интересно, как пробовать.
А шрамов не осталось. Ну почти…
Донести эту ценную мысль до Одена я не успела, поскольку он просто-напросто стряхнул меня.
— Невеста должна быть скромна и целомудренна, — прошептали мне на ухо.
— Ужас какой. А жених?
— И жених…
То есть мне сейчас очень целомудренно целуют шею… и уже не шею…
Оден отстраняется:
— Разве я к тебе прикасаюсь?
Не прикасается, но… пальцы скользят над кожей, близко, настолько близко, что я ощущаю их тепло. Или это мое, которое тянется за ними.
— Видишь, здесь не прикасаюсь… — Рука замирает над грудью. — И здесь тоже… — Медленно опускается к животу. — И нигде… никак… — Оден наклоняется. Его дыхание ласкает меня. — Радость моя…
— Твоя. — Сейчас я согласна на все… или почти.
И тихий смех в ответ.
Но даже потом сон не приходит, чему я рада. Мне страшно упускать хотя бы минуту этой ночи, которая все длится и длится. Оден первым нарушает молчание:
— Ты еще не моя, но завтра станешь.
Звучит не то угрозой, не то предупреждением. Неужели он до сих пор опасается, что я сбегу? Мы связаны, а даже если нет, то…
— Я не обещаю, что стану именно тем мужем, о котором ты мечтала. Я точно не буду читать стихи, петь баллады. И объяснения в любви — это тоже не мое. Но я буду заботиться о тебе так, как умею.
— Знаю.
Его забота — это больше, чем стихи, баллады и признания вместе взятые. Да и не представляю я, о каком муже мечтала, да и мечтала ли…
— Сегодня я разговаривал с Виттаром. Он, конечно, упрямый, всегда таким был, но мне кажется, что мы друг друга поняли. И если завтра что-то пойдет не так, Виттар за тобой присмотрит.
Спасибо, вот без этого я как раз обошлась бы.
От его братца меня дрожь пробирает.
Впрочем, волноваться не о чем: если Одена не станет, то не станет и меня.
— Он вовсе не такой грозный, каким хочет казаться. Когда я пропал, на него многое свалилось. Виттару пришлось доказывать, что он способен управиться с делами рода. Еще и война… и службу вынужден был оставить. Это очень тяжело — пытаться оправдать чужие надежды.
— Ты его любишь?
— Само собой. Он мой брат. И надеюсь, со временем вы станете иначе относиться друг к другу.
На это я бы особо не рассчитывала, но… я постараюсь. Ради Одена.
— Эйо… ты же помнишь, о чем мы говорили? Ты сделаешь все, как я просил?
— Да.
Завтра. Вернее, уже сегодня, поскольку тьма отступает, значит, скоро рассвет.
Мы ждем его вместе.
Когда на белом подоконнике появляется след солнечной лапы, меня охватывает внезапный страх. Я хватаюсь за Одена, а он, обняв меня, гладит, успокаивает, шепчет:
— Все будет хорошо, радость моя…
Как хочется верить.
Но чувство близкой невосполнимой утраты мешает.
— Я здесь. Рядом. И буду рядом, что бы ни случилось.
Знаю.
Спасибо.
Шесть утра.
Часы на каминной полке отстают. Они слишком стары, чтобы поспевать за временем, и минутная стрелка движется рывками. Оден слышит хруст шестеренок и натужный скрип пружин, скрытый за позолоченным панцирем.
Он и сам себе кажется столь же старым, как эти часы.
Полседьмого. Вежливый стук в дверь.
Еще бы минуту… или две. Но Эйо вскакивает.
Ей пора.
Его невеста, девочка из серебра и вереска с капелькой хмельного меда на губах.
За дверью голоса, надо бы вставать, но Оден перекатывается на нагретое ею место.
Без четверти семь. Дел слишком много, чтобы и дальше разглядывать измятые простыни.
Ванна. Легкий завтрак, который Оден ест поспешно, стараясь не думать о том, что происходит в соседней комнате.
Начало восьмого. Стрелка замирает, прилипнув к циферблату. Она вздрагивает, лишь когда Оден стучит по выпуклому стеклу, за которым спрятались золоченые цифры. Раздается протяжный стон, и часы, пустившись галопом, вдруг прибавляют целый час.
У них свои странности.
Суета в доме достигла апогея.
Да и сам дом преобразился.
Зеркала. Драпировки. Ковры из роз и фрезий.
Цветы доставили накануне в тонкостенных картонных ящиках, перевязанных синими лентами. Сегодня прибыли устрицы на льду, живые лобстеры… вино… сыры…
Поместье наполняли люди, и управляющий, заламывая руки, метался, пытаясь уследить за всем. Не получалось.
Плохо.
Слишком много людей. Поставщики. Помощники. Черная обслуга. Лакеи, половина из которых вовсе не похожи на лакеев: военную выправку не скроешь, как и ревнивые взгляды. Гвардия никогда не жаловала разведку, и не выйдет ли так, что конторы будут следить друг за другом куда более рьяно, нежели за периметром?
— Проверить решил? — Виттар уже был на ногах.
— Утро доброе… сам бы проверять не стал?
— Стал бы, — согласился Виттар, жестом отсекая сопровождение. — Идем.
Цветочное море разливается от ступеней.
Белое и красное.
Красное и белое.
Узоры — как на том платье, которое… Оден встряхивает головой, отгоняя неуместное воспоминание. Та беззаконная деревенская свадьба не имела ничего общего с нынешней. И цветы — просто цветы. На свадьбах принято, чтобы цветов было много, говорят, невестам это нравится.
— Я нанял лучшего распорядителя. — Виттар озирается с явным удивлением. — Чтобы все было правильно…
Значит, так и надо.
Клетки с белыми голубями.
Каменные чаши на длинных ножках.
Арки, увитые гирляндами из тех же роз и фрезий. И бутоньерки в одинаковых, почти форменных костюмах ранних гостей: разведка выбрала фрезии, а гвардия — розы.
Очаровательное цветочное противостояние.
И спокойнее от обилия охраны не становится.
— Мне жаль, что я пропустил твою свадьбу. — Оден не отказал себе в удовольствии раскланяться с «гостем», который излишне старательно не обращал внимания на хозяев дома.
До лужайки пятьдесят шагов. По прямой, которую прочертит красная ковровая дорожка.
Обзор хороший.
Слева и справа — газоны. Деревья редки. Кустарника, в котором можно было бы укрыться, нет.
— Да не было свадьбы… — Показалось, что Виттар вдруг смутился. — Наверное, надо бы… как-то даже и не думал. Без свадьбы ведь не то? Для женщины важно, чтобы по правилам. И красиво. Платье там… гости… музыка…
— Мысли вслух?
— Что-то вроде.
— Надеюсь, ты не собираешься тащить сюда жену?
— Она спит. — Виттар смутился еще больше.
Выходит, не рассказал правду. А может, и правильно, к чему лишний раз нервировать беременную женщину? Будет еще время нормально познакомиться.
Лужайка. Гостевые скамьи.
Беседка или скорее крыша на шести увитых розами столбах. Позолота. Флагштоки, где уже закреплены знамена домов. Алые, расшитые бисером ленты. Связки колокольчиков.
Скрипки, колокольчики, птицы…
Запахов тоже много.
И суеты достаточно, чтобы стая успела подойти на расстояние удара.
— Я не думал, что ты когда-нибудь женишься… так. — Виттар поднял выпавший из цветочного плетения бутон.
— Как?
Молчание. Цветок в руке. Срезанный стебель. И лепестки уже начали желтеть.
— Я мог бы жениться раньше. — Оден почему-то не мог отвести взгляд от этого увядающего цветка. — После смерти отца король предлагал, и весьма настойчиво.
— Почему ты отказался?
Палец Одена прочертил полукруг, отрезая беседку от дома.
— Всегда есть о чем беспокоиться. И ты знаешь это не хуже меня. — Оден подобрал спичку, раздраженно чиркнул о серный бок коробка, и тонкое пламя вспыхнуло, обжигая пальцы. — Я понимаю, что все это нужно и… правильно, поэтому и принимаю как есть. — Рыжий огонек перепрыгнул на бумажные клочки. — Но я хочу знать. Эйо ничто не угрожает?
— Не больше, чем тебе.
Бумага тлела.
— И свадьба действительно состоится?
— Да.
Чернота съедала буквы, стирала слова и целые фразы.
— Хорошо. Тогда последний вопрос. Эта свадьба будет действительна?
Виттар смотрел на пламя, которое поднялось над бронзовым кубком. Корона из огня и пепел, который многим не виден. Почти как в жизни. Но Оден ждал ответа, и Виттар знал, как ответить:
— Да.
Знакомая улыбка, слегка рассеянная, задумчивая даже.
— Тогда… я буду рад, если мы еще как-нибудь поговорим…
— Непременно.
Потом, когда причин для беспокойства станет меньше.
Брокк принес гранаты. Не те, которые камни, но крупные, бледно-розовые плоды с толстой кожурой, под которой скрывались вызревшие темные семена. Гранаты Брокк разламывал пополам, семена выбирал и складывал мне в ладонь. Я же ждала, когда их соберется много: так вкуснее.
А Хвостик, устроившийся на плече, норовил украсть зерна.
— Ты выглядишь лучше, — осторожно заметил брат.
Он появлялся в поместье часто, хотя никогда не задерживался надолго.
— Ага…
— Все хорошо, как я понимаю?
— Ага…
Раньше Брокк остерегался задавать вопросы.
— Завтра… — Он замялся, и несколько зерен выскользнули, чтобы затеряться в высокой траве. Хвостик, сложив крылья, рухнул следом. Он вздыхал, скрежетал и пищал, жалуясь на этакую мою бесхозяйственность. Но вместо гранатовых зерен поймал огромную бронзовку с медными надкрыльями. — Завтра моя сестра выходит замуж. Эйо, как ты к нему относишься?
Брокк по-прежнему избегает называть Одена по имени. Эти двое воспринимают друг друга настороженно, но скорее дружелюбно.
Я же облизываю пальцы, выкрашенные гранатовым соком.
Кислые.
Кажется, под ногтями опять трава. Надеюсь, это отмоется, не хочу быть чумазой невестой.
— Как отношусь… — Сложный вопрос. — Мне нравится, когда Оден рядом. Не потому, что мне это нужно… то есть нужно, конечно, но и просто нравится. Спокойно как-то.
— И только?
Нет. Не только. Сегодня мы проснулись одновременно и лежали, глядя друг другу в глаза. Я моргнула первой, а Оден поцеловал кончик носа.
Я знаю рисунок его родинок.
И еще знаю, что он обожает сладости, хотя почему-то этого стесняется, поэтому шоколад доставляют якобы для меня…
Во сне он держит меня крепко, настолько крепко, что даже в туалет приходится отпрашиваться. И Оден сквозь сон ворчит, но ждет возвращения. Я же возвращаюсь на нагретое место, прижимаюсь к нему и чувствую себя при этом совершенно счастливой.
Мне хочется, чтобы счастье продолжалось вечно.
— Ясно. — Брокк высыпал мне в ладонь горсть гранатовых зерен. — Дело в том… я уверен, что все это ложь, но слухи ходят самые разные. Вот. — Он вытащил из кармана газетный лист. — Мне кажется, ты должна знать. Извини, если испорчу настроение.
Я читала. И перечитывала. И снова перечитывала, не веря ни одному слову.
— Это… неправда. Все неправда!
Они просто не знают… не видели, каким он был. Придумали все… и ведь поверят. А Оден слишком гордый, чтобы оправдываться. Да и как?
— Эйо, вам придется нелегко. Это только начало. И будет еще хуже, а ответить так, как следовало бы, он не сумеет.
Это как?
И Брокк, не давая пояснений, вытянул искалеченную руку.
— Вызов ему не бросят. Напрямую во всяком случае. А остальное зависит от того, сколько у него терпения.
Много. Вот только и оно не бесконечно.
— Слухи надо просто переждать, Эйо. — Железные пальцы гладили волосы. — Рано или поздно от вас отстанут, но до этого времени ему нужна будет поддержка.
— А мне казалось, что ты его недолюбливаешь.
Я скомкала газету, и Брокк, отобрав листок, спрятал его в карман.
— Недолюбливаю, — спокойно согласился он. — Я не могу любить того, кто нагло украл мою сестру.
— Ты ревнуешь!
— Конечно, ревную. Я только-только тебя нашел…
— Я сама нашлась!
— Конечно, сама. Нашлась и опять потерялась. Бросила несчастного больного брата…
Вот несчастным Брокк совершенно не выглядел. И, поймав мой испытующий взгляд, фыркнул.
— Вы все равно завтра поженитесь, — добавил он другим тоном. — А разводы у них не приняты, и тебе придется с ним жить.
До конца дней моих… и почему меня больше не пугает такая перспектива?
— Я не хочу, чтобы ты была несчастна в этом браке.
— Я не несчастна.
Правда, брака пока нет.
Но ведь завтра уже близко… ближе, чем кажется, потому как небо темнеет. Скоро ночь.
А за ней и утро.
— Эйо, ты же знаешь, что я тебя люблю? — Брокк поднял дракона, так и застывшего с жуком в пасти. Лапы бронзовки скользили по броне, жвалы шевелились, и Хвостик дрожал, но не отпускал добычу.
— Знаю.
Любит. И возвращается сюда, пытаясь примириться с королевским приказом, Оденом и свадьбой. Шутит. Приносит гранаты. И не скрывает правды, пусть и неприятной.
— Брак еще не означает, что ты должна позабыть про сородичей… я буду за тобой присматривать.
Звучит почти как угроза. И вид у Брокка на редкость серьезный, торжественный.
— Он сказал, что хочет перебраться за Перевал. Возможно, это правильное решение… — Сунув мизинец в рот дракону, Брокк заставил его разжать челюсти. — Я часто бываю в Долине, едва ли не чаще, чем здесь. И в том моем доме места хватит всем… пока своим не обзаведетесь.
Хвостик дергался и шипел, норовя выскользнуть из цепких пальцев Брокка. А получившая свободу бронзовка не спешила спасаться бегством. Она уселась на ветке крыжовника и медленно, издевательски начищала поцарапанные надкрылья.
— Хотя вряд ли ему этот вариант придется по вкусу. Гордости в высших порой больше, чем разума.
— Оден хороший. — Я протягиваю брату пару красных зерен. — Он действительно хороший…
Глава 38
Свадьба
Этой ночью не спалось обоим. Оден лежал на животе, причем вытянулся поперек кровати и локти расставил. Когда мне надоело притворяться спящей, я просто села и спросила:
— О чем думаешь?
— Обо всем понемногу.
— Плохие мысли или так?
— Скорее так. — Он повернулся ко мне. — Может, мне уйти?
— Зачем?
Я не хочу, чтобы он уходил.
— Тебе следует отдохнуть, а я мешаю.
— Ну… — я прижала ладони к его спине, — у меня тоже мысли… всякие.
— Поделишься?
— А ты своими?
Молчит, собака упрямая, но руки не стряхивает. И я, закрыв глаза, пытаюсь увидеть его подушечками пальцев. Наверное, руки мои грубы, но знакомое тело вдруг становится незнакомым. Тем интересней. Я иду от шеи.
Влажноватая кожа. Мягкая… пахнет… не знаю, у меня отвратительный нюх, но вкус ее хорошо известен.
— Что ты делаешь?
— Тебя изучаю. Плохо?
Ремни мышц… бугры и впадины… линия позвоночника… жесткий остов ребер. Если прижать ладонь, то сердце слышно. И еще как легкие работают. И вообще слушать его почти так же интересно, как пробовать.
А шрамов не осталось. Ну почти…
Донести эту ценную мысль до Одена я не успела, поскольку он просто-напросто стряхнул меня.
— Невеста должна быть скромна и целомудренна, — прошептали мне на ухо.
— Ужас какой. А жених?
— И жених…
То есть мне сейчас очень целомудренно целуют шею… и уже не шею…
Оден отстраняется:
— Разве я к тебе прикасаюсь?
Не прикасается, но… пальцы скользят над кожей, близко, настолько близко, что я ощущаю их тепло. Или это мое, которое тянется за ними.
— Видишь, здесь не прикасаюсь… — Рука замирает над грудью. — И здесь тоже… — Медленно опускается к животу. — И нигде… никак… — Оден наклоняется. Его дыхание ласкает меня. — Радость моя…
— Твоя. — Сейчас я согласна на все… или почти.
И тихий смех в ответ.
Но даже потом сон не приходит, чему я рада. Мне страшно упускать хотя бы минуту этой ночи, которая все длится и длится. Оден первым нарушает молчание:
— Ты еще не моя, но завтра станешь.
Звучит не то угрозой, не то предупреждением. Неужели он до сих пор опасается, что я сбегу? Мы связаны, а даже если нет, то…
— Я не обещаю, что стану именно тем мужем, о котором ты мечтала. Я точно не буду читать стихи, петь баллады. И объяснения в любви — это тоже не мое. Но я буду заботиться о тебе так, как умею.
— Знаю.
Его забота — это больше, чем стихи, баллады и признания вместе взятые. Да и не представляю я, о каком муже мечтала, да и мечтала ли…
— Сегодня я разговаривал с Виттаром. Он, конечно, упрямый, всегда таким был, но мне кажется, что мы друг друга поняли. И если завтра что-то пойдет не так, Виттар за тобой присмотрит.
Спасибо, вот без этого я как раз обошлась бы.
От его братца меня дрожь пробирает.
Впрочем, волноваться не о чем: если Одена не станет, то не станет и меня.
— Он вовсе не такой грозный, каким хочет казаться. Когда я пропал, на него многое свалилось. Виттару пришлось доказывать, что он способен управиться с делами рода. Еще и война… и службу вынужден был оставить. Это очень тяжело — пытаться оправдать чужие надежды.
— Ты его любишь?
— Само собой. Он мой брат. И надеюсь, со временем вы станете иначе относиться друг к другу.
На это я бы особо не рассчитывала, но… я постараюсь. Ради Одена.
— Эйо… ты же помнишь, о чем мы говорили? Ты сделаешь все, как я просил?
— Да.
Завтра. Вернее, уже сегодня, поскольку тьма отступает, значит, скоро рассвет.
Мы ждем его вместе.
Когда на белом подоконнике появляется след солнечной лапы, меня охватывает внезапный страх. Я хватаюсь за Одена, а он, обняв меня, гладит, успокаивает, шепчет:
— Все будет хорошо, радость моя…
Как хочется верить.
Но чувство близкой невосполнимой утраты мешает.
— Я здесь. Рядом. И буду рядом, что бы ни случилось.
Знаю.
Спасибо.
Шесть утра.
Часы на каминной полке отстают. Они слишком стары, чтобы поспевать за временем, и минутная стрелка движется рывками. Оден слышит хруст шестеренок и натужный скрип пружин, скрытый за позолоченным панцирем.
Он и сам себе кажется столь же старым, как эти часы.
Полседьмого. Вежливый стук в дверь.
Еще бы минуту… или две. Но Эйо вскакивает.
Ей пора.
Его невеста, девочка из серебра и вереска с капелькой хмельного меда на губах.
За дверью голоса, надо бы вставать, но Оден перекатывается на нагретое ею место.
Без четверти семь. Дел слишком много, чтобы и дальше разглядывать измятые простыни.
Ванна. Легкий завтрак, который Оден ест поспешно, стараясь не думать о том, что происходит в соседней комнате.
Начало восьмого. Стрелка замирает, прилипнув к циферблату. Она вздрагивает, лишь когда Оден стучит по выпуклому стеклу, за которым спрятались золоченые цифры. Раздается протяжный стон, и часы, пустившись галопом, вдруг прибавляют целый час.
У них свои странности.
Суета в доме достигла апогея.
Да и сам дом преобразился.
Зеркала. Драпировки. Ковры из роз и фрезий.
Цветы доставили накануне в тонкостенных картонных ящиках, перевязанных синими лентами. Сегодня прибыли устрицы на льду, живые лобстеры… вино… сыры…
Поместье наполняли люди, и управляющий, заламывая руки, метался, пытаясь уследить за всем. Не получалось.
Плохо.
Слишком много людей. Поставщики. Помощники. Черная обслуга. Лакеи, половина из которых вовсе не похожи на лакеев: военную выправку не скроешь, как и ревнивые взгляды. Гвардия никогда не жаловала разведку, и не выйдет ли так, что конторы будут следить друг за другом куда более рьяно, нежели за периметром?
— Проверить решил? — Виттар уже был на ногах.
— Утро доброе… сам бы проверять не стал?
— Стал бы, — согласился Виттар, жестом отсекая сопровождение. — Идем.
Цветочное море разливается от ступеней.
Белое и красное.
Красное и белое.
Узоры — как на том платье, которое… Оден встряхивает головой, отгоняя неуместное воспоминание. Та беззаконная деревенская свадьба не имела ничего общего с нынешней. И цветы — просто цветы. На свадьбах принято, чтобы цветов было много, говорят, невестам это нравится.
— Я нанял лучшего распорядителя. — Виттар озирается с явным удивлением. — Чтобы все было правильно…
Значит, так и надо.
Клетки с белыми голубями.
Каменные чаши на длинных ножках.
Арки, увитые гирляндами из тех же роз и фрезий. И бутоньерки в одинаковых, почти форменных костюмах ранних гостей: разведка выбрала фрезии, а гвардия — розы.
Очаровательное цветочное противостояние.
И спокойнее от обилия охраны не становится.
— Мне жаль, что я пропустил твою свадьбу. — Оден не отказал себе в удовольствии раскланяться с «гостем», который излишне старательно не обращал внимания на хозяев дома.
До лужайки пятьдесят шагов. По прямой, которую прочертит красная ковровая дорожка.
Обзор хороший.
Слева и справа — газоны. Деревья редки. Кустарника, в котором можно было бы укрыться, нет.
— Да не было свадьбы… — Показалось, что Виттар вдруг смутился. — Наверное, надо бы… как-то даже и не думал. Без свадьбы ведь не то? Для женщины важно, чтобы по правилам. И красиво. Платье там… гости… музыка…
— Мысли вслух?
— Что-то вроде.
— Надеюсь, ты не собираешься тащить сюда жену?
— Она спит. — Виттар смутился еще больше.
Выходит, не рассказал правду. А может, и правильно, к чему лишний раз нервировать беременную женщину? Будет еще время нормально познакомиться.
Лужайка. Гостевые скамьи.
Беседка или скорее крыша на шести увитых розами столбах. Позолота. Флагштоки, где уже закреплены знамена домов. Алые, расшитые бисером ленты. Связки колокольчиков.
Скрипки, колокольчики, птицы…
Запахов тоже много.
И суеты достаточно, чтобы стая успела подойти на расстояние удара.
— Я не думал, что ты когда-нибудь женишься… так. — Виттар поднял выпавший из цветочного плетения бутон.
— Как?
Молчание. Цветок в руке. Срезанный стебель. И лепестки уже начали желтеть.
— Я мог бы жениться раньше. — Оден почему-то не мог отвести взгляд от этого увядающего цветка. — После смерти отца король предлагал, и весьма настойчиво.
— Почему ты отказался?
