Оден не знал.
Просто получилось.
— Ты говорил о своей невесте с таким жаром, что я начинала верить, будто она существует.
Существует. У нее зеленые глаза, а волосы светлые, с рыжиной, на солнце они выгорают добела. Длинный нос от альва-отца и родинки — материно наследство. Она тонкая и гибкая. А спросонья ворчит. И еще пятки высовывает из-под одеяла, потому что под одеялом пяткам жарко.
— Ты сам себе создал сказку. И она ожила. — Когти королевы разжались. — Такое случается…
Кровь сыпалась на серое полотнище трав и прорастала.
Зеленые лозы.
И черные тернии.
— Уходи, Оден из рода Красного Золота.
— Эйо…
— Тело будет жить, а вот захочет ли вернуться душа, я не знаю… зови.
Мэб отступила, и лозы потянулись следом за ней.
— Зови так, чтобы услышала. Если ты ей нужен, она найдет дорогу.
Мягкие иглы терний ластились к босым ее ногам.
— И прощай…
— Погоди!
Косы королевы расплелись, и хрупкие побеги вскарабкались по прядям.
— До чего же ты непонятливый. Ты мне не нужен. У тебя невеста есть. — Она рассмеялась, и ветер украл ее смех. — Иди к ней…
— Почему?
— Почему? — переспросила Мэб, и в зеленых глазах вспыхнули искры. — Может, я не желаю портить себе сказку… может, я надеюсь, что вы с королем все же перервете друг другу глотки… а может, мне просто приятно будет жить, зная, чем ты мне обязан. Ты ненавидишь меня. И ты мне должен. Разве это не весело?
Оден отступил.
— А может… может, мне интересно узнать, что породит лоза, проросшая сквозь камень.
Хрустела под ногами серая трава.
…галька…
— Оден, — ветер задержал на мгновение, но не позволил обернуться, — есть кое-что выше королей… запомни. Пригодится.
Ветер принес запах вереска.
…и крови.
…свежескошенной травы.
…дыма.
…железа.
Оно, скрывшееся внутри Эйо, таяло, покидая рану. И Оден слизывал черную густую кровь, которая по вкусу была вином. А когда рана затянулась, позвал так громко, как умел.
Сверр из рода Лунного Железа был мертв.
За этим он и пришел.
Привел стаю.
И жилу, чье эхо еще звучало под землей.
Она просто смела внешний контур, а стая оказалась много больше той, что оставила следы на поляне. За Сверром пошли многие. Во имя славы. Во имя чистой крови. И просто ради безумия, которое застило разум настолько, что и смертельно раненные щенки продолжали драться.
Три десятка смертников. И один бешеный ублюдок…
Виттар сел на землю, и когда Тора опустилась рядом, обнял ее, зарылся носом в растрепанные волосы и уши бы заткнул, лишь бы не слышать этого воя. Наверное, он сидел так долго, если не заметил появления короля. Тот стоял, опираясь на трость, разглядывая выжженную землю и дом, просевший на одно крыло.
А тела успели убрать.
— Виттар, твоя жена скоро совсем замерзнет. Да и доктор хотел бы на нее взглянуть… не только на нее.
Стальной Король смотрел на Одена.
— Второй час уже…
Тора и вправду дрожала. Виттар в тщетной попытке хоть как-то согреть ее набросил на плечи грязный фрак, только потом заметив, что ему протягивают плед.
Плед — это хорошо.
А крытый экипаж — еще лучше.
Для нее во всяком случае.
— И никого не подпускает, — задумчиво произнес король, когда Виттар вернулся. Он прав: такие разговоры следовало вести без свидетелей.
— Зачем? Я же все отменил… я точно знаю, что отменил все.
— Спонтанные решения редко бывают разумными.
Пальцы короля змеей обвивала орденская лента.
— Он здоров. И свободен. А это… пройдет. Со временем.
Вой нарастал. На голос Одена слетались тучи, небо темнело, крошилось, сыпало дождь, укладывало пепел.
— Этого он не простит.
— Виттар, — король протянул ленту и вложил в ладонь желтую звезду ордена.— Ты ведь понимаешь, что интересы короны стоят выше желаний. Его. Твоих. Моих собственных. Я осознаю, что вряд ли ты и дальше будешь называть меня другом, но…
— Я останусь верен тебе.
Короне.
Предвечной жиле.
Землям камня и железа.
Что еще ему остается? Разве что оглохнуть.
— Потом, — король вытер лицо влажной ладонью, — когда твой брат вернет себе способность мыслить здраво…
Если вернет.
— …он примет земли Лунного Железа.
И ту девочку-бастарда в жены. Король сплетет родовые жилы, восстанавливая разорванный рисунок. Земля. Род. И жена достойной крови.
— Он примет их родовую жилу. И право заложить основу нового Великого дома.
Почему и когда это перестало казаться наградой?
— Территории за Перевалом обширны. И места хватит для многих жил… и многих родов, которые слишком честолюбивы, чтобы мыслить здраво. Мне нужен будет кто-то, способный удержать их на привязи. Сильный. И, безусловно, верный.
— Ты хочешь сделать его наместником?
— Вице-королем.
Лента ластилась к пальцам.
— Ты видишь, что я болен. Но даже ты не знаешь, насколько я болен. Я могу прожить десятки лет, а могу не дотянуть до конца зимы. Я женюсь. Если повезет, наследник появится в срок и будет жизнеспособен. Но даже тогда моя смерть многим развяжет руки. — Король потер раскрытой ладонью грудь. Его дыхание стало сиплым. — Нельзя допустить новой войны.
Виттар отметил нездоровый желтоватый оттенок кожи. Восковой ее блеск. И россыпь алых пятен, которые пытаются прикрыть пышной пеной воротника. Сосуды на шее вздулись, готовые лопнуть от малейшего усилия. Даже руки выглядели иначе: кисти набрякли, а пальцы потяжелели, приобрели неестественную пухлость.
— Твой брат — щит, за которым я могу укрыть своего ребенка… если он будет.
Сила. Честь. Верность. Редкое сочетание.
И король прав: Оден не воспользуется ситуацией. Идеальный щит.
Защитник.
— А если нет… — Его величество рассеянно коснулся ленты. — Он слишком прямолинеен, чтобы стать хорошим королем, но… достаточно силен, чтобы удержать трон и не допустить войны.
Женщина в обмен на корону. Сколькие согласились бы, не раздумывая?
Вот только Одену корона не нужна. И, наверное, Виттар все же научился слушать, жаль, что поздно.
— Мне хотелось, чтобы ты понял, почему я поступил так, как поступил. — Король оперся на трость, с трудом удерживая равновесие. — Мне жаль, что пришлось причинить боль тебе и твоему брату, но…
— Интересы короны превыше всего.
— Да.
Забравшись в экипаж, Виттар прижал к щекам теплые ладошки жены.
— Тебе плохо? — В ее глазах была такая нежность, что Виттару самому захотелось взвыть.
— Плохо. Я снова предал собственного брата.
Правила высокой игры
В пробоины окон смотрелась луна. Тянуло прохладой, но хотя бы дождь унялся, оставив на подоконниках грязные лужи.
Дом жил. Огромная трещина разрезала его на две половины, смяв одну так, что лишь лангеты металлических подпорок удерживали ее от падения. Левое же крыло осталось почти нетронутым.
Пригодным для жизни.
Вот только стекла все равно вылетели…
Виттар стоит у окна, упираясь ладонями в подоконник, а лбом — в искореженную раму, словно боится, что без этой опоры упадет. Глаза его закрыты. Губы шевелятся, но Тора не слышит ни звука.
Ей страшно.
За себя. И за него. Но за него — больше.
Она ждала, уговаривая себя, что не следует мешать ему, но ожидание затягивалось, а его боль не ослабевала. И Тора решилась.
Это ведь несложно: подойти и обнять, прижаться щекой к холодной спине. И слова не нужны, Виттар просто поймет, что она рядом.
— Завтра я отправлю тебя домой, — сказал он, покачнувшись.
Разжал руки, поднял ладони к глазам. Что он надеялся увидеть?
— Нет. Я… я останусь с тобой.
Сказала и замерла.
Ослушание вызывает гнев, но Виттар слишком устал, чтобы злиться. Он повернулся к ней лицом и, приподняв подбородок, долго, пристально всматривался в глаза.
— Почему?
У Торы нет ответа. Есть лишь ощущение, что ее место здесь, рядом с ним.
— Я не хочу, чтобы тебе было больно.
Вот только вряд ли она способна хоть что-то исправить.
Его рубашка пропиталась потом и дымом, рукава продраны, а манжеты — вовсе в крови. Брюки грязны и измяты. На щеке пятно сажи…
Виттар забыл о том, что следовало бы переодеться. И вовсе, казалось, растерялся.
Тогда, выбравшись из экипажа, он просто стоял и смотрел на сад, на пепел и песок, на черные подпалины в траве, на белые простыни, которыми укрывали тела. На экипажи, куда эти тела сгружали. На людей — их было много и все чужие.
На покосившийся дом, который грозил упасть, но не падал, позволяя поставить подпорки.
Смотрел. Но видел ли хоть что-нибудь?
Крайт, сунувшийся с вопросами, отступил, отвернулся и покраснел. Ему было стыдно видеть райгрэ слабым. А хуже всего то, что свидетелем этой слабости стал не только он. И Тора решилась.
— Пойдем. — Она взяла мужа за руку. — Тебе надо взглянуть на дом.
А ей надо увести Виттара подальше от всех.
И он все-таки очнулся.
— Я… скоро, золотце. — Виттар поправил съехавший плед и повторил: — Я скоро…
Он оставил Тору на дорожке, укрытой пеплом.
Выжженный мир.
Серое небо.
Морось. И капли воды на шерсти пледа. Пить хотелось ужасно. И ноги замерзли: Тора вдруг поняла, что стоит босиком. И в грязной сорочке, которой под пледом не видно. Волосы растрепаны, а на лице — царапина. Доктор обещал, что шрама не останется, но сейчас Тора остро ощущала эту рану, не как источник боли, скорее уж как метку. Она трогала и трогала царапину, уговаривая себя, что уже завтра та исчезнет. Да к тому же это пустяк.
И когда дождь усилился, Тора отправилась на поиски. Она знала, где искать мужа: он стоял у уцелевшего флагштока, с которого грязной тряпкой свисало знамя.
Два десятка шагов отделяли Виттара от золотого пса.
Слишком мало, чтобы тот был спокоен.
— Он меня не узнал, — пожаловался Виттар.
Звук его голоса заставил пса подняться.
Жуткий.
Вода стекает по золотой чешуе. Вздыбились иглы вдоль хребта. И когти пробили травяной покров. Пес раскачивается, и змея хвоста мелькает то слева, то справа, оставляя глубокие следы на земле.
Он пока не рычит — воет.
Зовет.
И скалится, не спуская с Виттара глаз.
— Я сказал, что хочу помочь. Ее надо перенести, но…
Пес стоял над грудой красного тряпья, заслоняя и от дождя, и от всех, кому случалось подойти слишком близко.
Не тряпья — куколка-невеста лежала на земле.
— А он меня не узнал. Едва не бросился… и бросится ведь. — Эта мысль, казалось, была слишком нелепа, чтобы Виттар ее принял.
— Оставь его. — Тора опять не находила в себе сил отвести взгляд.
Красное платье… белое кружево… волосы светлые… а лица не видно. Если подойти ближе… ближе не подпустят.
Пес, уверившись, что граница не будет нарушена, замер.
— Дай ему отойти, — попросила Тора. Рука Виттара была мокрой и холодной. Девушка боялась, что он оттолкнет ее или ударит, велит убираться, не лезть куда не просят. — Он знает, что делает.
В светлых глазах пса не было и тени безумия.
Виттар позволил себя увести.
И уже в доме, в комнате, которая показалась Торе достаточно целой, чтобы провести в ней остаток вечера и ночь, вновь потерялся. Встал у окна, закрыл глаза и стоял, слушая надрывный громкий вой.
Торе пришлось самой заняться домом.
Как ни странно, ее слушали. Подчинялись.
И только Крайт осмелился задать вопрос:
— Что будет дальше?
Тора честно ответила:
— Не знаю.
Ночь бы пережить. Долгую. Темную. Она пришла вслед за дождем и осталась.
А Виттар словно и не заметил возвращения жены. Наверное, заблудись она в темноте, исчезни навсегда, он спохватился бы не сразу. Но обиды не было, только жалость, и странно было жалеть того, кто еще недавно казался неуязвимым.
И только коснувшись его, Тора пожалела, что так долго медлила.
— Присядь. Пожалуйста.
Он послушно опустился на кровать.
В кувшине оставалась еще вода, пусть и холодная. И полотенце было почти чистым. Намочив его край, Тора провела по лбу, щеке, стирая то самое пятно, коснулась подбородка и губ, которые Виттар облизал.
— Хочешь пить?
Он посмотрел так, словно не понимал, о чем Тора спрашивает, но кубок взял, как ребенок, обеими руками. И пил нервными мелкими глотками.
— Надо снять это, — мягко сказала Тора, когда Виттар попытался оттолкнуть ее руку. — Я тебе принесу другую одежду…
…если ее получится найти.
Расстегнуть пуговицы, стащить жилет и рубашку. У туфель шнурки запутались, и Виттар, мягко отстранив Тору, просто разрывает их. Туфли отправляются в угол. Туда же — мятые брюки. А он, вновь сделавшись беспомощным, протягивает ладони, испачканные не то грязью, не то кровью: в темноте сложно различить. И Тора отмывает их.
— Ложись, — просит она, и Виттар подчиняется, падает на спину и смотрит в потолок, прямо, не моргая, как смотрел в черноту ночи.
Нырнув под одеяло, Тора устраивается на плече и просит:
— Поговори со мной. Пожалуйста.
Сперва ей кажется, что он не слышит, но нет, муж поворачивается на бок и, неловко обняв, шепчет:
— Ты ведь останешься со мной?
— Останусь.
— Конечно, останешься. — У него горячий лоб, и сам он дрожит, но не от холода, скорее от лихорадки. — Я тебя не отпущу. Не отдам. — Губы сухие и облизывает часто. — Если даже захочешь уйти, все равно не отпущу…
— Не захочу.
— Ты просто не знаешь… ты ничего не знаешь. А узнаешь — будешь меня презирать. Я сам себя презираю.
— Это из-за… Одена?
Кивнул.
— Слышишь?
Нельзя не услышать. Его голос проникал сквозь дождь, когда тот еще шел, и сквозь выбитые окна, расщепленные двери, сквозь стены, и, кажется, камни дома отзывались на вой.
— Я запретил ее трогать… думал, этого хватит. Ошибся. Не учел интересы короны… в прошлый раз мне тоже говорили про интересы короны. И про то, что риск минимален. Я ушел из разведки. Мне позволили…
Он выдохнул и, притянув жену к себе, обнял ее.
Ребра хрустнули.
— Я знал, что никогда не сравняюсь с Оденом. Он лучше. Всегда и во всем. Я не завидовал, скорее гордился. И в разведку пошел, чтобы… чтобы не сравнивали. У него свой путь. У меня — свой… Он отговаривал. Там много грязи… и вправду много, но кто-то должен и с грязью работать. У меня получалось. Наверное, если бы я остался тогда, то возглавил бы… Король предлагал, только я не хотел возвращаться.
Тора лежала очень и очень тихо, боясь неосторожным движением, вздохом оборвать этот рассказ.
— Та моя жизнь… нечем особо гордится. Но и стыда не было. Я знал, чего ради служу. Интересы короны… из-за них Оден застрял на границе. А твои родители — на побережье. Твой отец чувствовал неладное, но его успокоили. Войны не будет… Альвы стягивали войска, а мы делали вид, будто верим, что войны не будет.
Просто получилось.
— Ты говорил о своей невесте с таким жаром, что я начинала верить, будто она существует.
Существует. У нее зеленые глаза, а волосы светлые, с рыжиной, на солнце они выгорают добела. Длинный нос от альва-отца и родинки — материно наследство. Она тонкая и гибкая. А спросонья ворчит. И еще пятки высовывает из-под одеяла, потому что под одеялом пяткам жарко.
— Ты сам себе создал сказку. И она ожила. — Когти королевы разжались. — Такое случается…
Кровь сыпалась на серое полотнище трав и прорастала.
Зеленые лозы.
И черные тернии.
— Уходи, Оден из рода Красного Золота.
— Эйо…
— Тело будет жить, а вот захочет ли вернуться душа, я не знаю… зови.
Мэб отступила, и лозы потянулись следом за ней.
— Зови так, чтобы услышала. Если ты ей нужен, она найдет дорогу.
Мягкие иглы терний ластились к босым ее ногам.
— И прощай…
— Погоди!
Косы королевы расплелись, и хрупкие побеги вскарабкались по прядям.
— До чего же ты непонятливый. Ты мне не нужен. У тебя невеста есть. — Она рассмеялась, и ветер украл ее смех. — Иди к ней…
— Почему?
— Почему? — переспросила Мэб, и в зеленых глазах вспыхнули искры. — Может, я не желаю портить себе сказку… может, я надеюсь, что вы с королем все же перервете друг другу глотки… а может, мне просто приятно будет жить, зная, чем ты мне обязан. Ты ненавидишь меня. И ты мне должен. Разве это не весело?
Оден отступил.
— А может… может, мне интересно узнать, что породит лоза, проросшая сквозь камень.
Хрустела под ногами серая трава.
…галька…
— Оден, — ветер задержал на мгновение, но не позволил обернуться, — есть кое-что выше королей… запомни. Пригодится.
Ветер принес запах вереска.
…и крови.
…свежескошенной травы.
…дыма.
…железа.
Оно, скрывшееся внутри Эйо, таяло, покидая рану. И Оден слизывал черную густую кровь, которая по вкусу была вином. А когда рана затянулась, позвал так громко, как умел.
Сверр из рода Лунного Железа был мертв.
За этим он и пришел.
Привел стаю.
И жилу, чье эхо еще звучало под землей.
Она просто смела внешний контур, а стая оказалась много больше той, что оставила следы на поляне. За Сверром пошли многие. Во имя славы. Во имя чистой крови. И просто ради безумия, которое застило разум настолько, что и смертельно раненные щенки продолжали драться.
Три десятка смертников. И один бешеный ублюдок…
Виттар сел на землю, и когда Тора опустилась рядом, обнял ее, зарылся носом в растрепанные волосы и уши бы заткнул, лишь бы не слышать этого воя. Наверное, он сидел так долго, если не заметил появления короля. Тот стоял, опираясь на трость, разглядывая выжженную землю и дом, просевший на одно крыло.
А тела успели убрать.
— Виттар, твоя жена скоро совсем замерзнет. Да и доктор хотел бы на нее взглянуть… не только на нее.
Стальной Король смотрел на Одена.
— Второй час уже…
Тора и вправду дрожала. Виттар в тщетной попытке хоть как-то согреть ее набросил на плечи грязный фрак, только потом заметив, что ему протягивают плед.
Плед — это хорошо.
А крытый экипаж — еще лучше.
Для нее во всяком случае.
— И никого не подпускает, — задумчиво произнес король, когда Виттар вернулся. Он прав: такие разговоры следовало вести без свидетелей.
— Зачем? Я же все отменил… я точно знаю, что отменил все.
— Спонтанные решения редко бывают разумными.
Пальцы короля змеей обвивала орденская лента.
— Он здоров. И свободен. А это… пройдет. Со временем.
Вой нарастал. На голос Одена слетались тучи, небо темнело, крошилось, сыпало дождь, укладывало пепел.
— Этого он не простит.
— Виттар, — король протянул ленту и вложил в ладонь желтую звезду ордена.— Ты ведь понимаешь, что интересы короны стоят выше желаний. Его. Твоих. Моих собственных. Я осознаю, что вряд ли ты и дальше будешь называть меня другом, но…
— Я останусь верен тебе.
Короне.
Предвечной жиле.
Землям камня и железа.
Что еще ему остается? Разве что оглохнуть.
— Потом, — король вытер лицо влажной ладонью, — когда твой брат вернет себе способность мыслить здраво…
Если вернет.
— …он примет земли Лунного Железа.
И ту девочку-бастарда в жены. Король сплетет родовые жилы, восстанавливая разорванный рисунок. Земля. Род. И жена достойной крови.
— Он примет их родовую жилу. И право заложить основу нового Великого дома.
Почему и когда это перестало казаться наградой?
— Территории за Перевалом обширны. И места хватит для многих жил… и многих родов, которые слишком честолюбивы, чтобы мыслить здраво. Мне нужен будет кто-то, способный удержать их на привязи. Сильный. И, безусловно, верный.
— Ты хочешь сделать его наместником?
— Вице-королем.
Лента ластилась к пальцам.
— Ты видишь, что я болен. Но даже ты не знаешь, насколько я болен. Я могу прожить десятки лет, а могу не дотянуть до конца зимы. Я женюсь. Если повезет, наследник появится в срок и будет жизнеспособен. Но даже тогда моя смерть многим развяжет руки. — Король потер раскрытой ладонью грудь. Его дыхание стало сиплым. — Нельзя допустить новой войны.
Виттар отметил нездоровый желтоватый оттенок кожи. Восковой ее блеск. И россыпь алых пятен, которые пытаются прикрыть пышной пеной воротника. Сосуды на шее вздулись, готовые лопнуть от малейшего усилия. Даже руки выглядели иначе: кисти набрякли, а пальцы потяжелели, приобрели неестественную пухлость.
— Твой брат — щит, за которым я могу укрыть своего ребенка… если он будет.
Сила. Честь. Верность. Редкое сочетание.
И король прав: Оден не воспользуется ситуацией. Идеальный щит.
Защитник.
— А если нет… — Его величество рассеянно коснулся ленты. — Он слишком прямолинеен, чтобы стать хорошим королем, но… достаточно силен, чтобы удержать трон и не допустить войны.
Женщина в обмен на корону. Сколькие согласились бы, не раздумывая?
Вот только Одену корона не нужна. И, наверное, Виттар все же научился слушать, жаль, что поздно.
— Мне хотелось, чтобы ты понял, почему я поступил так, как поступил. — Король оперся на трость, с трудом удерживая равновесие. — Мне жаль, что пришлось причинить боль тебе и твоему брату, но…
— Интересы короны превыше всего.
— Да.
Забравшись в экипаж, Виттар прижал к щекам теплые ладошки жены.
— Тебе плохо? — В ее глазах была такая нежность, что Виттару самому захотелось взвыть.
— Плохо. Я снова предал собственного брата.
Глава 40
Правила высокой игры
В пробоины окон смотрелась луна. Тянуло прохладой, но хотя бы дождь унялся, оставив на подоконниках грязные лужи.
Дом жил. Огромная трещина разрезала его на две половины, смяв одну так, что лишь лангеты металлических подпорок удерживали ее от падения. Левое же крыло осталось почти нетронутым.
Пригодным для жизни.
Вот только стекла все равно вылетели…
Виттар стоит у окна, упираясь ладонями в подоконник, а лбом — в искореженную раму, словно боится, что без этой опоры упадет. Глаза его закрыты. Губы шевелятся, но Тора не слышит ни звука.
Ей страшно.
За себя. И за него. Но за него — больше.
Она ждала, уговаривая себя, что не следует мешать ему, но ожидание затягивалось, а его боль не ослабевала. И Тора решилась.
Это ведь несложно: подойти и обнять, прижаться щекой к холодной спине. И слова не нужны, Виттар просто поймет, что она рядом.
— Завтра я отправлю тебя домой, — сказал он, покачнувшись.
Разжал руки, поднял ладони к глазам. Что он надеялся увидеть?
— Нет. Я… я останусь с тобой.
Сказала и замерла.
Ослушание вызывает гнев, но Виттар слишком устал, чтобы злиться. Он повернулся к ней лицом и, приподняв подбородок, долго, пристально всматривался в глаза.
— Почему?
У Торы нет ответа. Есть лишь ощущение, что ее место здесь, рядом с ним.
— Я не хочу, чтобы тебе было больно.
Вот только вряд ли она способна хоть что-то исправить.
Его рубашка пропиталась потом и дымом, рукава продраны, а манжеты — вовсе в крови. Брюки грязны и измяты. На щеке пятно сажи…
Виттар забыл о том, что следовало бы переодеться. И вовсе, казалось, растерялся.
Тогда, выбравшись из экипажа, он просто стоял и смотрел на сад, на пепел и песок, на черные подпалины в траве, на белые простыни, которыми укрывали тела. На экипажи, куда эти тела сгружали. На людей — их было много и все чужие.
На покосившийся дом, который грозил упасть, но не падал, позволяя поставить подпорки.
Смотрел. Но видел ли хоть что-нибудь?
Крайт, сунувшийся с вопросами, отступил, отвернулся и покраснел. Ему было стыдно видеть райгрэ слабым. А хуже всего то, что свидетелем этой слабости стал не только он. И Тора решилась.
— Пойдем. — Она взяла мужа за руку. — Тебе надо взглянуть на дом.
А ей надо увести Виттара подальше от всех.
И он все-таки очнулся.
— Я… скоро, золотце. — Виттар поправил съехавший плед и повторил: — Я скоро…
Он оставил Тору на дорожке, укрытой пеплом.
Выжженный мир.
Серое небо.
Морось. И капли воды на шерсти пледа. Пить хотелось ужасно. И ноги замерзли: Тора вдруг поняла, что стоит босиком. И в грязной сорочке, которой под пледом не видно. Волосы растрепаны, а на лице — царапина. Доктор обещал, что шрама не останется, но сейчас Тора остро ощущала эту рану, не как источник боли, скорее уж как метку. Она трогала и трогала царапину, уговаривая себя, что уже завтра та исчезнет. Да к тому же это пустяк.
И когда дождь усилился, Тора отправилась на поиски. Она знала, где искать мужа: он стоял у уцелевшего флагштока, с которого грязной тряпкой свисало знамя.
Два десятка шагов отделяли Виттара от золотого пса.
Слишком мало, чтобы тот был спокоен.
— Он меня не узнал, — пожаловался Виттар.
Звук его голоса заставил пса подняться.
Жуткий.
Вода стекает по золотой чешуе. Вздыбились иглы вдоль хребта. И когти пробили травяной покров. Пес раскачивается, и змея хвоста мелькает то слева, то справа, оставляя глубокие следы на земле.
Он пока не рычит — воет.
Зовет.
И скалится, не спуская с Виттара глаз.
— Я сказал, что хочу помочь. Ее надо перенести, но…
Пес стоял над грудой красного тряпья, заслоняя и от дождя, и от всех, кому случалось подойти слишком близко.
Не тряпья — куколка-невеста лежала на земле.
— А он меня не узнал. Едва не бросился… и бросится ведь. — Эта мысль, казалось, была слишком нелепа, чтобы Виттар ее принял.
— Оставь его. — Тора опять не находила в себе сил отвести взгляд.
Красное платье… белое кружево… волосы светлые… а лица не видно. Если подойти ближе… ближе не подпустят.
Пес, уверившись, что граница не будет нарушена, замер.
— Дай ему отойти, — попросила Тора. Рука Виттара была мокрой и холодной. Девушка боялась, что он оттолкнет ее или ударит, велит убираться, не лезть куда не просят. — Он знает, что делает.
В светлых глазах пса не было и тени безумия.
Виттар позволил себя увести.
И уже в доме, в комнате, которая показалась Торе достаточно целой, чтобы провести в ней остаток вечера и ночь, вновь потерялся. Встал у окна, закрыл глаза и стоял, слушая надрывный громкий вой.
Торе пришлось самой заняться домом.
Как ни странно, ее слушали. Подчинялись.
И только Крайт осмелился задать вопрос:
— Что будет дальше?
Тора честно ответила:
— Не знаю.
Ночь бы пережить. Долгую. Темную. Она пришла вслед за дождем и осталась.
А Виттар словно и не заметил возвращения жены. Наверное, заблудись она в темноте, исчезни навсегда, он спохватился бы не сразу. Но обиды не было, только жалость, и странно было жалеть того, кто еще недавно казался неуязвимым.
И только коснувшись его, Тора пожалела, что так долго медлила.
— Присядь. Пожалуйста.
Он послушно опустился на кровать.
В кувшине оставалась еще вода, пусть и холодная. И полотенце было почти чистым. Намочив его край, Тора провела по лбу, щеке, стирая то самое пятно, коснулась подбородка и губ, которые Виттар облизал.
— Хочешь пить?
Он посмотрел так, словно не понимал, о чем Тора спрашивает, но кубок взял, как ребенок, обеими руками. И пил нервными мелкими глотками.
— Надо снять это, — мягко сказала Тора, когда Виттар попытался оттолкнуть ее руку. — Я тебе принесу другую одежду…
…если ее получится найти.
Расстегнуть пуговицы, стащить жилет и рубашку. У туфель шнурки запутались, и Виттар, мягко отстранив Тору, просто разрывает их. Туфли отправляются в угол. Туда же — мятые брюки. А он, вновь сделавшись беспомощным, протягивает ладони, испачканные не то грязью, не то кровью: в темноте сложно различить. И Тора отмывает их.
— Ложись, — просит она, и Виттар подчиняется, падает на спину и смотрит в потолок, прямо, не моргая, как смотрел в черноту ночи.
Нырнув под одеяло, Тора устраивается на плече и просит:
— Поговори со мной. Пожалуйста.
Сперва ей кажется, что он не слышит, но нет, муж поворачивается на бок и, неловко обняв, шепчет:
— Ты ведь останешься со мной?
— Останусь.
— Конечно, останешься. — У него горячий лоб, и сам он дрожит, но не от холода, скорее от лихорадки. — Я тебя не отпущу. Не отдам. — Губы сухие и облизывает часто. — Если даже захочешь уйти, все равно не отпущу…
— Не захочу.
— Ты просто не знаешь… ты ничего не знаешь. А узнаешь — будешь меня презирать. Я сам себя презираю.
— Это из-за… Одена?
Кивнул.
— Слышишь?
Нельзя не услышать. Его голос проникал сквозь дождь, когда тот еще шел, и сквозь выбитые окна, расщепленные двери, сквозь стены, и, кажется, камни дома отзывались на вой.
— Я запретил ее трогать… думал, этого хватит. Ошибся. Не учел интересы короны… в прошлый раз мне тоже говорили про интересы короны. И про то, что риск минимален. Я ушел из разведки. Мне позволили…
Он выдохнул и, притянув жену к себе, обнял ее.
Ребра хрустнули.
— Я знал, что никогда не сравняюсь с Оденом. Он лучше. Всегда и во всем. Я не завидовал, скорее гордился. И в разведку пошел, чтобы… чтобы не сравнивали. У него свой путь. У меня — свой… Он отговаривал. Там много грязи… и вправду много, но кто-то должен и с грязью работать. У меня получалось. Наверное, если бы я остался тогда, то возглавил бы… Король предлагал, только я не хотел возвращаться.
Тора лежала очень и очень тихо, боясь неосторожным движением, вздохом оборвать этот рассказ.
— Та моя жизнь… нечем особо гордится. Но и стыда не было. Я знал, чего ради служу. Интересы короны… из-за них Оден застрял на границе. А твои родители — на побережье. Твой отец чувствовал неладное, но его успокоили. Войны не будет… Альвы стягивали войска, а мы делали вид, будто верим, что войны не будет.
