Зажмурившись, Тора сжала кулачки.
Интересы короны?
И отец хотел уехать?
У него получилось бы… он бы вернулся домой и остался жив. И мама тоже.
И Торе не пришлось бы выбирать.
Не было бы той страшной ночи… многих ночей, которые ее изменили… Макэйо… Королевы… Хильды… и Виттара тоже.
— Это так просто — строить планы… схемы… на бумаге. Или в голове. Разницы особой нет, главное, не задумываться о тех, кто… потенциальные потери. Есть такое выражение. Я не задумывался. Напротив, было интересно. Азарт… игра… как шахматы… я когда-то их любил. Одну партию так и бросил незаконченной… презираешь?
Тора бы хотела.
Презирать. Или ненавидеть. Или найти в себе силы ударить его, а лучше бы убить, сейчас он бы позволил, но… что от этого изменится?
Война уже случилась. Виттар ее развязал?
Стальной Король?
Или королева Мэб?
Альвы? Псы? Люди? Почему вдруг все разом обезумели?
— Я опомнился, когда Оден пропал… Я как будто вдруг выпал из игры. Или, наоборот, в игре оказался. Растерялся, как щенок. Он ведь должен был отступить… по плану. По схеме. По логике… по приказу. А Оден остался… и все пошло не так.
Виттар все же позволил Торе отстраниться. Наверное, вовсе выпустил бы. И, несмотря на все уверения, не стал бы задерживать, появись у нее желание уйти.
Желания не было.
Дотянувшись, Тора погладила мужа по щеке.
— Гримхольд он бы простил… или попытался бы понять. — Виттар перехватил пальцы и прижал к губам. — А сегодня… сегодня все повторилось. Или раньше? Когда я опять взялся планы строить… решать за кого-то. За Одена.
— Потому что она — альва?
— Полукровка… вымесок… и просто ему не подходит.
— А я… я тебе подхожу?
Ладонь Виттара легла на затылок, широкая, с сильными пальцами. Спустится чуть ниже. Пальцы сдавят шею. Или горло.
Убьют.
Гладят нежно, осторожно, словно Виттар догадывается об этих ее мыслях. И Тора, сглотнув, продолжила: ей нужно знать.
— Ты ведь тогда сказал, что… не можешь на мне жениться. Но тебя заставили, потому что будет ребенок. И я просто хочу знать, что со мной станет, когда он родится? Ты меня отошлешь или…
Большой палец замер под горлом.
— …или со мной тоже что-нибудь случится?
Сложно смотреть ему в глаза, особенно когда эти глаза темнеют.
— Если с тобой что-нибудь случится, — очень спокойно ответил Виттар, — я сойду с ума. Не так, как Оден… я убивать начну. Я ведь почти начал. К самой грани подошел… тогда, в лесу. А все, что я наговорил, забудь. Откуда я мог знать, насколько ты мне нужна?
И Тора, подумав, согласилась.
Ее муж так и не заснул. А когда небо стало бледно-серым, волглым, поднялся.
— Отдыхай, — сказал он, когда Тора открыла глаза. — Я… просто посмотрю, как Оден.
Вой-плач по-прежнему тревожил воздух.
И Тора знала: золотой пес не подпустит Виттара. Сегодня. Завтра… целую вечность, которую следовало прервать. Дождавшись, когда муж уйдет, Тора выбралась из кровати. Быстро оделась и тенью выскользнула в коридор.
Предрассветный час принес туманы.
И росу.
Холод.
Пес лежал на прежнем месте и, задрав голову, выл. Он был огромен, раза в полтора крупнее Виттара. Тора разглядывала мощные лапы с полукружьями чудовищных когтей. Золотую чешую. Четырехгранные острые иглы, что вздыбились вдоль хребта.
— Я… — она заставила себя сделать шаг, — принесла одеяло. Здесь очень холодно…
Повернувшись к ней, пес оскалился.
— Она ведь жива, верно?
Тора отражалась в белых его глазах.
— И ты хочешь, чтобы она жила…
Еще шаг.
— Но она замерзнет… ты не чувствуешь, насколько холодно…
Утробное ворчание было ответом.
— Ты не подпускаешь других, потому что не доверяешь. Думаешь, что они хотят ее… убить.
И на два шага ближе.
— Если бы ты позволил Виттару…
От рыка Тора оглохла. А пес вскочил…
— Стой! Я ухожу. Вот. — Она осторожно наклонилась, хотя сердце колотилось, как безумное. — Это просто одеяло… Если не хочешь им пользоваться, хотя бы в дом ее перенеси. Там теплее.
Она попятилась, не спуская с пса взгляда. А он смотрел на нее…
Когда Тора достигла дорожки, на которой еще оставались размокшие бутоны вчерашних роз, очертания пса поплыли. Даже в пограничном обличье он был чудовищем.
Но жену свою нес бережно.
Он вошел в дом и в комнату, первую, которая попалась по пути. Гостиная. Но есть диван, достаточно большой, чтобы уложить девушку. И сама комната почти не пострадала.
— Платье следует снять, оно промокло…
Острые когти разрезали алую ткань.
— И растереть…
Тора принесла полотенца.
Одеяла.
И воду, которую пришлось отпить, показывая, что в ней нет отравы. Она предложила сварить бульон, но пес, вновь одевшийся в золотую броню, покачал головой.
А после отвернулся от Торы, словно ее не было, и завыл.
— Не знаю, — за дверью Тору перехватил Виттар, — выпороть тебя или расцеловать. Он мог тебя убить, понимаешь? Нечаянно… взять и…
Она сама поцеловала мужа.
Возможно, девушка выживет, и тогда у Виттара появится шанс объясниться с братом. Ради этого стоило рискнуть.
— Золотце ты мое…
Что ж, Тора согласна. И еще ей нравится, когда ее на руках носят.
Я шла… протяжный собачий вой летел следом.
Мучил.
Умолял вернуться.
Но я шла. Упрямо. По узкой тропе, поросшей вереском. Было в нем что-то неправильное. Остановившись, я коснулась лиловых цветов. А они рассыпались. Родник, скользнувший было в ладони, вдруг отпрянул. Вода не была ни холодной, ни теплой, да и вовсе была ли она водой?
На ладонях осталась пыль.
— Здесь все ненадежно, — раздался знакомый голос.
Передо мной на тропе встала Мать-жрица.
Белое платье. Красная кровь. И нож в руке.
— Не бойся, я лишь хочу вернуть его. — Она и вправду протянула нож рукоятью вперед. — Возьми.
Отступаю. Пячусь, не спуская с нее взгляда.
— Эйо, Эйо… упрямая ты девочка. Снова бежишь? Куда? Оглянись.
Больше нет тропы, только вересковое море, по которому расползается белый, рыхлый туман.
— Я…
…я слышу собаку.
— Забудь о ней. Скоро она замолчит…
Наверное.
Но сейчас я все еще слышу эту растреклятую собаку. Ей так плохо…
— А разве тебе хорошо?
Здесь? Не знаю.
Ни холодно. Ни жарко.
Я как та вода, которая пыль. И смотрю на собственные руки, пытаясь поймать тот миг, когда они решат рассыпаться. Но ничего не происходит.
Только собака воет… пусть бы замолчала, мне стало бы легче.
Он ведь остался там.
А я — здесь.
И Перевала на сей раз не будет. Надо смириться. Сделать шаг… а потом еще один… и много-много шагов по вересковому полю, залитому туманами. Они подбираются ближе ко мне, не то ластятся, не то оплетают белесой творожистой сетью.
Шепчут, что я сама сделала выбор.
Сделала.
Отдала все, что имела. И жалеть не жалею.
Разве что самую малость — о потерянных днях, когда мы были рядом, но не вместе. О несказанных словах. И прикосновениях, которых больше не будет.
Собака воет.
И голос ее зовет вернуться. Он будто ближе стал… показалось? Нет.
Вот же… бестолочь.
Ему нельзя сюда. Я отступаю. Сначала нерешительно, и каждый шаг, который приближает меня к невидимому псу, лишает сил. Это место не желает отпускать меня. Но я не собираюсь слушать место.
— Зачем возвращаться, Эйо? — Мать-жрица не пытается меня остановить. Она просто идет следом. Вереск громко хрустит под ее ногами, будто не стебли травяные — кости ломаются. — Кого ради?
Пес плакал.
— Ты ушла из храма, испугавшись боли, но разве ее в твоей жизни стало меньше? Вспомни…
Помню.
Прятки на крышах и чужой враждебный город, где каждый человек виделся мне предателем.
Ворота и дорогу за ними, призрак свободы. И голод, отупляющий, выматывающий. Дожди и грязь… первые заморозки и белые пальцы. Подводы. Костры. Я пробиралась ближе.
— А они тебя прогоняли. Люди трусливы, верно? Сколько раз в тебя швыряли камнями?
Случалось и такое. Камни — не самое страшное, что встречалось на дорогах войны.
— Тебе приходилось обирать мертвецов… воровать…
Творожистый туман был влажен. Он оседал на ткани, пропитывая ее, делая тяжелой. Особенно шлейф. Волочившийся хвостом, он сделался неподъемен и прочно осел на острых копьях вереска.
— Тебе лгали. Тебя использовали. Пытались убить.
— Нож!
Рукоять была в крови жрицы, но меня волновало не это. Лезвие застряло в ткани.
— Так зачем ты бежишь, Эйо? Кто тебя ждет?
— Брат.
— Неужели? Разве он не обещал, что защитит тебя? Но чего стоило это слово?
Я режу, пилю, и металл со скрежетом раздирает шелк. Тяжело. Но если не справлюсь, останусь здесь навсегда.
— Король приказал и… — туман отступает перед Матерью-жрицей, — и он отдал тебя. И отдаст снова, Эйо. Ты больше не нужна. Не женой. Любовницей — возможно. Игрушкой. Твой брат сам подыщет нужные слова, уговорит…
Отбросив нож, я цепляюсь за края разреза и рву шелк.
— Неправда. Брокк любит меня.
И любил всегда.
— Ты так уверена? — Мать-жрица облизывает узкие губы.
— Уверена.
Я ведь только сейчас поняла, что его бросили. Отец умер. А мать ушла, предпочла новую семью. Дед… дед был ворчливым и упрямым, наверняка требовательным. И Брокку вряд ли приходилось легко.
Он мог бы возненавидеть меня.
А вместо этого полюбил.
Он искал там, за Перевалом. И когда нашел, прятал в доме, хотя думал, что разведка идет по пятам. Или не думал о разведке вовсе.
Он сохранил ту мою детскую комнату. И создал новую, такую, которая понравилась бы мне, с большими окнами и подоконниками, на которых хватило места гиацинтом.
Он сделал для меня дракона.
— Но пойдет ли против воли короля? — Мать-жрица протягивает туману руки, позволяя целовать длинные мертвые пальцы.
— Не пойдет. Я не позволю.
Долги рода надо отдавать.
— Это очень благородно, маленькая Эйо… но надолго ли хватит твоего благородства? Одно дело — принять решение, и совсем другое — исполнять его… изо дня в день… ты готова?
Ей-то какое дело?
Еще надеется отговорить меня? Не выйдет. Иду. Сквозь туман, который становится вязким, плотным. Сквозь шепот, который стоит в ушах, заглушая голос пса.
Он все-таки приближается… идет навстречу.
— У меня есть Оден.
— Неужели…
Туман съедает обрывки ткани. И я, споткнувшись в сотый, наверное, раз, снимаю туфли, бросаю их туману, как кость собаке… той самой собаке, которая воет, умоляя вернуться.
— Сколько раз он ранил тебя? Его обещания — чего они стоят, Эйо?
Вереск ранит.
Здесь нет боли, но я чувствую, как стальные стебли режут ноги. И туман норовит зализать эти раны. Он мягок и нежен. Стоит ли бежать?
Бегу.
— Снова и снова… — Туман говорит со мной голосом Матери-жрицы. — Ты отдала ему все.
Это был мой выбор. А теперь я хочу вернуться.
Мы столько всего не успели… Неважно, что ждет впереди, но я хочу жить.
Вой перешел в скулеж.
И где-то рядом, совсем рядом… ближе, чем был еще мгновение тому назад.
Эта собака бестолковая следом идет, и не отступит.
— Ты больше не нужна там.
Нужна. Иначе меня бы отпустили.
— Остановись, глупая девочка! Разве тебе мало было боли?
Боль?
Я буду помнить о ней, но… не только о ней.
Еще о солнце, которое пробивается сквозь полог листвы. И о запахе хвои. О весне с ее первыми дождями. О грозах и молниях.
О родниках.
О настоящем, живом вереске, запах которого дурманит. Пчелах… жаворонке, гадюке и что там еще было? О травинке, щекочущей нос. О светлых, почти бесцветных глазах, которые научились видеть.
Обо всем, что было, и еще о том, что могло бы быть.
А боль… не такая высокая цена.
Я бегу по колючему вереску, по камням и туману, боясь одного: не успеть.
Остаться?
Нет. Я не могу бросить своего пса. Он не заслужил такого. И когда туман вдруг рвется, я падаю… падать больно, особенно спиной. И вдох сделать получается не сразу. Воздух горячий, жаркий, но я дышу. Снова. Дышу и любуюсь чудовищным зверем, что склонился надо мной. Погладила бы, если б смогла руку поднять.
Холодный нос упирается в щеку.
— Оден…
Хрипит. Сипит. Голос сорвал, бестолочь этакая… и смотрит так, что я все-таки реву… не надо слезы слизывать.
Они от счастья.
Королевские весы
Вернуться просто.
Остаться — куда сложнее.
Я спала. И снова спала… и все время, кажется, спала, просыпаясь лишь для того, чтобы поесть. И всякий раз рядом был Оден. Иногда — Брокк, но и тогда Оден держался поблизости. Он выходил за дверь, но дверь оставалась приоткрытой, и я чувствовала болезненное нервное внимание.
— Он просто за тебя боится, — сказал мой брат на ухо и добавил: — Скоро мы уедем.
Куда? И зачем?
— Домой. Остальное он сам тебе скажет. — Брат больше не носил перчатку, не то перестал стыдиться своего нечаянного уродства, не то просто забывал. — Его уже дважды приглашали к королю. Третьего отказа тот не примет.
Какого отказа?
Брокк отводит взгляд. Он знает ответ, но тот ему не по вкусу.
— Вы теперь не равны.
Мы никогда не были равны, но… на моей руке, лежащей поверх одеяла, бессильной, больше нет стального браслета. Стоит ли искать иную причину его исчезновения помимо очевидной?
— Вы поговорите, — Брокк касается запястья, будто пытаясь утешить, — а потом ты примешь решение.
То, о котором упоминала Мать-жрица?
Я его уже приняла.
Но ответить не успеваю, вновь проваливаюсь в вязкий сон. Но даже сквозь него ощущаю близость Одена. Он бродит по комнате, останавливается у окна. Шторы всегда задернуты плотно, они не хотят, чтобы мне мешал дневной свет. Иногда Оден присаживается в кресло, но и эта неподвижность не имеет ничего общего с отдыхом.
Он зол.
И почти на грани, пусть и сдерживает себя.
— Эйо… — Его голос еще сохранил хрипотцу. А первое время Оден вовсе не мог разговаривать. И выглядел так, будто и вправду туда спускался… или так оно и было?
Лучше не думать.
— Эйо… — Он ложится рядом и обнимает, гладит шею, плечи, волосы. — Эйо…
Оден повторяет мое имя, но вовсе не затем, чтобы я очнулась.
Ему просто нравится.
Мы больше не связаны ритуалом, но меж тем куда более несвободны друг от друга, нежели прежде. И я согреваюсь его теплом.
Однажды у меня получается проснуться совсем, но Оден шепчет:
— Ты спишь. И проспишь сегодня еще час… или два… Брокк будет рядом. Он уже приехал. Твоему брату я доверяю… в какой-то мере. Но то, что сейчас скажу, может быть опасно для вас обоих. Поэтому ты спишь.
Интересы короны?
И отец хотел уехать?
У него получилось бы… он бы вернулся домой и остался жив. И мама тоже.
И Торе не пришлось бы выбирать.
Не было бы той страшной ночи… многих ночей, которые ее изменили… Макэйо… Королевы… Хильды… и Виттара тоже.
— Это так просто — строить планы… схемы… на бумаге. Или в голове. Разницы особой нет, главное, не задумываться о тех, кто… потенциальные потери. Есть такое выражение. Я не задумывался. Напротив, было интересно. Азарт… игра… как шахматы… я когда-то их любил. Одну партию так и бросил незаконченной… презираешь?
Тора бы хотела.
Презирать. Или ненавидеть. Или найти в себе силы ударить его, а лучше бы убить, сейчас он бы позволил, но… что от этого изменится?
Война уже случилась. Виттар ее развязал?
Стальной Король?
Или королева Мэб?
Альвы? Псы? Люди? Почему вдруг все разом обезумели?
— Я опомнился, когда Оден пропал… Я как будто вдруг выпал из игры. Или, наоборот, в игре оказался. Растерялся, как щенок. Он ведь должен был отступить… по плану. По схеме. По логике… по приказу. А Оден остался… и все пошло не так.
Виттар все же позволил Торе отстраниться. Наверное, вовсе выпустил бы. И, несмотря на все уверения, не стал бы задерживать, появись у нее желание уйти.
Желания не было.
Дотянувшись, Тора погладила мужа по щеке.
— Гримхольд он бы простил… или попытался бы понять. — Виттар перехватил пальцы и прижал к губам. — А сегодня… сегодня все повторилось. Или раньше? Когда я опять взялся планы строить… решать за кого-то. За Одена.
— Потому что она — альва?
— Полукровка… вымесок… и просто ему не подходит.
— А я… я тебе подхожу?
Ладонь Виттара легла на затылок, широкая, с сильными пальцами. Спустится чуть ниже. Пальцы сдавят шею. Или горло.
Убьют.
Гладят нежно, осторожно, словно Виттар догадывается об этих ее мыслях. И Тора, сглотнув, продолжила: ей нужно знать.
— Ты ведь тогда сказал, что… не можешь на мне жениться. Но тебя заставили, потому что будет ребенок. И я просто хочу знать, что со мной станет, когда он родится? Ты меня отошлешь или…
Большой палец замер под горлом.
— …или со мной тоже что-нибудь случится?
Сложно смотреть ему в глаза, особенно когда эти глаза темнеют.
— Если с тобой что-нибудь случится, — очень спокойно ответил Виттар, — я сойду с ума. Не так, как Оден… я убивать начну. Я ведь почти начал. К самой грани подошел… тогда, в лесу. А все, что я наговорил, забудь. Откуда я мог знать, насколько ты мне нужна?
И Тора, подумав, согласилась.
Ее муж так и не заснул. А когда небо стало бледно-серым, волглым, поднялся.
— Отдыхай, — сказал он, когда Тора открыла глаза. — Я… просто посмотрю, как Оден.
Вой-плач по-прежнему тревожил воздух.
И Тора знала: золотой пес не подпустит Виттара. Сегодня. Завтра… целую вечность, которую следовало прервать. Дождавшись, когда муж уйдет, Тора выбралась из кровати. Быстро оделась и тенью выскользнула в коридор.
Предрассветный час принес туманы.
И росу.
Холод.
Пес лежал на прежнем месте и, задрав голову, выл. Он был огромен, раза в полтора крупнее Виттара. Тора разглядывала мощные лапы с полукружьями чудовищных когтей. Золотую чешую. Четырехгранные острые иглы, что вздыбились вдоль хребта.
— Я… — она заставила себя сделать шаг, — принесла одеяло. Здесь очень холодно…
Повернувшись к ней, пес оскалился.
— Она ведь жива, верно?
Тора отражалась в белых его глазах.
— И ты хочешь, чтобы она жила…
Еще шаг.
— Но она замерзнет… ты не чувствуешь, насколько холодно…
Утробное ворчание было ответом.
— Ты не подпускаешь других, потому что не доверяешь. Думаешь, что они хотят ее… убить.
И на два шага ближе.
— Если бы ты позволил Виттару…
От рыка Тора оглохла. А пес вскочил…
— Стой! Я ухожу. Вот. — Она осторожно наклонилась, хотя сердце колотилось, как безумное. — Это просто одеяло… Если не хочешь им пользоваться, хотя бы в дом ее перенеси. Там теплее.
Она попятилась, не спуская с пса взгляда. А он смотрел на нее…
Когда Тора достигла дорожки, на которой еще оставались размокшие бутоны вчерашних роз, очертания пса поплыли. Даже в пограничном обличье он был чудовищем.
Но жену свою нес бережно.
Он вошел в дом и в комнату, первую, которая попалась по пути. Гостиная. Но есть диван, достаточно большой, чтобы уложить девушку. И сама комната почти не пострадала.
— Платье следует снять, оно промокло…
Острые когти разрезали алую ткань.
— И растереть…
Тора принесла полотенца.
Одеяла.
И воду, которую пришлось отпить, показывая, что в ней нет отравы. Она предложила сварить бульон, но пес, вновь одевшийся в золотую броню, покачал головой.
А после отвернулся от Торы, словно ее не было, и завыл.
— Не знаю, — за дверью Тору перехватил Виттар, — выпороть тебя или расцеловать. Он мог тебя убить, понимаешь? Нечаянно… взять и…
Она сама поцеловала мужа.
Возможно, девушка выживет, и тогда у Виттара появится шанс объясниться с братом. Ради этого стоило рискнуть.
— Золотце ты мое…
Что ж, Тора согласна. И еще ей нравится, когда ее на руках носят.
Я шла… протяжный собачий вой летел следом.
Мучил.
Умолял вернуться.
Но я шла. Упрямо. По узкой тропе, поросшей вереском. Было в нем что-то неправильное. Остановившись, я коснулась лиловых цветов. А они рассыпались. Родник, скользнувший было в ладони, вдруг отпрянул. Вода не была ни холодной, ни теплой, да и вовсе была ли она водой?
На ладонях осталась пыль.
— Здесь все ненадежно, — раздался знакомый голос.
Передо мной на тропе встала Мать-жрица.
Белое платье. Красная кровь. И нож в руке.
— Не бойся, я лишь хочу вернуть его. — Она и вправду протянула нож рукоятью вперед. — Возьми.
Отступаю. Пячусь, не спуская с нее взгляда.
— Эйо, Эйо… упрямая ты девочка. Снова бежишь? Куда? Оглянись.
Больше нет тропы, только вересковое море, по которому расползается белый, рыхлый туман.
— Я…
…я слышу собаку.
— Забудь о ней. Скоро она замолчит…
Наверное.
Но сейчас я все еще слышу эту растреклятую собаку. Ей так плохо…
— А разве тебе хорошо?
Здесь? Не знаю.
Ни холодно. Ни жарко.
Я как та вода, которая пыль. И смотрю на собственные руки, пытаясь поймать тот миг, когда они решат рассыпаться. Но ничего не происходит.
Только собака воет… пусть бы замолчала, мне стало бы легче.
Он ведь остался там.
А я — здесь.
И Перевала на сей раз не будет. Надо смириться. Сделать шаг… а потом еще один… и много-много шагов по вересковому полю, залитому туманами. Они подбираются ближе ко мне, не то ластятся, не то оплетают белесой творожистой сетью.
Шепчут, что я сама сделала выбор.
Сделала.
Отдала все, что имела. И жалеть не жалею.
Разве что самую малость — о потерянных днях, когда мы были рядом, но не вместе. О несказанных словах. И прикосновениях, которых больше не будет.
Собака воет.
И голос ее зовет вернуться. Он будто ближе стал… показалось? Нет.
Вот же… бестолочь.
Ему нельзя сюда. Я отступаю. Сначала нерешительно, и каждый шаг, который приближает меня к невидимому псу, лишает сил. Это место не желает отпускать меня. Но я не собираюсь слушать место.
— Зачем возвращаться, Эйо? — Мать-жрица не пытается меня остановить. Она просто идет следом. Вереск громко хрустит под ее ногами, будто не стебли травяные — кости ломаются. — Кого ради?
Пес плакал.
— Ты ушла из храма, испугавшись боли, но разве ее в твоей жизни стало меньше? Вспомни…
Помню.
Прятки на крышах и чужой враждебный город, где каждый человек виделся мне предателем.
Ворота и дорогу за ними, призрак свободы. И голод, отупляющий, выматывающий. Дожди и грязь… первые заморозки и белые пальцы. Подводы. Костры. Я пробиралась ближе.
— А они тебя прогоняли. Люди трусливы, верно? Сколько раз в тебя швыряли камнями?
Случалось и такое. Камни — не самое страшное, что встречалось на дорогах войны.
— Тебе приходилось обирать мертвецов… воровать…
Творожистый туман был влажен. Он оседал на ткани, пропитывая ее, делая тяжелой. Особенно шлейф. Волочившийся хвостом, он сделался неподъемен и прочно осел на острых копьях вереска.
— Тебе лгали. Тебя использовали. Пытались убить.
— Нож!
Рукоять была в крови жрицы, но меня волновало не это. Лезвие застряло в ткани.
— Так зачем ты бежишь, Эйо? Кто тебя ждет?
— Брат.
— Неужели? Разве он не обещал, что защитит тебя? Но чего стоило это слово?
Я режу, пилю, и металл со скрежетом раздирает шелк. Тяжело. Но если не справлюсь, останусь здесь навсегда.
— Король приказал и… — туман отступает перед Матерью-жрицей, — и он отдал тебя. И отдаст снова, Эйо. Ты больше не нужна. Не женой. Любовницей — возможно. Игрушкой. Твой брат сам подыщет нужные слова, уговорит…
Отбросив нож, я цепляюсь за края разреза и рву шелк.
— Неправда. Брокк любит меня.
И любил всегда.
— Ты так уверена? — Мать-жрица облизывает узкие губы.
— Уверена.
Я ведь только сейчас поняла, что его бросили. Отец умер. А мать ушла, предпочла новую семью. Дед… дед был ворчливым и упрямым, наверняка требовательным. И Брокку вряд ли приходилось легко.
Он мог бы возненавидеть меня.
А вместо этого полюбил.
Он искал там, за Перевалом. И когда нашел, прятал в доме, хотя думал, что разведка идет по пятам. Или не думал о разведке вовсе.
Он сохранил ту мою детскую комнату. И создал новую, такую, которая понравилась бы мне, с большими окнами и подоконниками, на которых хватило места гиацинтом.
Он сделал для меня дракона.
— Но пойдет ли против воли короля? — Мать-жрица протягивает туману руки, позволяя целовать длинные мертвые пальцы.
— Не пойдет. Я не позволю.
Долги рода надо отдавать.
— Это очень благородно, маленькая Эйо… но надолго ли хватит твоего благородства? Одно дело — принять решение, и совсем другое — исполнять его… изо дня в день… ты готова?
Ей-то какое дело?
Еще надеется отговорить меня? Не выйдет. Иду. Сквозь туман, который становится вязким, плотным. Сквозь шепот, который стоит в ушах, заглушая голос пса.
Он все-таки приближается… идет навстречу.
— У меня есть Оден.
— Неужели…
Туман съедает обрывки ткани. И я, споткнувшись в сотый, наверное, раз, снимаю туфли, бросаю их туману, как кость собаке… той самой собаке, которая воет, умоляя вернуться.
— Сколько раз он ранил тебя? Его обещания — чего они стоят, Эйо?
Вереск ранит.
Здесь нет боли, но я чувствую, как стальные стебли режут ноги. И туман норовит зализать эти раны. Он мягок и нежен. Стоит ли бежать?
Бегу.
— Снова и снова… — Туман говорит со мной голосом Матери-жрицы. — Ты отдала ему все.
Это был мой выбор. А теперь я хочу вернуться.
Мы столько всего не успели… Неважно, что ждет впереди, но я хочу жить.
Вой перешел в скулеж.
И где-то рядом, совсем рядом… ближе, чем был еще мгновение тому назад.
Эта собака бестолковая следом идет, и не отступит.
— Ты больше не нужна там.
Нужна. Иначе меня бы отпустили.
— Остановись, глупая девочка! Разве тебе мало было боли?
Боль?
Я буду помнить о ней, но… не только о ней.
Еще о солнце, которое пробивается сквозь полог листвы. И о запахе хвои. О весне с ее первыми дождями. О грозах и молниях.
О родниках.
О настоящем, живом вереске, запах которого дурманит. Пчелах… жаворонке, гадюке и что там еще было? О травинке, щекочущей нос. О светлых, почти бесцветных глазах, которые научились видеть.
Обо всем, что было, и еще о том, что могло бы быть.
А боль… не такая высокая цена.
Я бегу по колючему вереску, по камням и туману, боясь одного: не успеть.
Остаться?
Нет. Я не могу бросить своего пса. Он не заслужил такого. И когда туман вдруг рвется, я падаю… падать больно, особенно спиной. И вдох сделать получается не сразу. Воздух горячий, жаркий, но я дышу. Снова. Дышу и любуюсь чудовищным зверем, что склонился надо мной. Погладила бы, если б смогла руку поднять.
Холодный нос упирается в щеку.
— Оден…
Хрипит. Сипит. Голос сорвал, бестолочь этакая… и смотрит так, что я все-таки реву… не надо слезы слизывать.
Они от счастья.
Глава 41
Королевские весы
Вернуться просто.
Остаться — куда сложнее.
Я спала. И снова спала… и все время, кажется, спала, просыпаясь лишь для того, чтобы поесть. И всякий раз рядом был Оден. Иногда — Брокк, но и тогда Оден держался поблизости. Он выходил за дверь, но дверь оставалась приоткрытой, и я чувствовала болезненное нервное внимание.
— Он просто за тебя боится, — сказал мой брат на ухо и добавил: — Скоро мы уедем.
Куда? И зачем?
— Домой. Остальное он сам тебе скажет. — Брат больше не носил перчатку, не то перестал стыдиться своего нечаянного уродства, не то просто забывал. — Его уже дважды приглашали к королю. Третьего отказа тот не примет.
Какого отказа?
Брокк отводит взгляд. Он знает ответ, но тот ему не по вкусу.
— Вы теперь не равны.
Мы никогда не были равны, но… на моей руке, лежащей поверх одеяла, бессильной, больше нет стального браслета. Стоит ли искать иную причину его исчезновения помимо очевидной?
— Вы поговорите, — Брокк касается запястья, будто пытаясь утешить, — а потом ты примешь решение.
То, о котором упоминала Мать-жрица?
Я его уже приняла.
Но ответить не успеваю, вновь проваливаюсь в вязкий сон. Но даже сквозь него ощущаю близость Одена. Он бродит по комнате, останавливается у окна. Шторы всегда задернуты плотно, они не хотят, чтобы мне мешал дневной свет. Иногда Оден присаживается в кресло, но и эта неподвижность не имеет ничего общего с отдыхом.
Он зол.
И почти на грани, пусть и сдерживает себя.
— Эйо… — Его голос еще сохранил хрипотцу. А первое время Оден вовсе не мог разговаривать. И выглядел так, будто и вправду туда спускался… или так оно и было?
Лучше не думать.
— Эйо… — Он ложится рядом и обнимает, гладит шею, плечи, волосы. — Эйо…
Оден повторяет мое имя, но вовсе не затем, чтобы я очнулась.
Ему просто нравится.
Мы больше не связаны ритуалом, но меж тем куда более несвободны друг от друга, нежели прежде. И я согреваюсь его теплом.
Однажды у меня получается проснуться совсем, но Оден шепчет:
— Ты спишь. И проспишь сегодня еще час… или два… Брокк будет рядом. Он уже приехал. Твоему брату я доверяю… в какой-то мере. Но то, что сейчас скажу, может быть опасно для вас обоих. Поэтому ты спишь.
