Наверное, потому, что для того, кто был глазами Юлги, внешность не значила ровным счетом ничего. Его мир был соткан из образов, и в Яльсе он видел березку, зверя-куницу и проталину, а не огромную взрослую тетку, сидящую на огромном скользком диване, куда неудобно залезать. Яльса была — горькая нотка грусти, кисловатый привкус вины, немножко страха… Яльса была любовь. Нет, не любовь пока, а трепетная влюбленность, теперь Юлга знала, как выглядит эта разница. Яркий, трепещущий огонек — совсем не то, что спокойный, давно прирученный огонь, который греет ее-не ее маму.
Брат стал неправильный. Брат всегда был как ледышка, от него, сколько помнит тот, кто стал глазами Юлги, всегда веяло самоконтролем, но рядом с ним никогда раньше не было холодно. Было просто прохладно, как жарким летом прохладно, когда откроешь холодильник с мороженым и запустишь туда руки, чтобы достать эскимо, но с тех пор, как Яльса пришла и принесла свой огонек, брат как будто отрастил еще один, дополнительный, ледяной щит.
Как будто он Яльсы испугался.
Раньше брат был скалой и дубом, но теперь он спрятал ветви в черепаший панцирь из холодного железа. Лизнешь — прилипнешь намертво.
А Яльса беспокоится, с Яльсой что-то не так. Тот, кто стал глазами Юлги, мог бы рассказать про брата, и про то, что на самом деле этот его панцирь — это так, ерунда, декорация, просто надо знать, где топить… Но он понимает, что и огонек, и панцирь — это как игра в вороны-мыши. Когда он показал воронам, где были мыши, он испортил кон, и им пришлось считаться заново. Больше он не ошибется, не полезет в чужую игру подсказывать.
А даже если полезет, его не поймут: тот, кто стал глазами Юлги, не разговаривает словами. Слов слишком мало, они слишком бедные, ему не нужны слова, чтобы понимать людей, а люди без них понимают только самое простое.
А нотка грусти усиливается и усиливается, пока ее не становится слишком много, пока грустью не начинает вонять вся гостиная. Тот, кто стал глазами Юлги, не любит этот запах, от него щиплет в носу.
Он залезает Яльсе на колени и обнимает ее за шею, утыкаясь лбом в грудь. Он забирает у Яльсы ее грусть, забирает ее себе. Теперь щиплет не в носу, а в груди, но это скоро пройдет.
А Яльса улыбается. Не ртом, а внутри. Эта улыбка расцветает первой весенней мать-и-мачехой и греет только того, кто стал глазами Юлги, потому что она для него, а не для брата.
Яльса говорит: «Хочешь сказку»?
Тот, кто стал глазами Юлги, кивает. Он любит Яльсины сказки.
Ее голос рокочет камнепадом и шелестит песчаной струйкой, он именно такой, каким рисуют сказки. Голос освещает, как вспыхнувший прожектор на темной сцене, величественные горы и буйные реки, которые иногда выходят из берегов и всхрапывают, потряхивая гривами. Такие реки называются кельпи.
Однажды кельпи полюбила человека. Она подошла к нему и ткнулась мягкими губами в его плечо. «Какая ладная кобылка», — сказал человек и накинул на нее уздечку. Кельпи было странно и неудобно, но она никогда раньше не любила и решила, что это правильно.
Потом человек увидел тонкую и ладную реку, которой была кельпи. Он сказал: «какая хорошая река, да берег каменист: поставлю на нее плотину, чтобы можно было брать воду для урожая». Плотина сделала из тонкой и быстрой реки тучную запруду, а человек стал пахать на кельпи землю. Так они и прожили много-много-много лет.
Давно уже кельпи не прекрасная ладная кобылка, но человек ей благодарен и не променяет ни на одну лошадь на свете. Он давно догадался, кто она, и его грех грызет его изнутри огромными, как у бобра, зубами. Человек хотел бы отпустить ее на волю, но это не в его силах: путы, их связавшие — это не только уздечка и плотина, они гораздо сильнее, они пустили в их душах корни. Кельпи, могучий дух воды, могла бы их сбросить…
Она говорит себе: «Я люблю его».
И остается.
И эти слова — самые крепкие путы.
Сказка кончилась, дальше ничего нет, но еще держится едва слышное эхо Яльсиного голоса, которое тоже кусочек сказки. И пока сказка не кончилась окончательно и бесповоротно, Яльса спешно добавляет: «Слова очень важны, Варт, слова и имена; просто попробуй».
Воспоминание на этом кончилось, но в эхе воспоминания Юлга еще успевает различить угрюмое: «ладно».
Юлга вырвалась из транса и тут же захотела обратно.
Напротив нее сидел Ярт и рассматривал ее как очень интересную букашку. Изучающе.
Потом достал из кармана пару мятых одноразовых медицинских перчаток и молча ей протянул. Юлга посмотрела на них в немом изумлении.
Откуда он узнал, что они ей жизненно необходимы?
— Варт позвонил, — скучающе протянул Ярт, — в панике. Орал, что ты тут сидишь сусликом и на него вообще никак не реагируешь. Я сразу предположил, что это просто глубокий транс, скорее всего, связанный с использованием дара, но Варт орал просто неприлично, я думал, у меня мобильник расплавится. Какое счастье, что депрессию нельзя прислать по смс, а то сидел бы я сейчас тут по уши в суицидальных мыслях и думал, что делать — бежать за веревкой или выводить тебя из транса, чего, кстати, делать не стоит. Спасибо, что вышла сама…
— Что?!
— А ты думала, тут только я срываюсь? — Зло усмехнулся Ярт. — Кстати, я приношу свои глубочайшие извинения за то, что вы пали жертвой моих проблем с выбросами магии.
— Да ладно, с кем не бывает. — Отмахнулась Юлга, отключившаяся от Яртова монолога еще на слове «сусликом». — То, что я хотела спросить: где мой бутерброд?
— Варт вытащил из твоих хладных пальцев. И помидор вытащил. Едва отодрал. И обивку протер. Первое слово, которое я сегодня от него услышал, было не «привет», а «где ты, гад, у Юлги анфилактичный шок». Вы стоите друг друга, невежественные дети.
Юлга натянула перчатки: вообще такие она не любила, в них руки потели, а эти были еще и велики, но что тут можно поделать. Да и то, что они одноразовые не могло не радовать: воспоминаний про поднятие трупа или какой-нибудь темнейший ритуал ей только не хватало.
— А Варт где?
— Отошел вещи затащить. А ты не пробовала послать его в булочную? Вдруг получится? Будет у тебя, девочка с улицы, настоящий мальчик на посылках с долей в двухэтажном коттедже на окраине Тьена. Не центр, но тоже ничего.
Юлга склонила голову на бок.
— Я вроде не замуж за него собралась, чего же вы так беспокоитесь… Как затащил? А как я уеду?
Ярт пожал плечами и откинулся на спинку кресла.
— Думаешь, мне не все равно? Ты мне абсолютно безразлична, что есть, что нет, и как ты собираешься сбежать от моей матери и от моего брата — твои проблемы. Я только рад, что наконец-то они перестанут носиться со мной, как с писаной торбой. У них теперь новая игрушка, о которой можно заботиться и подтирать сопли. Так что живи, я не против.
Юлга осознала, что сидит напротив Ярта, разговаривает с ним, но до сих пор почти не думала про трупы. На лице у него можно увидеть вполне нормальные, человеческие эмоции, а не мертвое спокойствие. Вообще, с прошлого вечера он заметно посвежел: иссиня-черные волосы лежали в роскошном беспорядке, белая футболка выглядела так, как будто ее только надели. Юлга принюхалась — ну вот, и одеколоном пахнет. Это совсем не как раньше: кровью и землей, это даже вкусно.
Она никогда раньше не слышала, чтобы некроманты тянули силы из живых, так что вряд ли этот вид был следствием ее и Варта головной боли. Хотя… кто его знает? Может, это некромант-энергетический вампир. У них в семье есть чистый эмпат, а где одно чудо чудное, там и другое рождается.
Юлга задумалась: интересно, а как ее видит Варт? Наверное, раз уж она показалась ему похожей на Яльсу, то примерно так же. Но в том-то и проблема, Юлга обнаружила, что не может вспомнить, как для Варта выглядела Яльса. Образы, так естественно наслаивающиеся один на другой в Вартовых воспоминаниях, теперь никак не складывались в единое целое у Юлги в голове. Особенно сложно было состыковать проталину и куницу. Получалось что угодно: куница рядом с проталиной, куница в прыжке, куница за проталиной… Но то неуловимое нечто, чтобы и куница, и проталина — никак.
Это было похоже на ту блестящую железную головоломку из загогулин, которую однажды притащил в школу Юлгин одноклассник. Он размыкал загогулины единым плавным жестом, и когда он это делал, казалось, что все элементарно просто и делается на раз-два — вот так и так, а потом раз, и загогулины свободны. А потом два — и снова обвились друг вокруг друга, опробуй, расцепи!
У Юлги так и не получилось.
Она решила спросить.
— Ярт… Я правда похожа на эту вашу Яльсу? Скажите, пожалуйста.
Ярт задумался. Юлга поежилась — у нее внезапно появилось ощущение, что ее лицо просвечивают рентгеном.
— Да нет, не особо. — Наконец ответил Ярт. — На первый взгляд есть какое-то сходство: разрез глаз, губы похожи, скулы… Волосы слегка вьются… но потом ты открываешь рот и все исчезает. Хотя… встреть я тебя на улице, мог бы подумать, что ты ее дальняя родственница. В дом бы не потащил, конечно… потому что есть одна маленькая деталь, которую ты так и не поняла, верно? Я скажу тебе по секрету.
— Что за деталь?
— Надо же, ты меня слушаешь! Так вот, Яльсы не хватает не мне. Ее не хватает Варту, потому что она сидела с ним в детстве. Ее не хватает моей матери, потому что она была невесткой ее мечты и восторженно заглядывала ей в рот. Но я это я. Я не замкнулся в себе и не ушел с головой в учебу, как тебе вещает Варт. У меня с тех пор были и другие девушки, и сейчас есть одна.
Юлга склонила голову на бок. Есть одна, ну и слова же он подбирает. Одна штука девушки, полная комплектация, так, что ли?
— А зачем мне этот секрет?
— Ты единственная в этом доме, кто мне поверит. — Усмехнулся Ярт. — Эффект попутчика.
— О чем это вы? — Взмыленный Варт влетел в гостиную на крыльях паники.
Юлге показалось, что Ярт облизнулся, как огромный довольный сытый котяра. Показалось, потому что элегантный и сдержанный Ярт такого себе позволить просто не мог.
Это же все равно, как если бы он через резиночку прыгал. Юлга представила себе Ярта, сосредоточенно выполняющего «семерочку», и хихикнула в кулачок.
— О том, что Юлга завтра подает документы в Ведомственный и уезжает сегодня же.
— Вовсе нет! — Горячо возразила Юлга.
Говорили-то вовсе не об этом, и никаких документов она никуда не подает, вот еще.
— Верно, я обманул. Не уезжает.
Юлга затрясла головой.
— Не подаю, но уезжаю! — Поправила она.
— А почему не подаешь? — искренне удивился Ярт. — Ты же псионик. Туда, скорее всего, тебя возьмут. Там любят псиоников. Вон, даже такого раздолбая как Варт, провалившего выпускные экзамены, взяли без вопросов.
— Эм, я не… — Замешкалась Юлга, сбитая с толку подобным беззастенчивым хамством, — У меня просто с… слабый дар земли, и больше ничего.
Ярт делано удивился.
— Слабый дар земли? Ладно, предположим. Будем считать, что я поверил.
Все-таки Ярт и Варт были братьями, это точно. Юлга выдохнула, уверенная, что на этом разговор про Ведомственный будет закончен, но Ярт был неумолим.
— Все равно попробуй.
— Ярт! Имей совесть. — Веско сказал Варт.
— А что? Девочка с периферии приехала в Тьен поступать, провалилась и не хочет подать в «институт последнего шанса»? Варт, твоя мать нашла на улице какого-то подозрительного ребенка, осторожнее с ней.
— Это наша мать. — Процедил Варт.
— Эй! Я тут решение принимаю! Я туда не хочу. Не-хо-чу. Ни за что не подам доку… Эй, Варт, что ты делаешь?
Ярт как-то очень быстро оказался рядом с Вартом, который отступал в сторону двери, и ухватил того за ухо. Варт не упирался, когда Ярт волок его обратно, но шел я с явной неохотой.
— Если ты проверишь списки заявок на поступление в Ведомственный, ты там себя найдешь. Ты ее подала. — Медовым голосом заявил Ярт. — Потому что сегодня последний день, а один твой знакомый там должен был сидеть в приемке, а не разъезжать с чужими чемоданами. Нет, все правильно, в приемку он заглянул…
— Откуда ты… — просипел Варт.
— Я не эмпат, не телепат и вообще не имею отношения к псионикам. Я просто тебя знаю, Варт.
— Но я же объясняла… — Растеряно сказала Юлга.
Ей почему-то было очень обидно. Она не ожидала, что кто-нибудь будет решать за нее. Варт вообще не казался ей человеком, который был на это способен. Хотя… он же забирал у людей грусть и тревогу, потому что думал, что так лучше. Если так посмотреть, то он мог считать свой поступок маленькой милой любезностью со своей стороны и только сейчас понять, что это не так. К тому же он был уверен, что никуда она от Ведомственного не убежит, вон, как вчера убежденно об этом говорил.
— Ты бы спросил хотя бы… я же говорила, что не хочу…
Да, и стоило ей уезжать из Хаша, где она знала всех преподов тамошнего Ведомственного в лицо и по именам, а с некоторыми и завтракала, когда мама позволяла себе чуть расслабиться и поиграть в отношения, чтобы поступать в Тьене!
Это настолько глупо…
— Да ладно тебе! — Сказал Варт, изо всех сил выдавливая из себя веселье. — Ты можешь просто не явиться на экзамен, и тебя не примут, как будто бы заявка вообще что-то значит!
Юлга почувствовала, как куда-то исчезает ее растерянность. Действи…
— Не смей! — Завизжала она так громко, насколько хватило воздуха, — Слышишь? Не трогай мои эмоции! Они мои, мои, мои, мои!
Она вскочила и топнула ногой. С ноги слетел тапочек, и Юлга на автомате ее поджала — только б не наступить на пол или на ковер, а то мало ли.
Ярт рассмеялся. Пожалуй, поджавшая ногу всклокоченная девица в розовой пижаме и резиновых перчатках и вправду выглядела смешно, но этот смех окончательно Юлгу добил.
Она была в бешенстве.
— Не смей трогать мои вещи! Не смей трогать мои эмоции! Не смей трогать то, что мое, слышишь!
Варт попятился. Если бы он умел прижимать уши, он бы прижал.
— Ох уж эти семейные скандалы! — Умиленно сказал Ярт, который уже снова устроился поудобнее на диване и наблюдал, подперев щеку кулаком.
Юлгу как будто ударили под дых.
— Я не Яльса! Я не часть вашей дурацкой семьи! Что за бред вообще тут творится?
Она допрыгала до тапочка, сунула в него ногу. Глубоко вздохнула и выдохнула. Она немного успокоилась, но внутри ее все еще бушевал гнев.
— Я ухожу. Чемодан спущу сама — и без твоей помощи, понял?
Проводив задумчивым взглядом удаляющуюся Юлгу, Ярт повернулся к брату. Варт дышал ртом, прижимая рукав рубашки к носу. Ярт поспешно достал из кармана носовой платок.
— Всё настолько плохо? — С притворным сочувствием спросил он.
— Помнишь, ты разбил ту штуку… вазу, вроде… которую отец собирался матери подарить? Такая была, в разводах? И спросил, как пахнет гнев, а, Ярт?
— Помню. — Спокойно ответил Ярт. — Ты вытащил из аптечки нашатырь и сунул мне под нос пузырек. Я еще удивился, как ты крышку отковырял, она же специальная, чтобы дети не заигрались.
— Вилкой. — Огрызнулся Варт. — Если ты спросишь еще раз, пузырек будет вылит тебе в нос. Чтобы ты познал эти ощущения в полной мере.
— Бедолага.
— Ты этого и добивался, да?
— Э, нет, не перекладывай с больной головы на здоровую. Я просто немного… подтолкнул процесс. Но виноват ты. Ты и только ты. Я тысячу раз говорил, не решай за других, как им будет лучше, но нет, ты же самый умный, хочешь только добра… разгребай теперь свое добро, Варт, сам. — и добавил на полпути к выходу, — и лед уже приложи, а то ковер заляпаешь… ночью не жди, я дежурю.
Брат стал неправильный. Брат всегда был как ледышка, от него, сколько помнит тот, кто стал глазами Юлги, всегда веяло самоконтролем, но рядом с ним никогда раньше не было холодно. Было просто прохладно, как жарким летом прохладно, когда откроешь холодильник с мороженым и запустишь туда руки, чтобы достать эскимо, но с тех пор, как Яльса пришла и принесла свой огонек, брат как будто отрастил еще один, дополнительный, ледяной щит.
Как будто он Яльсы испугался.
Раньше брат был скалой и дубом, но теперь он спрятал ветви в черепаший панцирь из холодного железа. Лизнешь — прилипнешь намертво.
А Яльса беспокоится, с Яльсой что-то не так. Тот, кто стал глазами Юлги, мог бы рассказать про брата, и про то, что на самом деле этот его панцирь — это так, ерунда, декорация, просто надо знать, где топить… Но он понимает, что и огонек, и панцирь — это как игра в вороны-мыши. Когда он показал воронам, где были мыши, он испортил кон, и им пришлось считаться заново. Больше он не ошибется, не полезет в чужую игру подсказывать.
А даже если полезет, его не поймут: тот, кто стал глазами Юлги, не разговаривает словами. Слов слишком мало, они слишком бедные, ему не нужны слова, чтобы понимать людей, а люди без них понимают только самое простое.
А нотка грусти усиливается и усиливается, пока ее не становится слишком много, пока грустью не начинает вонять вся гостиная. Тот, кто стал глазами Юлги, не любит этот запах, от него щиплет в носу.
Он залезает Яльсе на колени и обнимает ее за шею, утыкаясь лбом в грудь. Он забирает у Яльсы ее грусть, забирает ее себе. Теперь щиплет не в носу, а в груди, но это скоро пройдет.
А Яльса улыбается. Не ртом, а внутри. Эта улыбка расцветает первой весенней мать-и-мачехой и греет только того, кто стал глазами Юлги, потому что она для него, а не для брата.
Яльса говорит: «Хочешь сказку»?
Тот, кто стал глазами Юлги, кивает. Он любит Яльсины сказки.
Ее голос рокочет камнепадом и шелестит песчаной струйкой, он именно такой, каким рисуют сказки. Голос освещает, как вспыхнувший прожектор на темной сцене, величественные горы и буйные реки, которые иногда выходят из берегов и всхрапывают, потряхивая гривами. Такие реки называются кельпи.
Однажды кельпи полюбила человека. Она подошла к нему и ткнулась мягкими губами в его плечо. «Какая ладная кобылка», — сказал человек и накинул на нее уздечку. Кельпи было странно и неудобно, но она никогда раньше не любила и решила, что это правильно.
Потом человек увидел тонкую и ладную реку, которой была кельпи. Он сказал: «какая хорошая река, да берег каменист: поставлю на нее плотину, чтобы можно было брать воду для урожая». Плотина сделала из тонкой и быстрой реки тучную запруду, а человек стал пахать на кельпи землю. Так они и прожили много-много-много лет.
Давно уже кельпи не прекрасная ладная кобылка, но человек ей благодарен и не променяет ни на одну лошадь на свете. Он давно догадался, кто она, и его грех грызет его изнутри огромными, как у бобра, зубами. Человек хотел бы отпустить ее на волю, но это не в его силах: путы, их связавшие — это не только уздечка и плотина, они гораздо сильнее, они пустили в их душах корни. Кельпи, могучий дух воды, могла бы их сбросить…
Она говорит себе: «Я люблю его».
И остается.
И эти слова — самые крепкие путы.
Сказка кончилась, дальше ничего нет, но еще держится едва слышное эхо Яльсиного голоса, которое тоже кусочек сказки. И пока сказка не кончилась окончательно и бесповоротно, Яльса спешно добавляет: «Слова очень важны, Варт, слова и имена; просто попробуй».
Воспоминание на этом кончилось, но в эхе воспоминания Юлга еще успевает различить угрюмое: «ладно».
Юлга вырвалась из транса и тут же захотела обратно.
Напротив нее сидел Ярт и рассматривал ее как очень интересную букашку. Изучающе.
Потом достал из кармана пару мятых одноразовых медицинских перчаток и молча ей протянул. Юлга посмотрела на них в немом изумлении.
Откуда он узнал, что они ей жизненно необходимы?
— Варт позвонил, — скучающе протянул Ярт, — в панике. Орал, что ты тут сидишь сусликом и на него вообще никак не реагируешь. Я сразу предположил, что это просто глубокий транс, скорее всего, связанный с использованием дара, но Варт орал просто неприлично, я думал, у меня мобильник расплавится. Какое счастье, что депрессию нельзя прислать по смс, а то сидел бы я сейчас тут по уши в суицидальных мыслях и думал, что делать — бежать за веревкой или выводить тебя из транса, чего, кстати, делать не стоит. Спасибо, что вышла сама…
— Что?!
— А ты думала, тут только я срываюсь? — Зло усмехнулся Ярт. — Кстати, я приношу свои глубочайшие извинения за то, что вы пали жертвой моих проблем с выбросами магии.
— Да ладно, с кем не бывает. — Отмахнулась Юлга, отключившаяся от Яртова монолога еще на слове «сусликом». — То, что я хотела спросить: где мой бутерброд?
— Варт вытащил из твоих хладных пальцев. И помидор вытащил. Едва отодрал. И обивку протер. Первое слово, которое я сегодня от него услышал, было не «привет», а «где ты, гад, у Юлги анфилактичный шок». Вы стоите друг друга, невежественные дети.
Юлга натянула перчатки: вообще такие она не любила, в них руки потели, а эти были еще и велики, но что тут можно поделать. Да и то, что они одноразовые не могло не радовать: воспоминаний про поднятие трупа или какой-нибудь темнейший ритуал ей только не хватало.
— А Варт где?
— Отошел вещи затащить. А ты не пробовала послать его в булочную? Вдруг получится? Будет у тебя, девочка с улицы, настоящий мальчик на посылках с долей в двухэтажном коттедже на окраине Тьена. Не центр, но тоже ничего.
Юлга склонила голову на бок.
— Я вроде не замуж за него собралась, чего же вы так беспокоитесь… Как затащил? А как я уеду?
Ярт пожал плечами и откинулся на спинку кресла.
— Думаешь, мне не все равно? Ты мне абсолютно безразлична, что есть, что нет, и как ты собираешься сбежать от моей матери и от моего брата — твои проблемы. Я только рад, что наконец-то они перестанут носиться со мной, как с писаной торбой. У них теперь новая игрушка, о которой можно заботиться и подтирать сопли. Так что живи, я не против.
Юлга осознала, что сидит напротив Ярта, разговаривает с ним, но до сих пор почти не думала про трупы. На лице у него можно увидеть вполне нормальные, человеческие эмоции, а не мертвое спокойствие. Вообще, с прошлого вечера он заметно посвежел: иссиня-черные волосы лежали в роскошном беспорядке, белая футболка выглядела так, как будто ее только надели. Юлга принюхалась — ну вот, и одеколоном пахнет. Это совсем не как раньше: кровью и землей, это даже вкусно.
Она никогда раньше не слышала, чтобы некроманты тянули силы из живых, так что вряд ли этот вид был следствием ее и Варта головной боли. Хотя… кто его знает? Может, это некромант-энергетический вампир. У них в семье есть чистый эмпат, а где одно чудо чудное, там и другое рождается.
Юлга задумалась: интересно, а как ее видит Варт? Наверное, раз уж она показалась ему похожей на Яльсу, то примерно так же. Но в том-то и проблема, Юлга обнаружила, что не может вспомнить, как для Варта выглядела Яльса. Образы, так естественно наслаивающиеся один на другой в Вартовых воспоминаниях, теперь никак не складывались в единое целое у Юлги в голове. Особенно сложно было состыковать проталину и куницу. Получалось что угодно: куница рядом с проталиной, куница в прыжке, куница за проталиной… Но то неуловимое нечто, чтобы и куница, и проталина — никак.
Это было похоже на ту блестящую железную головоломку из загогулин, которую однажды притащил в школу Юлгин одноклассник. Он размыкал загогулины единым плавным жестом, и когда он это делал, казалось, что все элементарно просто и делается на раз-два — вот так и так, а потом раз, и загогулины свободны. А потом два — и снова обвились друг вокруг друга, опробуй, расцепи!
У Юлги так и не получилось.
Она решила спросить.
— Ярт… Я правда похожа на эту вашу Яльсу? Скажите, пожалуйста.
Ярт задумался. Юлга поежилась — у нее внезапно появилось ощущение, что ее лицо просвечивают рентгеном.
— Да нет, не особо. — Наконец ответил Ярт. — На первый взгляд есть какое-то сходство: разрез глаз, губы похожи, скулы… Волосы слегка вьются… но потом ты открываешь рот и все исчезает. Хотя… встреть я тебя на улице, мог бы подумать, что ты ее дальняя родственница. В дом бы не потащил, конечно… потому что есть одна маленькая деталь, которую ты так и не поняла, верно? Я скажу тебе по секрету.
— Что за деталь?
— Надо же, ты меня слушаешь! Так вот, Яльсы не хватает не мне. Ее не хватает Варту, потому что она сидела с ним в детстве. Ее не хватает моей матери, потому что она была невесткой ее мечты и восторженно заглядывала ей в рот. Но я это я. Я не замкнулся в себе и не ушел с головой в учебу, как тебе вещает Варт. У меня с тех пор были и другие девушки, и сейчас есть одна.
Юлга склонила голову на бок. Есть одна, ну и слова же он подбирает. Одна штука девушки, полная комплектация, так, что ли?
— А зачем мне этот секрет?
— Ты единственная в этом доме, кто мне поверит. — Усмехнулся Ярт. — Эффект попутчика.
— О чем это вы? — Взмыленный Варт влетел в гостиную на крыльях паники.
Юлге показалось, что Ярт облизнулся, как огромный довольный сытый котяра. Показалось, потому что элегантный и сдержанный Ярт такого себе позволить просто не мог.
Это же все равно, как если бы он через резиночку прыгал. Юлга представила себе Ярта, сосредоточенно выполняющего «семерочку», и хихикнула в кулачок.
— О том, что Юлга завтра подает документы в Ведомственный и уезжает сегодня же.
— Вовсе нет! — Горячо возразила Юлга.
Говорили-то вовсе не об этом, и никаких документов она никуда не подает, вот еще.
— Верно, я обманул. Не уезжает.
Юлга затрясла головой.
— Не подаю, но уезжаю! — Поправила она.
— А почему не подаешь? — искренне удивился Ярт. — Ты же псионик. Туда, скорее всего, тебя возьмут. Там любят псиоников. Вон, даже такого раздолбая как Варт, провалившего выпускные экзамены, взяли без вопросов.
— Эм, я не… — Замешкалась Юлга, сбитая с толку подобным беззастенчивым хамством, — У меня просто с… слабый дар земли, и больше ничего.
Ярт делано удивился.
— Слабый дар земли? Ладно, предположим. Будем считать, что я поверил.
Все-таки Ярт и Варт были братьями, это точно. Юлга выдохнула, уверенная, что на этом разговор про Ведомственный будет закончен, но Ярт был неумолим.
— Все равно попробуй.
— Ярт! Имей совесть. — Веско сказал Варт.
— А что? Девочка с периферии приехала в Тьен поступать, провалилась и не хочет подать в «институт последнего шанса»? Варт, твоя мать нашла на улице какого-то подозрительного ребенка, осторожнее с ней.
— Это наша мать. — Процедил Варт.
— Эй! Я тут решение принимаю! Я туда не хочу. Не-хо-чу. Ни за что не подам доку… Эй, Варт, что ты делаешь?
Ярт как-то очень быстро оказался рядом с Вартом, который отступал в сторону двери, и ухватил того за ухо. Варт не упирался, когда Ярт волок его обратно, но шел я с явной неохотой.
— Если ты проверишь списки заявок на поступление в Ведомственный, ты там себя найдешь. Ты ее подала. — Медовым голосом заявил Ярт. — Потому что сегодня последний день, а один твой знакомый там должен был сидеть в приемке, а не разъезжать с чужими чемоданами. Нет, все правильно, в приемку он заглянул…
— Откуда ты… — просипел Варт.
— Я не эмпат, не телепат и вообще не имею отношения к псионикам. Я просто тебя знаю, Варт.
— Но я же объясняла… — Растеряно сказала Юлга.
Ей почему-то было очень обидно. Она не ожидала, что кто-нибудь будет решать за нее. Варт вообще не казался ей человеком, который был на это способен. Хотя… он же забирал у людей грусть и тревогу, потому что думал, что так лучше. Если так посмотреть, то он мог считать свой поступок маленькой милой любезностью со своей стороны и только сейчас понять, что это не так. К тому же он был уверен, что никуда она от Ведомственного не убежит, вон, как вчера убежденно об этом говорил.
— Ты бы спросил хотя бы… я же говорила, что не хочу…
Да, и стоило ей уезжать из Хаша, где она знала всех преподов тамошнего Ведомственного в лицо и по именам, а с некоторыми и завтракала, когда мама позволяла себе чуть расслабиться и поиграть в отношения, чтобы поступать в Тьене!
Это настолько глупо…
— Да ладно тебе! — Сказал Варт, изо всех сил выдавливая из себя веселье. — Ты можешь просто не явиться на экзамен, и тебя не примут, как будто бы заявка вообще что-то значит!
Юлга почувствовала, как куда-то исчезает ее растерянность. Действи…
— Не смей! — Завизжала она так громко, насколько хватило воздуха, — Слышишь? Не трогай мои эмоции! Они мои, мои, мои, мои!
Она вскочила и топнула ногой. С ноги слетел тапочек, и Юлга на автомате ее поджала — только б не наступить на пол или на ковер, а то мало ли.
Ярт рассмеялся. Пожалуй, поджавшая ногу всклокоченная девица в розовой пижаме и резиновых перчатках и вправду выглядела смешно, но этот смех окончательно Юлгу добил.
Она была в бешенстве.
— Не смей трогать мои вещи! Не смей трогать мои эмоции! Не смей трогать то, что мое, слышишь!
Варт попятился. Если бы он умел прижимать уши, он бы прижал.
— Ох уж эти семейные скандалы! — Умиленно сказал Ярт, который уже снова устроился поудобнее на диване и наблюдал, подперев щеку кулаком.
Юлгу как будто ударили под дых.
— Я не Яльса! Я не часть вашей дурацкой семьи! Что за бред вообще тут творится?
Она допрыгала до тапочка, сунула в него ногу. Глубоко вздохнула и выдохнула. Она немного успокоилась, но внутри ее все еще бушевал гнев.
— Я ухожу. Чемодан спущу сама — и без твоей помощи, понял?
Проводив задумчивым взглядом удаляющуюся Юлгу, Ярт повернулся к брату. Варт дышал ртом, прижимая рукав рубашки к носу. Ярт поспешно достал из кармана носовой платок.
— Всё настолько плохо? — С притворным сочувствием спросил он.
— Помнишь, ты разбил ту штуку… вазу, вроде… которую отец собирался матери подарить? Такая была, в разводах? И спросил, как пахнет гнев, а, Ярт?
— Помню. — Спокойно ответил Ярт. — Ты вытащил из аптечки нашатырь и сунул мне под нос пузырек. Я еще удивился, как ты крышку отковырял, она же специальная, чтобы дети не заигрались.
— Вилкой. — Огрызнулся Варт. — Если ты спросишь еще раз, пузырек будет вылит тебе в нос. Чтобы ты познал эти ощущения в полной мере.
— Бедолага.
— Ты этого и добивался, да?
— Э, нет, не перекладывай с больной головы на здоровую. Я просто немного… подтолкнул процесс. Но виноват ты. Ты и только ты. Я тысячу раз говорил, не решай за других, как им будет лучше, но нет, ты же самый умный, хочешь только добра… разгребай теперь свое добро, Варт, сам. — и добавил на полпути к выходу, — и лед уже приложи, а то ковер заляпаешь… ночью не жди, я дежурю.
