— Ты что опять удумала? — рыкнул Лют. — Смотри мне, Велемирка! Если твои братья из-за тебя бед хлебнут, накажу! В подвал запру! Прочь ушлю!
Велемира яростно вздохнула. Но глаз не опустила.
— Все ты верно сказал, батюшка, — чеканно проговорила она, продолжая взглядом мериться с Лютом. — Не наше это дело. Княжье! Вот к милости княгини Услады я и воззову, придя к воротам вечером. Только и всего!
— Не дозволю! — отрезал Лют. — Хватит, навоевалась на стенах! И в штанах набегалась! Теперь будешь дома сидеть. Покорной дочерью в отцовом терему заживешь! А со свеями я самолично рассчитаюсь! Нет, сказал!
Велемира скривилась… но внезапно глянула на чернавку с жалостью.
Березеня тот взгляд перехватила. И сразу поняла, что означает.
Она стиснула зубы, борясь со своей совестью. Напомнила себе, что пора бежать домой — нести матушке гривны. А то Лют их отобрать может. Сватовство-то вышло неудачное, замужество у Лютишны получилось короткое!
Но битву со своей совестью Березеня проиграла. И скользнула вперед. Проговорила, встав в шаге от чернавки:
— Исполать тебе, свет-Лютишна! Если исполнишь задуманное, то всему Новеграду покажешь, как печется твой род о люде простом…
Надо так сказать, чтобы Лют Сбыныч свою выгоду в том увидел, мелькнуло у Березени.
— И на первом же зимнем вече, — выпалила она, — твоего отца станут слушать на особицу. Знать будет простонародье, кто из купцов Новеграда ему защитник. Кто ему оборона! А как придет время голосовать, кричать за Люта Сбыныча станут уж посильней, чем прежде!
Что могла, то измыслила, испуганно подумала Березеня, замолчав.
Молчал и Лют Сбыныч. Затем проворчал:
— Тут ты не по делу хитра, Возгаришна. Но… быть по сему. Дозволяю!
Следом он глянул на Велемиру. Велел:
— Только много не болтай. Проси княгиню о милости со смирением. О братьях своих не забывай!
Велемира согласно кивнула. Чернавка вдруг вырвалась из-под руки гридня и кинулась ей в ноги.
— Заступница! Спаси! Все сделаю, что скажешь, землю по твоему слову есть стану!
— Эй, полегче, — буркнула Велемира, не решаясь отпихнуть девку коленом.
Потом она глянула на Возгаришну.
Сваха догадливо кинулась вперед. Приобняла девку, упавшую на колени, заставила встать, ласково оглаживая по плечам — и повела её к терему. Там передала чернавку сенным девкам. Что-то велела, только потом ускользнула к воротам.
Велемира, довольно кивнув, поманила к себе бабу-прислужницу, выглянувшую из курятника. Приказала наконец:
— Баньку мне истопи. Да погорячей!
К дому родному Березеня не шла, а бежала. Даже скидывать с себя платье тетки Милуши не стала — так торопилась. Распахнула чуть перекошенную калитку, забежала во двор…
Двое младших братьев и сестра, что-то теребившие на крылечке, вскинули головы. Закричали хором:
— Березенька! Березенька!
А самой Березене лица младших детей показались совсем исхудавшими. Бледными, как при немочи. Или это ей померещилось после двора Люта, где даже сенные девки были румяными и щекастыми?
Младшенькие, скатившись с крыльца, обступили её.
— Березенька, ты где была? Тебя украл кто? Лицо чего такое грязное? А Путята с Третьяком опять по городу бегают, тебя ищут! Вчера тоже ходили!
— Никто меня не крал, — обронила Березеня.
И сгребла ладонями головки младших братьев, Ужика с Селятой. Быстро чмокнула их в макушки, выгоревшие за лето до медового золота. Поцеловала и сестру Зорянку, ответившую смущенной улыбкой — с щербиной между передними зубами.
— А матушка где?
— Она в горнице хворает! — выпалил самый старший из троицы, Ужик. — Встать не может, кашель её бьет! А нам Путята лыка принес, да велел мочала из него надрать!
Придумал же, подивилась Березеня, взбегая на крыльцо. Видать, хотел отвлечь младших от думок про еду.
Мать лежала на дощатой кровати, стоявшей по правую сторону их избы, за печкой. Дрожала, укрытая кучей тряпья, поверх которой навалили ещё и рогожку из лыка.
На впалых матушкиных щеках горел пятнистый румянец.
— Ты что, родимая? — испуганно выдохнула Березеня, склоняясь над ней. — Совсем плохо стало? Погоди, вот я сейчас на торжище сбегаю. За хлебом, за молоком, за медом! Все у нас будет, матушка, я всего накуплю!
— Погодь, — прохрипела мать и закашлялась. — Скажи сна… где была? Может… может, с тобой сотворили чего? Или сама чего натворила? Милушкино на тебе платье-то. Зачем, Березенюшка? Где ты… куда ты пропала?
— Я то, о чем тебе сказывала, сделала… — Березеня осеклась. Осознала, что младшенькие забежали в избу вслед за ней. И теперь стоят рядом, жадно слушая.
Никто не должен знать, откуда я гривны взяла, пролетело в уме у Березени. Неизвестно, что решит после всего Лют Сбыныч. Мужа у Велемиры нынче нет, а к прежнему позору добавился другой. Из мужнего-то дома Лютишну выгнали!
Поэтому сваха Возгаришна должна исчезнуть. Навсегда.
Пусть Велемира просила её завтра проведать — ничего. Исполнять просьбу Лютишны неразумно. Сама она ей ничего не обещала. А помощниц всяких, если понадобится, к дочке Люта цельная дружина набежит. Ей только пальцем ткнуть останется!
Березеня выпрямилась. Сурово глянула на братьев и сестру.
— А ну ступайте на крыльцо! Да дверь поплотней прикройте! Вон, я сказала!
Она дождалась, пока Ужик утащит младших за порог. Захлопнула за ними дверь поплотней и опустилась на колени у изголовья матери. Схватила материны руки, пугающе холодные, несмотря на горячечный румянец. Начала их растирать, шепча:
— Я свахой назвалась. И девку одну замуж выдала. А мне за то заплатили с лихвой. Только об этом знать никто не должен. Было и сплыло! Я в том доме, откуда девку просватала, вдовой назвалась. Имя людям сказала не свое, а придуманное!
— Ох, Березенька, — тягуче выдохнула матушка. — Бедовая ты.
— Выходит, я тем людям соврала, — вдохновенно продолжала Березеня. — Потому об этом нужно молчать. Я сейчас гривны в подполе спрячу. Одну только возьму. На торг побегу и еды накуплю. Тебе сметаны с маслицем, на варево куру пожирней, да медовых коврижек всем!
Пальцы матери вдруг стиснули ладони Березени. По впалым щекам потекли слезы.
— Ты что, матушка?
Она хотела выпростать одну руку, утереть матери слезы. Но пальцы у той сжались ещё сильней.
— Березенюшка, ты на меня ничего не трать, — хрипло пробормотала мать. — Мне уж недолго осталось. На меня не переводи припасы, они вам нужнее. На тебя всех оставлю. Ты уж прости, Березенюшка, больше не на кого. Кормилица ты у меня выросла. Умница-разумница. Неправа я оказалась. Сладила ты со свахиным делом… сладишь и со всем остальным. Береги малых! Себя блюди, да мужа найди хорошего! Дай-кось полюбуюсь напоследок.
Пальцы наконец разжались. Рука матушки коснулась подбородка Березени, пытавшейся не заплакать.
Следом материна рука надавила ей на подбородок. Уже слабо надавила, с дрожью.
В избе, где единственное окошко закрывал растянутый бычий пузырь, было сумрачно. У Березени в уме пролетело — хорошо хоть, в этих потемках матушка не разглядит грязной шелухи на коже. Иначе снова встревожилась бы.
— Ты лицом похожа на меня, — прошептала матушка. — А глазами вся в его родню. Так я отцу твоему и скажу, когда мы с ним свидимся. Ты беги, Березенюшка. Накупи дитям снеди-то. А может, Путятку подождешь? С ним все спокойнее…
Голос матушки звучал все тише, а под конец она закрыла глаза.
— Ты беги, Березенюшка. Я посплю пока.
— Я скоро, — пообещала Березеня, заглатывая слезы и поднимаясь. — Я живо!
Она метнулась в погреб, наказав младшим не сходить с крыльца — и растеребить до конца все лыко, оставленное Путятой.
Кошель с гривнами Березеня достала из-под одежды, уже спустившись в погреб. Вытащила оттуда один серебряный брусочек, а остальные запрятала в дальнем углу.
Поднявшись из погреба, Березеня скинула платье тетки Милуши. Умылась, накрылась вместо платка бурой накидкой в заплатах — низко надвинув её на глаза. И понеслась на торг, прихватив старую корзину, берестяной туес да заплечную торбу.
Еды она накупила самой разной. Возвращалась домой с тяжелой ношей — корзина в одной руке, туес в другой. Его в обнимку держать приходилось, чтобы горшок с маслом дно не порвал. Плечо Березене оттягивала холщовая торба, куда насыпали лучшей крупитчатой муки.
Шла Березеня, опять мечтая о том, как они теперь заживут. На дне корзины были спрятаны мелкие медные монетки, выменянные на гривну — ногаты, каждая с ноготок. После покупок у неё осталось сорок две ногатки, увязанных в тряпичный узелок. С этим она ещё четыре раза сходит на торг, покупая снедь, как сегодня!
Но открыв калитку, Березеня натолкнулась на Путяту. Брат поджидал её за створкой.
За лето он вырос, и теперь его макушка была выше Березенина плеча. Сейчас Путята хмурился. Смотрел так сурово, что худое, отощалое лицо казалось почти стариковским.
— Где была? Мамка сказывала, тебя не украли. Мол, ты добрым людям помогала. Чем да кому, я спрашивать не буду, о том мамка просила. Но…
— Глянь-ка! — радостно перебила его Березеня.
И протянула Путяте корзину, набитую снедью выше краев.
Сейчас, после пешего пути, она казалась ей неподъемной. Правую руку свело — но Березеня упрямо держала ношу на весу.
Путята, помедлив, корзину принял. Пробурчал:
— Мать из-за тебя слегла. Как поняли, что ты запропала, у неё сразу ноги подкосились. Она в первую ночь до рассвета тебя прождала. Глаз не сомкнула… а к утру жаром заполыхала. Тетка Милуша надысь сказывала, огневица у неё нынче.
Всю радость Березенину как рукой сняло. Навалилась такая вина — хоть на колени падай и лоб об землю расшибай. Чтобы болело не только у матери в груди.
Путята тяжко вздохнул. Не удержавшись, глянул жадно на корзину. Посередке, из груды съестного, выступала высокая горловина молочного жбана, утянутого чистой тряпицей. Сбоку, над истрепанным корзинным краем, торчали ножки свежезарезанной, уже ощипанной куры.
— Сейчас печку затоплю, — выдохнула Березеня, заметив взгляд Путяты. — Из половины куры просяную похлебку сварю. Из другой курник испеку.
— А я сам могу для тебя печку запалить! — истончившимся голосом выкрикнул Третьяк, топтавшийся у крыльца — в ожидании, пока закончит разговор старший брат, Путята. — Я сейчас, быстрей быстрого!
Следом Третьяк метнулся в дом. А Березеня отвела взгляд от Путяты. Глянула на младших, Ужика, Селяту и Зоряну, стоявших на крыльце. Смотревших на неё оттуда с обожанием, восторгом — и голодным ожиданием.
— А ещё я вам пряников медовых принесла! Да молока. Ступайте в избу, по кружке всем налью!
Троица младших рванулась в избу. Березеня, снова посмотрев на Путяту, пристыжено сказала:
— Не могла я иначе. Матушка бы из дому не выпустила, скажи я то, что замыслила. И тогда кого-то пришлось бы на торг вести. В рабы продавать…
— А мне? — ломким голосом бросил Путята. — Мне чего не сказала? И каким людям ты помогала? Может, хоть сейчас скажешь?
Березеня качнула головой.
— Нет, Путята. Нельзя тебе это знать.
— Если кто тебя обидел, а за бесчестье расплатился… — Путята вновь нахмурился, не договорив.
— Нет! — торопливо выронила она. — Не было такого. Даже не думай о таком!
Следом Березеня развернулась. Прикрыла за собой калитку. Велела уже строго, как положено большухе, старшей сестре:
— Корзину в дом неси. Затем топор бери. Сумеешь куру располовинить так, чтобы на лохмотья не изошла?
— Да я с одного удара её рассеку! — буркнул Путята, обижено пригибая голову.
— Не хвались, на куру с топором идучи, — укорила его Березеня. — Хвались, дело справивши. Там у неё ещё потроха внутри. Вынешь?
— Само собой! — А после, не удержавшись, Путята все-таки похвастался: — Я ещё помню, как куру потрошить. И как рубить!
— Тогда поторопись, — обронила Березеня. — У меня в туесе под пряниками масло припрятано. Поснедаете, как только ты куру разрубишь.
На короткий миг лицо Путяты осветилось кривоватой улыбкой. Затем он кинулся в избу — так же споро, как Третьяк перед этим.
— Постой! — вдруг окликнула его Березеня. — Ты не слыхал, что за беда с княжьим теремом приключилась?
— Да колдунство какое-то, — почти равнодушно уронил Путята, берясь за дверь. — Мы, пока с Третьяком по Новеграду бегали, про то услышали. И на Княжий конец метнулись. Думали, вдруг это колдунство людей губит, а ты из-за него пропала? Но пока добежали, все кончилось. Люди болтали, будто по стенам Усладиного терема мертвяки гуляли, как по земле. А с рассвета на крыше вороны сидели и каркали. И мертвяки княжьих гридней побивали своими костями. Шестерых насмерть заколотили, только княгиня Услада велела их тайно схоронить. Ты про эту напасть тоже слышала?
— На улице, — согласилась Березеня. — Пока шла, люди у дворов судачили.
Стало быть, кончилось все, мелькнуло у неё в уме. Хоть бы эта беда из Новеграда ушла навсегда. И без того горестей полно.
У печи Березеня закрутилась надолго. Лишь к вечеру, убрав в погреб остатки курника, она вспомнила про побоище женихов, что должно было свершиться у ворот.
Как там Лютишна, подумала Березеня. И посмурнела.
Странное дело — тревога жгла, словно она и Велемире старшей сестрой приходилась.
Может, это потому, что свахин долг до конца не исполнила? Замужество вышло издевкой, хватило его только на одну ночь. А сваха, что ни говори — Мокоши-матушке слуга. И не след ей покидать девку, которую она взялась ввести в мужний дом. Ведь любая из девок-баб — дочь Мокошина, все равно что Мокошью рожденная!
Хоть бы узнать, чем кончится разговор Велемиры с княгиней… и что будет с той полонянкой?
Березеня торопливо шагнула к порогу. Подхватила с крюка накидку в заплатах — и поманила к себе Путяту, в углу вырезавшего что-то из деревяшки. Объявила, уже выйдя на крыльцо:
— Я сейчас к одной бабе сбегаю, Путятко. Мы с ней на торге знакомство свели. Ей к утру шерсть вычесать надо для продажи, а помощников нет. У матушки после молока на меду жар спал, вроде уснула… но если проснется, скажи ей, чтобы не беспокоилась. Я скоро вернусь. Ещё до первой звезды!
— Куда опять побежала? — сердито проворчал Путята. — На ночь-то глядя?
Но Березеня уже неслась к калитке, на ходу увязывая накидку, как плат. Так, чтобы и брови закрыла, и подбородок.
Женихово побоище
К обеду Велемире в голову пришла другая мысль.
Да, идти против Хрёрика, если он станет княжьим зятем — не след. Новеграду ссоры меж своими не нужны. Но ведь и второй женишок может победить? Как там его? Аскольд, кажется. А уж тогда…
Сейчас все от их боя зависит, решила Велемира.
С этой мыслью она начала наряжаться к воротам. Оделась по-бабьему. Платье взяла темное, распашное, с рядом пуговиц-бусин по переду. В каждой бусине, выплетенной из золотой скань-проволоки, бренчала речная жемчужина. По оплечью шла полоса золотого шитья, с подвешенными к ней горностаевыми кистями — нашитыми через вершок.
И рукава в самый раз, решила Велемира, оглядывая себя.
Длинные были рукава — можно и засучить, и до полу спустить. Да высунуть ладонь в прорезь нарукавную.
Сейчас она рукава подтянула до середины ладони. Старательно закрутила их, чтобы прорези ей в бок смотрели. Другим были не видны.
Напоследок Велемира закутала голову платком, и нахлобучила сверху горностаеву шапку — хотя для осени та была жарковата. Ничего, пусть думают, что она пыль в глаза пускает, батюшкиным богачеством похваляется.
Велемира яростно вздохнула. Но глаз не опустила.
— Все ты верно сказал, батюшка, — чеканно проговорила она, продолжая взглядом мериться с Лютом. — Не наше это дело. Княжье! Вот к милости княгини Услады я и воззову, придя к воротам вечером. Только и всего!
— Не дозволю! — отрезал Лют. — Хватит, навоевалась на стенах! И в штанах набегалась! Теперь будешь дома сидеть. Покорной дочерью в отцовом терему заживешь! А со свеями я самолично рассчитаюсь! Нет, сказал!
Велемира скривилась… но внезапно глянула на чернавку с жалостью.
Березеня тот взгляд перехватила. И сразу поняла, что означает.
Она стиснула зубы, борясь со своей совестью. Напомнила себе, что пора бежать домой — нести матушке гривны. А то Лют их отобрать может. Сватовство-то вышло неудачное, замужество у Лютишны получилось короткое!
Но битву со своей совестью Березеня проиграла. И скользнула вперед. Проговорила, встав в шаге от чернавки:
— Исполать тебе, свет-Лютишна! Если исполнишь задуманное, то всему Новеграду покажешь, как печется твой род о люде простом…
Надо так сказать, чтобы Лют Сбыныч свою выгоду в том увидел, мелькнуло у Березени.
— И на первом же зимнем вече, — выпалила она, — твоего отца станут слушать на особицу. Знать будет простонародье, кто из купцов Новеграда ему защитник. Кто ему оборона! А как придет время голосовать, кричать за Люта Сбыныча станут уж посильней, чем прежде!
Что могла, то измыслила, испуганно подумала Березеня, замолчав.
Молчал и Лют Сбыныч. Затем проворчал:
— Тут ты не по делу хитра, Возгаришна. Но… быть по сему. Дозволяю!
Следом он глянул на Велемиру. Велел:
— Только много не болтай. Проси княгиню о милости со смирением. О братьях своих не забывай!
Велемира согласно кивнула. Чернавка вдруг вырвалась из-под руки гридня и кинулась ей в ноги.
— Заступница! Спаси! Все сделаю, что скажешь, землю по твоему слову есть стану!
— Эй, полегче, — буркнула Велемира, не решаясь отпихнуть девку коленом.
Потом она глянула на Возгаришну.
Сваха догадливо кинулась вперед. Приобняла девку, упавшую на колени, заставила встать, ласково оглаживая по плечам — и повела её к терему. Там передала чернавку сенным девкам. Что-то велела, только потом ускользнула к воротам.
Велемира, довольно кивнув, поманила к себе бабу-прислужницу, выглянувшую из курятника. Приказала наконец:
— Баньку мне истопи. Да погорячей!
***
К дому родному Березеня не шла, а бежала. Даже скидывать с себя платье тетки Милуши не стала — так торопилась. Распахнула чуть перекошенную калитку, забежала во двор…
Двое младших братьев и сестра, что-то теребившие на крылечке, вскинули головы. Закричали хором:
— Березенька! Березенька!
А самой Березене лица младших детей показались совсем исхудавшими. Бледными, как при немочи. Или это ей померещилось после двора Люта, где даже сенные девки были румяными и щекастыми?
Младшенькие, скатившись с крыльца, обступили её.
— Березенька, ты где была? Тебя украл кто? Лицо чего такое грязное? А Путята с Третьяком опять по городу бегают, тебя ищут! Вчера тоже ходили!
— Никто меня не крал, — обронила Березеня.
И сгребла ладонями головки младших братьев, Ужика с Селятой. Быстро чмокнула их в макушки, выгоревшие за лето до медового золота. Поцеловала и сестру Зорянку, ответившую смущенной улыбкой — с щербиной между передними зубами.
— А матушка где?
— Она в горнице хворает! — выпалил самый старший из троицы, Ужик. — Встать не может, кашель её бьет! А нам Путята лыка принес, да велел мочала из него надрать!
Придумал же, подивилась Березеня, взбегая на крыльцо. Видать, хотел отвлечь младших от думок про еду.
Мать лежала на дощатой кровати, стоявшей по правую сторону их избы, за печкой. Дрожала, укрытая кучей тряпья, поверх которой навалили ещё и рогожку из лыка.
На впалых матушкиных щеках горел пятнистый румянец.
— Ты что, родимая? — испуганно выдохнула Березеня, склоняясь над ней. — Совсем плохо стало? Погоди, вот я сейчас на торжище сбегаю. За хлебом, за молоком, за медом! Все у нас будет, матушка, я всего накуплю!
— Погодь, — прохрипела мать и закашлялась. — Скажи сна… где была? Может… может, с тобой сотворили чего? Или сама чего натворила? Милушкино на тебе платье-то. Зачем, Березенюшка? Где ты… куда ты пропала?
— Я то, о чем тебе сказывала, сделала… — Березеня осеклась. Осознала, что младшенькие забежали в избу вслед за ней. И теперь стоят рядом, жадно слушая.
Никто не должен знать, откуда я гривны взяла, пролетело в уме у Березени. Неизвестно, что решит после всего Лют Сбыныч. Мужа у Велемиры нынче нет, а к прежнему позору добавился другой. Из мужнего-то дома Лютишну выгнали!
Поэтому сваха Возгаришна должна исчезнуть. Навсегда.
Пусть Велемира просила её завтра проведать — ничего. Исполнять просьбу Лютишны неразумно. Сама она ей ничего не обещала. А помощниц всяких, если понадобится, к дочке Люта цельная дружина набежит. Ей только пальцем ткнуть останется!
Березеня выпрямилась. Сурово глянула на братьев и сестру.
— А ну ступайте на крыльцо! Да дверь поплотней прикройте! Вон, я сказала!
Она дождалась, пока Ужик утащит младших за порог. Захлопнула за ними дверь поплотней и опустилась на колени у изголовья матери. Схватила материны руки, пугающе холодные, несмотря на горячечный румянец. Начала их растирать, шепча:
— Я свахой назвалась. И девку одну замуж выдала. А мне за то заплатили с лихвой. Только об этом знать никто не должен. Было и сплыло! Я в том доме, откуда девку просватала, вдовой назвалась. Имя людям сказала не свое, а придуманное!
— Ох, Березенька, — тягуче выдохнула матушка. — Бедовая ты.
— Выходит, я тем людям соврала, — вдохновенно продолжала Березеня. — Потому об этом нужно молчать. Я сейчас гривны в подполе спрячу. Одну только возьму. На торг побегу и еды накуплю. Тебе сметаны с маслицем, на варево куру пожирней, да медовых коврижек всем!
Пальцы матери вдруг стиснули ладони Березени. По впалым щекам потекли слезы.
— Ты что, матушка?
Она хотела выпростать одну руку, утереть матери слезы. Но пальцы у той сжались ещё сильней.
— Березенюшка, ты на меня ничего не трать, — хрипло пробормотала мать. — Мне уж недолго осталось. На меня не переводи припасы, они вам нужнее. На тебя всех оставлю. Ты уж прости, Березенюшка, больше не на кого. Кормилица ты у меня выросла. Умница-разумница. Неправа я оказалась. Сладила ты со свахиным делом… сладишь и со всем остальным. Береги малых! Себя блюди, да мужа найди хорошего! Дай-кось полюбуюсь напоследок.
Пальцы наконец разжались. Рука матушки коснулась подбородка Березени, пытавшейся не заплакать.
Следом материна рука надавила ей на подбородок. Уже слабо надавила, с дрожью.
В избе, где единственное окошко закрывал растянутый бычий пузырь, было сумрачно. У Березени в уме пролетело — хорошо хоть, в этих потемках матушка не разглядит грязной шелухи на коже. Иначе снова встревожилась бы.
— Ты лицом похожа на меня, — прошептала матушка. — А глазами вся в его родню. Так я отцу твоему и скажу, когда мы с ним свидимся. Ты беги, Березенюшка. Накупи дитям снеди-то. А может, Путятку подождешь? С ним все спокойнее…
Голос матушки звучал все тише, а под конец она закрыла глаза.
— Ты беги, Березенюшка. Я посплю пока.
— Я скоро, — пообещала Березеня, заглатывая слезы и поднимаясь. — Я живо!
Она метнулась в погреб, наказав младшим не сходить с крыльца — и растеребить до конца все лыко, оставленное Путятой.
Кошель с гривнами Березеня достала из-под одежды, уже спустившись в погреб. Вытащила оттуда один серебряный брусочек, а остальные запрятала в дальнем углу.
Поднявшись из погреба, Березеня скинула платье тетки Милуши. Умылась, накрылась вместо платка бурой накидкой в заплатах — низко надвинув её на глаза. И понеслась на торг, прихватив старую корзину, берестяной туес да заплечную торбу.
Еды она накупила самой разной. Возвращалась домой с тяжелой ношей — корзина в одной руке, туес в другой. Его в обнимку держать приходилось, чтобы горшок с маслом дно не порвал. Плечо Березене оттягивала холщовая торба, куда насыпали лучшей крупитчатой муки.
Шла Березеня, опять мечтая о том, как они теперь заживут. На дне корзины были спрятаны мелкие медные монетки, выменянные на гривну — ногаты, каждая с ноготок. После покупок у неё осталось сорок две ногатки, увязанных в тряпичный узелок. С этим она ещё четыре раза сходит на торг, покупая снедь, как сегодня!
Но открыв калитку, Березеня натолкнулась на Путяту. Брат поджидал её за створкой.
За лето он вырос, и теперь его макушка была выше Березенина плеча. Сейчас Путята хмурился. Смотрел так сурово, что худое, отощалое лицо казалось почти стариковским.
— Где была? Мамка сказывала, тебя не украли. Мол, ты добрым людям помогала. Чем да кому, я спрашивать не буду, о том мамка просила. Но…
— Глянь-ка! — радостно перебила его Березеня.
И протянула Путяте корзину, набитую снедью выше краев.
Сейчас, после пешего пути, она казалась ей неподъемной. Правую руку свело — но Березеня упрямо держала ношу на весу.
Путята, помедлив, корзину принял. Пробурчал:
— Мать из-за тебя слегла. Как поняли, что ты запропала, у неё сразу ноги подкосились. Она в первую ночь до рассвета тебя прождала. Глаз не сомкнула… а к утру жаром заполыхала. Тетка Милуша надысь сказывала, огневица у неё нынче.
Всю радость Березенину как рукой сняло. Навалилась такая вина — хоть на колени падай и лоб об землю расшибай. Чтобы болело не только у матери в груди.
Путята тяжко вздохнул. Не удержавшись, глянул жадно на корзину. Посередке, из груды съестного, выступала высокая горловина молочного жбана, утянутого чистой тряпицей. Сбоку, над истрепанным корзинным краем, торчали ножки свежезарезанной, уже ощипанной куры.
— Сейчас печку затоплю, — выдохнула Березеня, заметив взгляд Путяты. — Из половины куры просяную похлебку сварю. Из другой курник испеку.
— А я сам могу для тебя печку запалить! — истончившимся голосом выкрикнул Третьяк, топтавшийся у крыльца — в ожидании, пока закончит разговор старший брат, Путята. — Я сейчас, быстрей быстрого!
Следом Третьяк метнулся в дом. А Березеня отвела взгляд от Путяты. Глянула на младших, Ужика, Селяту и Зоряну, стоявших на крыльце. Смотревших на неё оттуда с обожанием, восторгом — и голодным ожиданием.
— А ещё я вам пряников медовых принесла! Да молока. Ступайте в избу, по кружке всем налью!
Троица младших рванулась в избу. Березеня, снова посмотрев на Путяту, пристыжено сказала:
— Не могла я иначе. Матушка бы из дому не выпустила, скажи я то, что замыслила. И тогда кого-то пришлось бы на торг вести. В рабы продавать…
— А мне? — ломким голосом бросил Путята. — Мне чего не сказала? И каким людям ты помогала? Может, хоть сейчас скажешь?
Березеня качнула головой.
— Нет, Путята. Нельзя тебе это знать.
— Если кто тебя обидел, а за бесчестье расплатился… — Путята вновь нахмурился, не договорив.
— Нет! — торопливо выронила она. — Не было такого. Даже не думай о таком!
Следом Березеня развернулась. Прикрыла за собой калитку. Велела уже строго, как положено большухе, старшей сестре:
— Корзину в дом неси. Затем топор бери. Сумеешь куру располовинить так, чтобы на лохмотья не изошла?
— Да я с одного удара её рассеку! — буркнул Путята, обижено пригибая голову.
— Не хвались, на куру с топором идучи, — укорила его Березеня. — Хвались, дело справивши. Там у неё ещё потроха внутри. Вынешь?
— Само собой! — А после, не удержавшись, Путята все-таки похвастался: — Я ещё помню, как куру потрошить. И как рубить!
— Тогда поторопись, — обронила Березеня. — У меня в туесе под пряниками масло припрятано. Поснедаете, как только ты куру разрубишь.
На короткий миг лицо Путяты осветилось кривоватой улыбкой. Затем он кинулся в избу — так же споро, как Третьяк перед этим.
— Постой! — вдруг окликнула его Березеня. — Ты не слыхал, что за беда с княжьим теремом приключилась?
— Да колдунство какое-то, — почти равнодушно уронил Путята, берясь за дверь. — Мы, пока с Третьяком по Новеграду бегали, про то услышали. И на Княжий конец метнулись. Думали, вдруг это колдунство людей губит, а ты из-за него пропала? Но пока добежали, все кончилось. Люди болтали, будто по стенам Усладиного терема мертвяки гуляли, как по земле. А с рассвета на крыше вороны сидели и каркали. И мертвяки княжьих гридней побивали своими костями. Шестерых насмерть заколотили, только княгиня Услада велела их тайно схоронить. Ты про эту напасть тоже слышала?
— На улице, — согласилась Березеня. — Пока шла, люди у дворов судачили.
Стало быть, кончилось все, мелькнуло у неё в уме. Хоть бы эта беда из Новеграда ушла навсегда. И без того горестей полно.
У печи Березеня закрутилась надолго. Лишь к вечеру, убрав в погреб остатки курника, она вспомнила про побоище женихов, что должно было свершиться у ворот.
Как там Лютишна, подумала Березеня. И посмурнела.
Странное дело — тревога жгла, словно она и Велемире старшей сестрой приходилась.
Может, это потому, что свахин долг до конца не исполнила? Замужество вышло издевкой, хватило его только на одну ночь. А сваха, что ни говори — Мокоши-матушке слуга. И не след ей покидать девку, которую она взялась ввести в мужний дом. Ведь любая из девок-баб — дочь Мокошина, все равно что Мокошью рожденная!
Хоть бы узнать, чем кончится разговор Велемиры с княгиней… и что будет с той полонянкой?
Березеня торопливо шагнула к порогу. Подхватила с крюка накидку в заплатах — и поманила к себе Путяту, в углу вырезавшего что-то из деревяшки. Объявила, уже выйдя на крыльцо:
— Я сейчас к одной бабе сбегаю, Путятко. Мы с ней на торге знакомство свели. Ей к утру шерсть вычесать надо для продажи, а помощников нет. У матушки после молока на меду жар спал, вроде уснула… но если проснется, скажи ей, чтобы не беспокоилась. Я скоро вернусь. Ещё до первой звезды!
— Куда опять побежала? — сердито проворчал Путята. — На ночь-то глядя?
Но Березеня уже неслась к калитке, на ходу увязывая накидку, как плат. Так, чтобы и брови закрыла, и подбородок.
ГЛАВА 5
Женихово побоище
К обеду Велемире в голову пришла другая мысль.
Да, идти против Хрёрика, если он станет княжьим зятем — не след. Новеграду ссоры меж своими не нужны. Но ведь и второй женишок может победить? Как там его? Аскольд, кажется. А уж тогда…
Сейчас все от их боя зависит, решила Велемира.
С этой мыслью она начала наряжаться к воротам. Оделась по-бабьему. Платье взяла темное, распашное, с рядом пуговиц-бусин по переду. В каждой бусине, выплетенной из золотой скань-проволоки, бренчала речная жемчужина. По оплечью шла полоса золотого шитья, с подвешенными к ней горностаевыми кистями — нашитыми через вершок.
И рукава в самый раз, решила Велемира, оглядывая себя.
Длинные были рукава — можно и засучить, и до полу спустить. Да высунуть ладонь в прорезь нарукавную.
Сейчас она рукава подтянула до середины ладони. Старательно закрутила их, чтобы прорези ей в бок смотрели. Другим были не видны.
Напоследок Велемира закутала голову платком, и нахлобучила сверху горностаеву шапку — хотя для осени та была жарковата. Ничего, пусть думают, что она пыль в глаза пускает, батюшкиным богачеством похваляется.
