Кое-кто, как и я, ахнули, но большая часть толпы молчала. Арания глядела со скукой, словно такие чудеса были ей не в новинку. Лишь Морислана смотрела на ведьму, не отрываясь. На бедную горлицу госпожа матушка не глянула.
На следующий заход прислужник выпустил уже трех голубей, потом шесть. Ведьма метала каждый раз по нескольку лучинок – три, шесть.
- А теперь новенькое. – Хрипло объявила баба в черном, когда десять птиц улеглись на круг.
Перешептывания, какие были, враз смолкли. Белогубое и белобровое лицо, словно выточенное изо льда, озарилось улыбкой. Страшной такой, с натугой. Вроде как лед на реке треснул.
Давешний прислужник ушел, на смену ему в круг ступил другой. В небо выпустили ворона. Он хлопнул черными крыльями, метнулся вбок.
Ведьма выцелила его белым пальцем, странно так сказала:
- Хлоп!
И черный комок упал с неба. Почему-то по наклонной, на самый край круга. Разлетелись перья, пахнуло горячей волной смрада – словно что-то стухло.
- Прощенья просим, госпожа Ерислана. – Неспешно сказала ведьма.
И я увидела, что плюхнулся-то ворон у самых ног крупной бабы в платье цвета смолы и пламени. Та стояла, окаменев – глаза прищурены, губы чегой-то дергаются…
- Ежели ворон вам платье подпортил, пришлите его к нам в Ведьмастерий, мы все поправим. – Все так же неспешно предложила ведьма. – Платье, конечно, не ворона – того уж не воротишь. Сами понимаете, волшебство новое, необъезженное. Бывает, чего уж там.
- Я понимаю. – Через силу выдавила Ерислана. Она тоже вроде как простыла, голос хрипел. – Ничего, у меня другие платья есть.
Ведьма зарастила трещину-улыбку на своем лице, скрипнула:
- Честь и хвала верчу Медведе, что держит жену в довольстве. Прощевайте, люди положские. Теперь уж только на Свадьбосев увидимся.
- Прощевай, госпожа ведьма! Бывай поздорову! – Хором отозвался круг.
И расступился, пропуская страшную высокую бабу в черном. Вслед за ней развернулся король, тоже собираясь уходить. Несколько голосов закричали здравницу королевской семье.
Морислана схватила одной рукой меня, другой – Аранию, и потащила нас из толпы. Ко дворцу верча Яруни.
В тереме госпожа матушка отослала Аранию отдыхать, а мне взмахом руки приказала следовать за ней. Я и пошла.
Пока нас не было, в покоях навощили полы. Пахло медом, подошвы липли к полу, доски поскрипывали. Алюня спешно зажигала в горницах свечи – солнце уже закатилось за окоём, сгущалась темень. Морислана, поджав губы, выждала, пока прислужница не покончит со свечами. Наконец девка выскочила за дверь – и Морислана тут же спросила:
- Что было на пиру?
Я пересказала, не забыв упомянуть про помощь господина Дюжаты. Добавила:
- А опоить ихнего наследника просто. Я уж присмотрелась. Ложки дырчатые, навроде вил, у всех гладкие, из олова – а у Согерда с мамашей золотые. И каждый штырь завитком идет. Можно намазать приворотное по завитухам, на золоте зелье незаметно. Одно плохо, много не намажешь, так что меру приворотного придется давать не сразу, а в несколько разов. Потом…
- А потом, – перебила меня Морислана. – Надо завести его в храм Киримети прежде, чем Ерислана заметит случившееся. В этом главная трудность. Я поняла. Что ж… Верч Медведа из тутешей, и Согерд по отцу верует в Кириметь. А великая богиня-кормилица разрешает супругам порушить семью, только если этого желает жена. Это в тутешской вере мне нравиться больше всего.
Она выпрямилась, поморщилась, потерла правый бок.
- Ещё нужно найти человека, который намажет вилцы наследника приворотным зельем. Ну а прочее по ходу дела. Неплохо. Весьма неплохо. Ступай.
Морислана махнула рукой, высылая меня из горницы. Но я не пошевелилась.
- Перед пиром вы обещали назвать имя моего отца, если все пройдет хорошо…
Морислана опять сморщилась, да так, что на лбу появилась непривычная для неё морщина.
- Быстро просишь. Пока что вся твоя служба – нарядилась госпожой да посидела за господским столом.
- Я туда не рвалась. – Напомнила я. Без угрозы, но и без угодства. – А вы обещали, что скажете имя.
- В обмен на преданность. – Госпожа матушка качнула головой. – Но не в обмен на сиденье на пиру.
Я замерла. А ведь и правда, ясного уговора про имя отца у нас с ней не было, одни намеки…
- В следующий раз никуда не пойду. – Пригрозила я ей. – Коль у тебя, госпожа Морислана, все слово в слово, то и у меня все слово в слово будет. Ты меня как травницу нанимала, а не по пирам расхаживать потешной девкой, косые взгляды ловить. Вот и не жди от меня больше снисхождения, об Арании заботы…
Она вдруг глянула – и с жалостью, и рот брезгливо перекосив. Потом разгладила лицо, глянула вбок, в пустоту светлицы.
- Ладно-ладно. Варята, вот как звали твоего отца. Господин Варята, сын Калиня. Когда-то ему принадлежал земельный надел в Новинском верчестве, потом он погиб на границе. Калинь, его отец, сложил голову там же, мать умерла задолго до этого. Больше в их семье никого не было, так уж получилось. И больше я ничего не скажу. И говорить об этом снова не желаю. Поняла?
- Спасибочки, госпожа Морислана. – Со всем моим вежеством поблагодарила я.
Госпожа матушка ответить не соизволила, услав меня прочь резким взмахом руки.
Алюня, видать, успела пробежаться и через мою светелку, потому что на этот раз меня внутри ждала зажженная свеча. Я переоделась в простую сорочицу, привезенную из деревни. Укрыла печку своей зимней шалью, и бережно разложила по холстине зеленый наряд. Погладила ластящийся к руке шелк. Хорошо бы Морислана не потребовала его назад. Вот приеду домой, да одену эту красоту, а потом выйду на праздник – то-то люди подивятся! Такого в Шатроке ни у кого нет, даже у Малки, дочери Арфена-мельника.
А если ведьмы снимут проклятье, с таким платьем и другим лицом быть мне на селе красавицей. Может, даже первой. Я улыбнулась и ещё раз погладила ткань.
Мыслей у меня в этот раз было много, так что уснуть скоро не удалось. Сначала я ворочалась и думала об отце, несчастном погибшем Варяте, которого никогда не видела. Каким он был? И как погиб? Успел ли увидать меня перед смертью, или скончался прежде, чем я родилась? Раз Морислана не хотела об этом говорить, придется разузнать все самой.
Начну с прислужников верча из этого Новинского верчества, решила я. Глядишь, и доберусь до того, кто знал отца самолично.
Зато теперь я знала, что по отцу родом из тутешей. Значит, правильно делаю, когда прошу у Киримети помощи – под её защитой мне положено быть. А не под опекой Дина и Трарина, норвинских богов, которым молится Морислана.
Потом мысли перекинулись на ведьму, виденную на пиру. Раз она главная в Ведьмастерии, как сказала Арания, значит, сил у неё побольше других. Вот к ней и надо пробиваться, нечего тут на приспешниц размениваться…
Наконец я уснула – и увидела сон, в котором склонялась над нашей речкой Шатеркой, над заводью под яром, где в прошлом году утонула одна из сельских девах. Тихо, лист не шелохнется, ни ветерка, ни дуновенья, и речка Шатерка лежит передо мной гладкая, как стекло.
Я глядела в воду и видела в ней своё лицо, отраженное в речной глади – лицо Морисланы. Волосы лились по плечам, цветом и блеском такие же, как у моей родительницы.
А потом я вдруг очутилась на главной улице Шатрока. Все село высыпало из домов, и я поплыла меж ними неспешной лебедушкой. Вслед глазели парни, одобрительно кивали мужики, перешептывались бабы и зло щурились все наши девки. От таких переживаний я даже во сне взопрела и зарделась.
Наутро сон вспоминался мне со стыдом, смешанным с радостной надеждой. Одно огорчало – я никак не могла вспомнить, в каком платье гуляла во сне по Шатроку. Прямо хоть плачь…
Дверь из покоев опять сторожил Рогор, так что половину следующего дня я проскучала в горнице, вышивая скатерку и пробуя еду, которую прислали для Арании с Морисланой. Зеленый наряд свисал частыми складками с боковины беленой печки. Убирать его не хотелось, ещё помнется.
Вскоре после обеда прибежала Алюня и велела идти к Морислане. Госпожа матушка встретила меня в кресле с высокой спинкой, в светлом платье, как всегда красивая до немоты. Раскиданные по плечам волосы сияли и переливались.
- Подобру тебе, госпожа Морислана…
- Хорошая новость. – Перебила она меня. – Прислужник, готовый намазать вилцы Согерда приворотным, уже найден. Твое зелье настораживается так же, как и зелье твоей наставницы?
- А то. – Я пожала плечами. – От неё у меня вся наука, иначе не можно. Сжечь три девкиных волоса, намешать с приворотным – и давать.
- Бери. – Она кивнула на стол у окна.
На шитой скатерти лежал гребень с темными волосами.
- Иди и принеси готовое зелье. – Царственно распорядилась Морислана.
И вдруг перегнулась, прижав руки к животу, извергла себе на ноги большой сгусток крови, перемешанный с желчью и слюной. Подняла голову, глянула, расширив глаза. Лицо её быстро белело. Прямо на глазах.
- Что… что это?
Дыхание тут же оборвалось, а потом пошло снова, но тяжело, с хрипом и свистом. Мне почему-то вспомнилось, что Морислана всегда дышала легко и неслышно, тише котенка…
Я бросилась к ней.
Перетащить госпожу матушку на постель сразу не получилось – Морислана пожелала сначала сменить платье на чистое. Пришлось звать Алюню. Кончилось это тем, что у Морисланы снова пошла кровь ртом. На этот раз она резко перегнулась вбок, уберегая одежду.
- Ушат волоки. – Приказала я Алюне, когда Морислана наконец вытянулась на кровати. – И простыни. Воду кипящую и ключевую. А ещё кружку для завара.
Алюня крутила головой, глядя с ужасом то на свою хозяйку, то на сгустки крови на полу. Пришлось рыкнуть:
- Беги, что стоишь?
И только тогда она унеслась, споткнувшись о порог и издав тонкий всхлип.
Я осмотрела Морислану как положено. Отогнула веко, губу, глянула на язык. Желтизны не было, но была синюшность. И язык сухой, с белизной. Помяла ей руками живот – мягкий, но болезненный.
Морислана лежала молча. Тяжело, со свистом дышала, и казалась погруженной в свои мысли. Я осмелела настолько, что без спросу приложила ухо к её груди. Сердце колотилось часто-часто, словно госпожа матушка только что пробежалась по лестнице, от входной двери до самого терема над дворцом.
Ох ты ж мать Кириметь-кормилица… по всему выходило, что где-то внутри Морисланы сейчас хлестала кровушка.
Пока я думала об этом, Морислана сдвинулась к краю кровати и, свесив голову, аккуратно извергла на пол целую лужу кровавой рвоты. На этот раз без сгустков, ярко-алую. Словно только что из жилы хлестануло. Помахала тонкими пальцами, прося дать ей тряпку, чтобы вытереть рот. Я подхватилась, сдернула со стола скатерть и сунула тряпицу ей в руки, уже начавшие мелко дрожжать.
После чего понеслась в свою светелку, оставив госпожу матушку одну. Кое-какие травки у меня были… но не все.
А тут и все травки могли не помочь.
У двери светелки меня поджидал Рогор.
- Что случилось? Алюня вся перепуганная убежала, только крикнула, что Морислане плохо.
- Очень плохо. – Поправила я. – Боюсь не совладать, да и нет при мне всех нужных трав. Знаешь здесь какую травницу? Беги к ней, скажи, что кровь из кишков хлещет, да изо рта бежит. Пусть несется со всем припасом, что есть.
Он исчез, а я побежала за семицветом и трясицей. Когда вернулась, у кровати Морисланы толклись все три девки – Алюня, Вельша и Саньша.
А скатерть в руках госпожи матушки была окровавлена, почитай что вся. Я выхватила из рук у Саньши кружку, сыпанула туда полную пригоршню семицвета, наспех перетерев в жмене. Рявкнула:
- Вареную воду!
Вельша плеснула из ковша кипятка, едва не обварив мне руки. Я застыла у кровати, выжидая, пока трава заварится. Морислану тем временем опять вывернуло кровью, Вельша едва успела подставить ушат. Это смерть, подумала я, глядя на ярко-алый круг, плескавшийся в узких берегах ушата, сбитых из тонких досок. На полу Алюня подбирала тряпкой лужи крови.
И все же я сунулась к умиравшей с кружкой, в которой медленно – Кириметь-заступница, как же медленно! – отмокали обломки сухой травы. Подняла ей голову, прижала глиняный край к синим губам, надавила на подбородок.
- Пей.
Морислана глянула таким взглядом, словно я все удалялась и удалялась от неё. Но кружку выпила, хоть и через силу, давясь и захлебываясь. Потом хрипло выдохнула:
- Наклонись. Ко мне.
Я низко склонилась над кроватью, и она вцепилась дрожащей рукой мне в волосы, притянула так, что моё ухо почти прижалось к её губам.
- Старшая. Ты – старшая. Аранию тебе… гляди за ней. Убереги. Глупая.
Она хотела ещё что-то сказать, но тут двери с грохотом распахнулись, и горницу заполнили встревоженные люди. Тут была полная женщина в темном платье, с корзиной, полной травных мешочков, служанка с горшком, исходившим паром, незнакомый мне мужик в богатом одеянии… или я его где-то видела?
Приведенная травница спросила, отдуваясь и пыхтя:
- Что давала?
- Семицвет, жменю. – Сообщила я. – Трясицу не успела…
Она кивнула, выхватила у меня из рук кружку и принялась сыпать туда свои травы. Я отступила. Так положено у травниц – когда одна работает, другая не мешай, если не просят. К тому же у неё должен быть живолист, которого не было у меня.
Только одна мысль билась в голове – теперь я и впрямь стану полной сиротой. И хоть Морислана назвать меня дочерью не желала, а все ж приходилась мне родительницей.
В светлицу уже заглядывала Арания, глаза у неё были большие, губы кривились, то ли в ухмылке, то ли в испуганной гримасе.
- Что с маменькой?
- Иди к ней. – Велела я. – За руку подержи. Заболела она.
- Маменька никогда не болела. – Арания глянула на кровать. Испуг наконец-то вышел на её лицо.
Я подтолкнула дуреху в ту сторону, а сама вдруг заметила испачканное платье Морисланы и окровавленную скатерть, которые Алюня сгребла в угол. Выбрала из кучи скатерть, подняла и перетерла сочащиеся кровью складки в руках, словно стирала холстину.
А потом распялила.
В углу, в одном-единственном месте, складки слиплись, словно их сцепили ниткой. Вот и подтвердилась моя догадка. Ошиблась матушка-то. Она считала, что на вчерашнем пиру ловушку готовят для Арании. А вышло, что для неё.
- Кольша. – Выдохнула я.
Травница у кровати, только что сумевшая влить в горло задыхавшейся Морисланы пол-кружки настоя, подняла голову, глянула на скатерть и встретилась со мной взглядом. Кивнула, соглашаясь.
Кольша-трава, живоглотиха и убивица. Ростет она на дне прудов с непроточной водой, в самой середине, в глубине. Чтобы превратить её в чью-то смерть, нужно нырнуть, достать волокнистых, гибких стеблей – а потом перекинуть в бадейку с водой, и тут же, не вынимая, размять. Выбрать тонкие жилы из мякоти, порезать мелко, все там же, в воде. И надломить каждый кусочек жилы надвое, крючком.
Потом можно вытаскивать на воздух и сушить – крючки усохнут, станут крохотными, пальцем не поймаешь, глазом не ухватишь.
Крючки из кольши закладывают в еду перед тем, как дать съесть тому, чьей смерти желают. Попав во влажное, они снова растут. И вцепляются в кишки. Через день, через день и ночь – кому как повезет – набухающие жилы достигают своей полной величины. Еда, съеденная после этого, будоражит крючки, и они начинают распарывать кишки. Хлещет кровь…
На следующий заход прислужник выпустил уже трех голубей, потом шесть. Ведьма метала каждый раз по нескольку лучинок – три, шесть.
- А теперь новенькое. – Хрипло объявила баба в черном, когда десять птиц улеглись на круг.
Перешептывания, какие были, враз смолкли. Белогубое и белобровое лицо, словно выточенное изо льда, озарилось улыбкой. Страшной такой, с натугой. Вроде как лед на реке треснул.
Давешний прислужник ушел, на смену ему в круг ступил другой. В небо выпустили ворона. Он хлопнул черными крыльями, метнулся вбок.
Ведьма выцелила его белым пальцем, странно так сказала:
- Хлоп!
И черный комок упал с неба. Почему-то по наклонной, на самый край круга. Разлетелись перья, пахнуло горячей волной смрада – словно что-то стухло.
- Прощенья просим, госпожа Ерислана. – Неспешно сказала ведьма.
И я увидела, что плюхнулся-то ворон у самых ног крупной бабы в платье цвета смолы и пламени. Та стояла, окаменев – глаза прищурены, губы чегой-то дергаются…
- Ежели ворон вам платье подпортил, пришлите его к нам в Ведьмастерий, мы все поправим. – Все так же неспешно предложила ведьма. – Платье, конечно, не ворона – того уж не воротишь. Сами понимаете, волшебство новое, необъезженное. Бывает, чего уж там.
- Я понимаю. – Через силу выдавила Ерислана. Она тоже вроде как простыла, голос хрипел. – Ничего, у меня другие платья есть.
Ведьма зарастила трещину-улыбку на своем лице, скрипнула:
- Честь и хвала верчу Медведе, что держит жену в довольстве. Прощевайте, люди положские. Теперь уж только на Свадьбосев увидимся.
- Прощевай, госпожа ведьма! Бывай поздорову! – Хором отозвался круг.
И расступился, пропуская страшную высокую бабу в черном. Вслед за ней развернулся король, тоже собираясь уходить. Несколько голосов закричали здравницу королевской семье.
Морислана схватила одной рукой меня, другой – Аранию, и потащила нас из толпы. Ко дворцу верча Яруни.
Глава седьмая. За пиром похмелье
В тереме госпожа матушка отослала Аранию отдыхать, а мне взмахом руки приказала следовать за ней. Я и пошла.
Пока нас не было, в покоях навощили полы. Пахло медом, подошвы липли к полу, доски поскрипывали. Алюня спешно зажигала в горницах свечи – солнце уже закатилось за окоём, сгущалась темень. Морислана, поджав губы, выждала, пока прислужница не покончит со свечами. Наконец девка выскочила за дверь – и Морислана тут же спросила:
- Что было на пиру?
Я пересказала, не забыв упомянуть про помощь господина Дюжаты. Добавила:
- А опоить ихнего наследника просто. Я уж присмотрелась. Ложки дырчатые, навроде вил, у всех гладкие, из олова – а у Согерда с мамашей золотые. И каждый штырь завитком идет. Можно намазать приворотное по завитухам, на золоте зелье незаметно. Одно плохо, много не намажешь, так что меру приворотного придется давать не сразу, а в несколько разов. Потом…
- А потом, – перебила меня Морислана. – Надо завести его в храм Киримети прежде, чем Ерислана заметит случившееся. В этом главная трудность. Я поняла. Что ж… Верч Медведа из тутешей, и Согерд по отцу верует в Кириметь. А великая богиня-кормилица разрешает супругам порушить семью, только если этого желает жена. Это в тутешской вере мне нравиться больше всего.
Она выпрямилась, поморщилась, потерла правый бок.
- Ещё нужно найти человека, который намажет вилцы наследника приворотным зельем. Ну а прочее по ходу дела. Неплохо. Весьма неплохо. Ступай.
Морислана махнула рукой, высылая меня из горницы. Но я не пошевелилась.
- Перед пиром вы обещали назвать имя моего отца, если все пройдет хорошо…
Морислана опять сморщилась, да так, что на лбу появилась непривычная для неё морщина.
- Быстро просишь. Пока что вся твоя служба – нарядилась госпожой да посидела за господским столом.
- Я туда не рвалась. – Напомнила я. Без угрозы, но и без угодства. – А вы обещали, что скажете имя.
- В обмен на преданность. – Госпожа матушка качнула головой. – Но не в обмен на сиденье на пиру.
Я замерла. А ведь и правда, ясного уговора про имя отца у нас с ней не было, одни намеки…
- В следующий раз никуда не пойду. – Пригрозила я ей. – Коль у тебя, госпожа Морислана, все слово в слово, то и у меня все слово в слово будет. Ты меня как травницу нанимала, а не по пирам расхаживать потешной девкой, косые взгляды ловить. Вот и не жди от меня больше снисхождения, об Арании заботы…
Она вдруг глянула – и с жалостью, и рот брезгливо перекосив. Потом разгладила лицо, глянула вбок, в пустоту светлицы.
- Ладно-ладно. Варята, вот как звали твоего отца. Господин Варята, сын Калиня. Когда-то ему принадлежал земельный надел в Новинском верчестве, потом он погиб на границе. Калинь, его отец, сложил голову там же, мать умерла задолго до этого. Больше в их семье никого не было, так уж получилось. И больше я ничего не скажу. И говорить об этом снова не желаю. Поняла?
- Спасибочки, госпожа Морислана. – Со всем моим вежеством поблагодарила я.
Госпожа матушка ответить не соизволила, услав меня прочь резким взмахом руки.
Алюня, видать, успела пробежаться и через мою светелку, потому что на этот раз меня внутри ждала зажженная свеча. Я переоделась в простую сорочицу, привезенную из деревни. Укрыла печку своей зимней шалью, и бережно разложила по холстине зеленый наряд. Погладила ластящийся к руке шелк. Хорошо бы Морислана не потребовала его назад. Вот приеду домой, да одену эту красоту, а потом выйду на праздник – то-то люди подивятся! Такого в Шатроке ни у кого нет, даже у Малки, дочери Арфена-мельника.
А если ведьмы снимут проклятье, с таким платьем и другим лицом быть мне на селе красавицей. Может, даже первой. Я улыбнулась и ещё раз погладила ткань.
Мыслей у меня в этот раз было много, так что уснуть скоро не удалось. Сначала я ворочалась и думала об отце, несчастном погибшем Варяте, которого никогда не видела. Каким он был? И как погиб? Успел ли увидать меня перед смертью, или скончался прежде, чем я родилась? Раз Морислана не хотела об этом говорить, придется разузнать все самой.
Начну с прислужников верча из этого Новинского верчества, решила я. Глядишь, и доберусь до того, кто знал отца самолично.
Зато теперь я знала, что по отцу родом из тутешей. Значит, правильно делаю, когда прошу у Киримети помощи – под её защитой мне положено быть. А не под опекой Дина и Трарина, норвинских богов, которым молится Морислана.
Потом мысли перекинулись на ведьму, виденную на пиру. Раз она главная в Ведьмастерии, как сказала Арания, значит, сил у неё побольше других. Вот к ней и надо пробиваться, нечего тут на приспешниц размениваться…
Наконец я уснула – и увидела сон, в котором склонялась над нашей речкой Шатеркой, над заводью под яром, где в прошлом году утонула одна из сельских девах. Тихо, лист не шелохнется, ни ветерка, ни дуновенья, и речка Шатерка лежит передо мной гладкая, как стекло.
Я глядела в воду и видела в ней своё лицо, отраженное в речной глади – лицо Морисланы. Волосы лились по плечам, цветом и блеском такие же, как у моей родительницы.
А потом я вдруг очутилась на главной улице Шатрока. Все село высыпало из домов, и я поплыла меж ними неспешной лебедушкой. Вслед глазели парни, одобрительно кивали мужики, перешептывались бабы и зло щурились все наши девки. От таких переживаний я даже во сне взопрела и зарделась.
Наутро сон вспоминался мне со стыдом, смешанным с радостной надеждой. Одно огорчало – я никак не могла вспомнить, в каком платье гуляла во сне по Шатроку. Прямо хоть плачь…
Дверь из покоев опять сторожил Рогор, так что половину следующего дня я проскучала в горнице, вышивая скатерку и пробуя еду, которую прислали для Арании с Морисланой. Зеленый наряд свисал частыми складками с боковины беленой печки. Убирать его не хотелось, ещё помнется.
Вскоре после обеда прибежала Алюня и велела идти к Морислане. Госпожа матушка встретила меня в кресле с высокой спинкой, в светлом платье, как всегда красивая до немоты. Раскиданные по плечам волосы сияли и переливались.
- Подобру тебе, госпожа Морислана…
- Хорошая новость. – Перебила она меня. – Прислужник, готовый намазать вилцы Согерда приворотным, уже найден. Твое зелье настораживается так же, как и зелье твоей наставницы?
- А то. – Я пожала плечами. – От неё у меня вся наука, иначе не можно. Сжечь три девкиных волоса, намешать с приворотным – и давать.
- Бери. – Она кивнула на стол у окна.
На шитой скатерти лежал гребень с темными волосами.
- Иди и принеси готовое зелье. – Царственно распорядилась Морислана.
И вдруг перегнулась, прижав руки к животу, извергла себе на ноги большой сгусток крови, перемешанный с желчью и слюной. Подняла голову, глянула, расширив глаза. Лицо её быстро белело. Прямо на глазах.
- Что… что это?
Дыхание тут же оборвалось, а потом пошло снова, но тяжело, с хрипом и свистом. Мне почему-то вспомнилось, что Морислана всегда дышала легко и неслышно, тише котенка…
Я бросилась к ней.
Перетащить госпожу матушку на постель сразу не получилось – Морислана пожелала сначала сменить платье на чистое. Пришлось звать Алюню. Кончилось это тем, что у Морисланы снова пошла кровь ртом. На этот раз она резко перегнулась вбок, уберегая одежду.
- Ушат волоки. – Приказала я Алюне, когда Морислана наконец вытянулась на кровати. – И простыни. Воду кипящую и ключевую. А ещё кружку для завара.
Алюня крутила головой, глядя с ужасом то на свою хозяйку, то на сгустки крови на полу. Пришлось рыкнуть:
- Беги, что стоишь?
И только тогда она унеслась, споткнувшись о порог и издав тонкий всхлип.
Я осмотрела Морислану как положено. Отогнула веко, губу, глянула на язык. Желтизны не было, но была синюшность. И язык сухой, с белизной. Помяла ей руками живот – мягкий, но болезненный.
Морислана лежала молча. Тяжело, со свистом дышала, и казалась погруженной в свои мысли. Я осмелела настолько, что без спросу приложила ухо к её груди. Сердце колотилось часто-часто, словно госпожа матушка только что пробежалась по лестнице, от входной двери до самого терема над дворцом.
Ох ты ж мать Кириметь-кормилица… по всему выходило, что где-то внутри Морисланы сейчас хлестала кровушка.
Пока я думала об этом, Морислана сдвинулась к краю кровати и, свесив голову, аккуратно извергла на пол целую лужу кровавой рвоты. На этот раз без сгустков, ярко-алую. Словно только что из жилы хлестануло. Помахала тонкими пальцами, прося дать ей тряпку, чтобы вытереть рот. Я подхватилась, сдернула со стола скатерть и сунула тряпицу ей в руки, уже начавшие мелко дрожжать.
После чего понеслась в свою светелку, оставив госпожу матушку одну. Кое-какие травки у меня были… но не все.
А тут и все травки могли не помочь.
У двери светелки меня поджидал Рогор.
- Что случилось? Алюня вся перепуганная убежала, только крикнула, что Морислане плохо.
- Очень плохо. – Поправила я. – Боюсь не совладать, да и нет при мне всех нужных трав. Знаешь здесь какую травницу? Беги к ней, скажи, что кровь из кишков хлещет, да изо рта бежит. Пусть несется со всем припасом, что есть.
Он исчез, а я побежала за семицветом и трясицей. Когда вернулась, у кровати Морисланы толклись все три девки – Алюня, Вельша и Саньша.
А скатерть в руках госпожи матушки была окровавлена, почитай что вся. Я выхватила из рук у Саньши кружку, сыпанула туда полную пригоршню семицвета, наспех перетерев в жмене. Рявкнула:
- Вареную воду!
Вельша плеснула из ковша кипятка, едва не обварив мне руки. Я застыла у кровати, выжидая, пока трава заварится. Морислану тем временем опять вывернуло кровью, Вельша едва успела подставить ушат. Это смерть, подумала я, глядя на ярко-алый круг, плескавшийся в узких берегах ушата, сбитых из тонких досок. На полу Алюня подбирала тряпкой лужи крови.
И все же я сунулась к умиравшей с кружкой, в которой медленно – Кириметь-заступница, как же медленно! – отмокали обломки сухой травы. Подняла ей голову, прижала глиняный край к синим губам, надавила на подбородок.
- Пей.
Морислана глянула таким взглядом, словно я все удалялась и удалялась от неё. Но кружку выпила, хоть и через силу, давясь и захлебываясь. Потом хрипло выдохнула:
- Наклонись. Ко мне.
Я низко склонилась над кроватью, и она вцепилась дрожащей рукой мне в волосы, притянула так, что моё ухо почти прижалось к её губам.
- Старшая. Ты – старшая. Аранию тебе… гляди за ней. Убереги. Глупая.
Она хотела ещё что-то сказать, но тут двери с грохотом распахнулись, и горницу заполнили встревоженные люди. Тут была полная женщина в темном платье, с корзиной, полной травных мешочков, служанка с горшком, исходившим паром, незнакомый мне мужик в богатом одеянии… или я его где-то видела?
Приведенная травница спросила, отдуваясь и пыхтя:
- Что давала?
- Семицвет, жменю. – Сообщила я. – Трясицу не успела…
Она кивнула, выхватила у меня из рук кружку и принялась сыпать туда свои травы. Я отступила. Так положено у травниц – когда одна работает, другая не мешай, если не просят. К тому же у неё должен быть живолист, которого не было у меня.
Только одна мысль билась в голове – теперь я и впрямь стану полной сиротой. И хоть Морислана назвать меня дочерью не желала, а все ж приходилась мне родительницей.
В светлицу уже заглядывала Арания, глаза у неё были большие, губы кривились, то ли в ухмылке, то ли в испуганной гримасе.
- Что с маменькой?
- Иди к ней. – Велела я. – За руку подержи. Заболела она.
- Маменька никогда не болела. – Арания глянула на кровать. Испуг наконец-то вышел на её лицо.
Я подтолкнула дуреху в ту сторону, а сама вдруг заметила испачканное платье Морисланы и окровавленную скатерть, которые Алюня сгребла в угол. Выбрала из кучи скатерть, подняла и перетерла сочащиеся кровью складки в руках, словно стирала холстину.
А потом распялила.
В углу, в одном-единственном месте, складки слиплись, словно их сцепили ниткой. Вот и подтвердилась моя догадка. Ошиблась матушка-то. Она считала, что на вчерашнем пиру ловушку готовят для Арании. А вышло, что для неё.
- Кольша. – Выдохнула я.
Травница у кровати, только что сумевшая влить в горло задыхавшейся Морисланы пол-кружки настоя, подняла голову, глянула на скатерть и встретилась со мной взглядом. Кивнула, соглашаясь.
Кольша-трава, живоглотиха и убивица. Ростет она на дне прудов с непроточной водой, в самой середине, в глубине. Чтобы превратить её в чью-то смерть, нужно нырнуть, достать волокнистых, гибких стеблей – а потом перекинуть в бадейку с водой, и тут же, не вынимая, размять. Выбрать тонкие жилы из мякоти, порезать мелко, все там же, в воде. И надломить каждый кусочек жилы надвое, крючком.
Потом можно вытаскивать на воздух и сушить – крючки усохнут, станут крохотными, пальцем не поймаешь, глазом не ухватишь.
Крючки из кольши закладывают в еду перед тем, как дать съесть тому, чьей смерти желают. Попав во влажное, они снова растут. И вцепляются в кишки. Через день, через день и ночь – кому как повезет – набухающие жилы достигают своей полной величины. Еда, съеденная после этого, будоражит крючки, и они начинают распарывать кишки. Хлещет кровь…
