Часть хрящихи, ту, которую не оставила сушиться, я увернула в лист лопуха и оставила в углу своей светлицы. Едва с этим было покончено, прибежала незнакомая мне девка со словами, что поварня свободна. И баба Котря ждет, потому как потом ей надо ставить опару.
Подхватив корзинку с зеленью и корнем, приготовленными для приворотного зелья, я помчалась вниз.
Баба Котря уже стояла за дверью поварни, когда я вошла, неся в руках корзину с травами.
- Я на мыльне пока посижу. – Доложилась мне повариха. И стрельнула любопытным взглядом в сторону корзины. – Туда и девки наши придут, побалакаем, языки почешем. А ты, как закончишь, тут же меня извести, сделай милость. Людям ещё вечерять, а мне хлеба месить.
Где мыльня, я не знала, но Рогор, что неотступно маячил за плечом, должен был подсказать. Поэтому я кивнула.
В пустой поварне все приготовили к моему приходу. Огонь в подтопке пылал, на печном приступке стоял небольшой котел с черным от копоти днищем. Изнутри его начистили так, что стенки блестели серым чугуном. Чистый горшок с тряпицей красовался у окна.
Рогор тоже зашел следом, но, поймав мой взгляд, поспешно отступил за дверь.
Доска для рубки капусты нашлась на узком столике у дальнего окна. Я мелко порубила собранные травы ножом, что баба Котря выдала мне давеча, побросала их в котел. Добавила туда самую малость воды и поставила на огонь. Корень отложила в сторону – его очередь придет в самом конце.
Вода закипела в считанные мгновенья. Настала пора мешать – обязательное дело при варке зелий.
Известно, что всякая травница приворотное и отворотное варит со своими ухватками. Кто-то, как рассказывала мне бабка Мирона, мешает варево посолонь, кто-то противосолонь. Сама бабка помешивала зелье быстрыми движениями поперек, ныряя ложкой вглубь, словно ловила упавшее туда яйцо.
А я мешала варево больной левой, чтобы нагрузить её работой. И вела ложку то посолонь, то противосолонь. Да ещё и дула в котелок – чтобы пар отогнать да взглянуть на варево.
Уж больно чудно на него глядеть.
Сок травы всегда поначалу красит воду в черное, но потом зелье становится прозрачным – вроде как смотришь в осеннюю лужу, где все на просвет, но дно земляное, выстеленное потемневшими опавшими листьями. Затем прозрачность заплывает краснотой. А уж после мутнеет и выцветает…
Готовое приворотное зелье выходит цвета глины, рыжее с радужным отливом и густое. За один раз травница вываривает немного, едва хватит дно миски прикрыть. Иначе нельзя. Если попытаешься наварить больше или несколько раз в день варку затеешь, приворотное не сработает. И пойдет о тебе слава, что не травница ты, а так, пустодельша и пустомельша.
Дело тут не только в травах, но и в самой травнице. Каждое зелье от души что-то забирает. Вот потому-то новое зелье можно варить только на следующий день. Чтоб утерянное душой вновь вернулось.
Полный горшок приворотного, что отдала когда-то бабка Мирона за меня – целое богачество, если вдуматься. Мы с бабкой каждую осень сбываем по неполному горшку торговцу Гусиму. Бельчей за него хватает на десять мешков муки и шесть мешков пшена. Но варить его приходиться все лето. Нет, конечно, не будь больных и рожениц, к которым надо ходить, дело пошло бы быстрей. Однако травницы, как бабка Мирона говорит, живут под особым надзором Киримети-кормилицы. И нельзя им разменивать людские жизни на корысть от зелий – не простит того великая богиня, руки сведет или неизлечимой порчей одарит.
Под конец я бросила корень, нарезанный тонкими стружками. И ещё раз подула, чтобы полюбоваться, как по темно-рыжей гуще вдруг стрельнут серые прожилки. А потом рыжина смешается с серым воедино, станет густой, яркой, с переливами.
Закончив с варкой, правой рукой я утянула котелок на свободный край подтопки, под которым не было огня. Ложкой выбрала неуварившиеся куски стеблей и стружки от корня, бросила их на прогорающие поленья. Большая часть травы успела истаять при варке, загустив зелье. Готовое приворотное я слила в горшок, прикрыла тряпицей и водворила в корзину. Вот и все.
На двор уже опускались сумерки, чуть прохладные от близости леса. Синие, как ягоды с куста ежевики, тени накрыли и коровник, и конюшню, и высокий каменный дом. В окнах поперечного сруба в конце двора играли отблески зажженных лучин. Я вышла, прислушалась – оттуда доносились взрывы хохота. И так было ясно, куда идти, но я все же спросила у Рогора, поджидавшего у двери поварни:
- Мыльня?
Он кивнул.
Длинная мыльня делилась на две части. Дверь в одну половину замыкал замок. Во второй половине, в просторном предбаннике с корытами на стенах, сидели баба Котря, Саньша, ещё какие-то девки, и два мужика. Узнав, что поварня свободна, все гурьбой отправились вечерять. Я отнесла горшок к себе, запихала под кровать вместе с корзиной. И тоже вернулась на поварню.
На этот раз Рогор сел со мной за стол. Вызванный с конюшни ради ужина Сокуг весь вечер просидел за столом напротив меня безмолвной тенью. Саньша, усаженная бабой Котрей поблизости от него, все расспрашивала норвина то об одном, то о другом. Но тот отвечал лишь нет да не знаю…
Парнишка с болезным животом оказался первым, кого я навестила поутру. У него и впрямь оказалась грыжа. В самом низу живота, небольшая, почти не видная глазу, но за прошедшую ночь уже налившаяся дурной пухлостью и болью. Я, ощупав живот, повернулась к матери парнишки, нахмурилась – та отшатнулась от меня в сторону.
С моим крючковатым носом и выпирающими зубами сведенные брови смотрелись страшненько, тут уж ничего не поделаешь. Я шмыгнула носом, спросила, чуть расправив личико:
- Он поднимал на днях что-то тяжелое? Непосильное?
Мать ответила с испуганным придыханием:
- Да вот… мы к Олюшу-кузнецу его пристроили, в обучение. Он в кузню целых два дня ходил, а потом чего-то приболел. Но кузнец клянется, что ничего такого не поручал…
Я прищурила глаз, поворачиваясь к мальцу. С притворной злобой, чтоб тот испугался. Тут мне свезло – парнишка, лежа на широкой лавке, вздрогнул, зачастил даже раньше, чем его спросили:
- Олюш сказал, наковальню из кузни только настоящий мужик поднять сможет. Он сам её одним махом над полом вздевает. Я и попробовал…
Рогор все это время скромненько простоял в углу у входа – норвин утром подстерег меня на лестнице и притащился в деревню следом, чтобы охранять. При словах мальчишки даже он осуждающе покачал головой.
- Видел ли это кузнец? – Спросила я. Голосом строгим, но ровным. Рявкать, как делает бабка Мирона в таких случаях, я не стала. Мальчишка и так трясется на своей лавке, на меня глядючи. Ещё напружит в портки посередь разговору…
- Нет…
- Ладно, раз так.
Я милостиво кивнула, разгладила лоб и принялась вправлять грыжу, бормоча наговор на зарост дыры в брюхе. А закончив, велела мальцу, чтобы он пролежал в постели самое малое месяц, вставая только ради отхожего места. И год не поднимал ничего тяжелее кружки, а уж к наковальне и вовсе не совался лет этак семь. Дала матери приувядший куст хрящихи, велев напоить сына травным отваром тут же – чтобы очистить живот от всего дурного, и от застоявшегося в кишке тоже.
Малец глядел огорченно, его мать усердно кивала. Потом она робко сказала:
- Благодарствую за труды, госпожа травница. Уж не сердись, да только нету у нас денег, чтобы тебе отплатить за труды. Сделай милость, возьми штукой полотна…
Изба была небогатая – даже второй горницы, как у Парафены, тут не оказалось. Я стрельнула глазом на горшки с отбитыми краями, стоявшие в закутке у печки. Порядочная хозяйка такие горшки выкинет на помойку... если найдется на что купить новые.
А мне и без того должны были заплатить за эти дни, да не полотном, а звонкими бельчами. Так что я мотнула головой.
- Ничего не надо. Приглядывай за своим сыном, хозяйка, и подобру тебе.
Баба била мне поклоны до самой улицы, призывая милость Киримети не только на меня, но и на всю мою родню. И на Морислану с Аранией тоже, выходит.
Самое смешное-то в чем? Коли Кириметь-заступа по её мольбе и впрямь мою родню милостями одарит, то Морислана выдаст Аранию замуж, как хочет. А мне отсыплет бельчей, на которые я оплачу помощь ведьм из чистоградского Ведьмастерия. И им ладно, и мне в радость…
Рогор, до этого державшийся точнехонько у меня за спиной, отступил в сторону, чтобы его не задела ненароком кланяющаяся баба. Я спешно удрала со двора.
На лице у Крольчи, когда я вошла в его избу, горела надежда. Парафена, по его словам, всю ночь ворочалась и пыталась сорвать повязку. Но двигалась она резвей и уверенней, чем прежде. И руку подносила к самой голове, чего раньше не делала. Круги под глазами у мужика говорили, что ночка далась ему нелегко. Но по тем же глазам было видно, что он готов и дальше не спать, лишь бы вернуть себе женку.
Я сняла засохшую скорлупу повязки, омыла голову, растирая её грубым полотном и сдирая напрочь подсохшие корочки на вчерашних царапинах. Парафена мычала и дергалась. Мужу пришлось держать её руки, чтобы она не отталкивала меня. Ей явно стало лучше. Правда, моя работа от того стала лишь трудней.
Наложив бабе на голову повязку из свежего кустика нижинки, я осмотрела ей руки. Тонкая красноватая линия на ногтях чуть поблекла.
- Что скажете, госпожа травница? – Спросил Крольча, глядя на меня с выражением измученным и радостным одновременно.
- Посмотрим на пятый день. – Строго возвестила я. Напомнила: – А чудову травку давай по-прежнему, не забывай.
- Как можно! – Воскликнул Крольча. – Знамо дело, не забуду!
И с размаху отбил поклон, причем так истово, что Рогор даже дернулся в его сторону. Я приготовила для Парафены горшок свежего отвара из чудовой травки и ушла.
Остаток дня прошел так же, как и вчера – я набрала трав, развесила кое-что сушиться на сеннике и сварила вторую порцию зелья. На третий день Парафена села, на четвертый сделала первый шаг по избе, опираясь на своего Крольчу.
Память её восстанавливалась хуже, чем способность ходить. Госпожа Морислана посылала за мной каждый вечер, чтобы расспросить о бывшей прислужнице. Но сказать мне было нечего, Парафена из случившегося не помнила ничего. Единственное, что меня обрадовало – с третьего дня она начала говорить и перестала сопротивляться при смене повязки. Но все её слова оставались разговорами ребенка – дует, холодно, больно, дай, уходи, пряник, вода. На четвертый день она начала выдавать небольшие речи, складывая по три-четыре слова вместе:
- Тетя делает больно! Дядя, дай пряник!
Тетей Парафена называла меня, дядей – Крольчу. На пятый день, однако, её разум повзрослел. Она за ночь выучила имя своего мужа, и когда я зашла в их избу, сопровождаемая молчаливым Рогором, выпалила:
- Крольча, страшила-то какая! Гляди, вон! Ужас!
И ткнула в мою сторону пальцем. Крольча, стоявший тут же, побледнел, с размаху отвесил поклон в мою сторону.
- Прости, милостивица! Не в разуме она! – Потом повернулся к жене, сказал с мольбой: - Ты уж так не говори, Парафенушка! Это травница, что пришла тебя врачевать. Госпожой Тришей кликают…
- Травница? – Парафена глянула с кровати ясным взором, помолчала какое-то время.
И я поняла, что она роется в памяти. Потом бывшая служанка моей матушки сказала нечто, от чего у меня забилось сердце:
- Травница. Да, знаю. Это с травками ходить и лечить, да? Ещё наговоры и зелья…
- Точно. – Громко согласилась я, подходя поближе и уже привычно окидывая взглядом её ногти. Красноватая полоса была едва заметна. – А ещё раны шить и зубы дергать. Подобру тебе, Парафена!
Баба глядела на меня, и на лице у неё была тень узнаванья. Она подвигала бровями, сказала неуверенно:
- Я тебя вроде как знаю…
У меня оборвалось дыханье. Служанка моей матушки вполне могла видеть меня в детстве. Значит, она начала вспоминать?
- А вроде как и нет. – Задумчиво закончила Парафена. – Триша-травница, да? Нет, не помню.
Я присела на край кровати и начала выспрашивать. Увы, к бабе вернулись только обрывки из прежней жизни. Ни меня, ни того, кто окормил её саможорихой, Парафена не помнила. Впрочем, она и детей-то своих вспомнила едва-едва. Да и то с подсказки рядом стоявшего мужа.
Крольча, тем не менее, сиял. Баба его теперь ходила без посторонней помощи, и даже один раз сумела сварить горшок каши под мужниным присмотром. Через три седьмицы, к Свадьбосеву, он собирался забрать детей у сестры.
Пять дней прошло, и продолжать лечить Парафену нижинкой было уже опасно. Я велела поить её чудовой травкой ещё с месяц, а потом непременно показать местной врачевательнице. Ещё наказала передать ей, что господская травница накладывала Парафене на голову повязки с травой нижинкой. Пять дней. После этого я отказалась от трех бельчей, которые Крольча упорно совал мне в руку и ушла, сопровождаемая его поклонами.
Раньша, услышав про нижинку и повязки, враз поймет, от чего лечили Парафену. И пусть мои слова нарушали приказ Морисланы о сохранении тайны, зато сберегали устои и правила, данные травницам от Киримети-кормилицы – не вредить больному. Раньша не сможет помочь Парафене при нужде, если не будет знать, что с той стряслось.
Я ожидала, что Рогор, весь день неотступно проторчавший у меня за плечом, доложит обо всем хозяйке. Но Морислана ничего не сказала, ни этим вечером, ни потом. То ли норвин промолчал, то ли сама она не захотела поднимать крик из-за такой малости.
Госпоже матушке я объявила, что Парафена ничего не помнит, однако говорит, а её лечение окончено. После такой новости Морислана прямо при мне приказала запрячь свою колымагу и умчалась в Неверовку.
Я сходила в лес, чтобы пособирать там трав. Когда Морислана вернулась из деревни, неизвестно. Но ближе к вечеру её прислужница, та самая девица, что причесывала ей волосы в первый день, перехватила меня по пути на поварню. И сказала, радостно хихикнув, что назавтра мы уезжаем в Чистоград. Я пожала плечами и пошла дальше – зелье нужно было доварить, раз уж травы собраны.
Покончив с приворотным, я вышла с поварни. В усадьбе, несмотря на позднее время, стояла суматоха. Девки, среди которых была и Саньша, носились меж двором и покоями Морисланы, спешно вытряхивая и проветривая господские одежды. Сама госпожа Морислана перед дорогой долго мылась в бане. С третьего поверха доносились вскрики Арании, моей сестрицы – она попарилась раньше матери и теперь ей в два гребня чесали волосы.
На входной лестнице я столкнулась с незнакомым мужиком в длинной, шитой серебром душегрее, накинутой поверх белой рубахи. Лет ему было немало, короткие темные волосы густо поперчила седина. Лицо широкое, с надломленным носом… и чем-то напоминало Гусимовское лицо. На поясе висел недлинный нож, серебро на ножнах ловило блики света из окон.
Следом шел молодой парень, с такими же темными волосами, только без седины, одетый в душегрею попроще, без шитья. Заместо ножа у молодого на поясе висел длинный тесак, в простых ножнах. Рука парня лежала на рукояти тесака – чтобы не брякать им по ступеням, как я догадалась.
Мужчина в годах мог быть только господином Эрешем, мужем моей матушки. А парень с длинным тесаком – его прислужником. При виде меня оба встали. Рогор, тенью шедший за мной, выдвинулся вперед.
- Это…
- Я знаю. – Оборвал норвина господин Эреш. Глянул на меня мягко, но изучающе. На тутешском он говорил чисто, как прирожденный тутеш. – Это наша травница, Триша. А ты, травница Триша, знаешь, кто я?
