- Подобру тебе, господин Эреш. – Я поклонилась, как положено перед старшими. Правда, не слишком глубоко – на лестнице кланяться неудобно, того и гляди пойдешь ступеньки лбом считать.
Да и за корзину боязно. Того и гляди, горшок внутри опрокинется.
- Вот и познакомились. – Ещё мягче сказал Эреш. – Худенькая ты, однако, Триша. Кушай побольше.
Я кивнула. Парень за спиной у господина вдруг разразился бурной речью. Но не на нашем языке. Эреш выслушал, глянул на меня по-другому, остро и изучающе. Я враз припомнила слова Саньши – «а глазом как зыркнет, так в грудях аж холодает». Точно, холодает. И не только в грудях, но и в животе.
- Мой булушчэ, то есть помощник, говорит, что ты хорошая травница. – На лице у господина появилась добрая улыбка. Глаза оставались спокойными. – Он слышал разговоры местных крестьян о тебе.
Я опустила глаза, гадая, что от меня надо помощнику господина. Ходил он вроде ровно, спину держал прямо... Может, у парня разболелся зуб? Или мозоль появилась на руке, которой тесак придерживает?
Но следующие слова меня удивили.
- Он говорит, в его селе никогда не было травницы. Однако люди слышали о таких, как ты. Поэтому он хочет жениться на тебе, как только ты закончишь служить своей госпоже. И хочет увезти в свой эял, где все будут относиться к тебе с большим почтением. – Господин Эреш остановился, и снова зыркнул на меня острым взглядом. – Со своей стороны я подтверждаю, что Барыс хороший парень. Он добр с лошадьми, следовательно, будет добр и с женщинами. Его уважаемый род, Кар-Барус, лишь на самую малость ниже моего рода, рода Кэмеш-Бури.
Это было первое сватовство в моей жизни. А если чистоградские ведьмы не помогут снять проклятие, то оно же станет и последним. В груди захолонуло. Было радостно и вместе с тем горько, потому что парню нужна была травница для села, а не я сама.
А мне хотелось другого. И уж точно не такого сватовства – в потемках да на ступеньках. В нашем селе хорошую девку просят со сватами, а отдают со смотринами. И сговаривают прилюдно, вытаскивая столы во двор, зовя соседей на гулянье…
- Подобру тебе, Барыс. – В глазах отчего-то защипало. Первое сватовство, надо же! Кому в Шатроке рассказать, так не поверят. – За честь спасибо, однако замуж мне ещё рано. Да и в мастерстве травницком я не так хороша, многому ещё только учусь.
Я сделала передышку, но господин Эреш не стал переводить мои слова Барысу. Похоже, тутешский тот понимал. Хоть сам на нем и не говорил. Стоял молчал, неподвижно застыв на ступеньках и слушая мою сбивчивую речь.
- В общем, спасибо тебе, но никак не можно. – Быстренько добавила я. – Доброй ночи, Барыс, доброй ночи, господин Эреш.
И ступила на следующую ступеньку, торопясь удрать с лестницы, но Рогор схватил меня за рукав сорочицы и не пустил. Господин Эреш развернулся, неспешно двинулся к входным дверям. Барыс из рода Кар-Барус пошел за ним следом, даже не одарив меня взглядом.
- Триша-травница, ты сумасшедшая. – Почти с восхищением сказал Рогор, когда дверь за олгарами захлопнулась. – Разве можно идти вперед господина к двери? Да ещё и бабе… девке то есть. Да любой из господ в Чистограде тебя бы за это плетью отходил! Радуйся, что господин Эреш по мелочам не сечет, только по крупному.
Мне стало страшновато. Правильно говорила бабка Мирона про меня – укладу их я не знаю, сопли рукавом утираю…
В носу засвербило. Я перетерпела порыв попользоваться рукавом, шмыгнула носом и вошла в дом.
В светелке кто-то побывал. На моей кровати, пока меня не было, разложили платья. Голубое, темно-красное и глубокого зеленого цвета. У всех одежек имелись боковые разрезы, зашнурованные тесьмой в цвет ткани – знак господской одежды. Платья были не новые, однако ни потертостей, ни пятен на них я не увидела.
Впрочем, солнце уже зашло, а при свете единственной свечки, которую чья-то рука запалила в моей светлице, многого не разглядишь.
Сердце у меня радостно забилось. Вот они, те три платья, что выторговала для меня бабка Мирона. Пусть ношенные, зато дорогущие, мягкие, как погладишь – так словно не пальцы ткань ласкают, а она их. Яркие оттенки напоминали цветы и темную летнюю листву. Я с трепетом перебирала складки, пока Рогор за дверью не прокашлялся, сказав вполголоса:
- Ночь на дворе… ужинать бы да спать.
Мне стало стыдно. Аккуратно свернув подаренные платья и уложив их на сундук, я побежала на поварню.
На следующее утро мы выехали в Чистоград.
Встать в это утро пришлось до рассвета, чтобы забрать с сенника заготовленные травы. Небо уже наполовину просветлело, но солнце ещё не показало своего края из-за леса. Рогора на лестнице не оказалось, и это хорошо – надо же и норвину хоть раз поспать подольше, не все ему бегать за мной, как клушка за цыпленком.
И без него не заблужусь.
Дом был тих, однако окна поварни уже светились – баба Котря готовила всем утренничать и собирала корзины на дорогу. На тропинке, что шла от коровника, оказалось темнее, чем у дома. Но утоптанная земля оставалась черной даже в сумрачном полусвете, а заросли отсвечивали, превращая тропу в ленту мрака на серебряном шитье трав.
До поляны я дошла как по ниточке, а там забралась в темный, наполненный мышиным писком и шуршанием сенник. Собрала на ощупь пучки где засохшей, где поувядшей травы, сложила их в корзину.
Теперь можно было отправляться в дорогу. А если по приезду чего-то недостанет, так наберу на месте. Уж лес-то под Чистоградом найдется. В столице, как говаривала Мирона, все есть…
Пока я возилась с травами, времени прошло самую малость, но и этого хватило, чтобы поместье проснулось. Возвратившись с сенника, перед домом я наткнулась на Сокуга, или Скъёга. У него за спиной потряхивали длинными гривами два гнедых жеребчика. Поодаль один тутеш – звали его Четверой, как я успела узнать – держал под уздцы ещё одну пару лошадей, уже саврасых, крупных, груженных тюками.
- Подобру вам, дяденьки. – Поздоровалась я с мужиками.
И уже было хотела ступить на лестницу, но замерла. Двери распахнулись, из дома выступили господин Эреш и его молодой помощник, неспешно спустились – господин спереди, Барыс сзади. Сегодня оба были одеты иначе. И вооружены по-другому.
На олгарах побрякивали темно-серые рубахи, тяжелые и текучие, словно из железа сотканные. От запястий руки закрывали намотанные в несколько витков ремни с железными бляхами, самую малость не доходившие до локтей. Крупные пластины, гнутые по телу, поблескивали на груди и плечах. На наборных поясах висели тесаки поболе вчерашних, широкие и прямые. Уж потом я узнала, что они зовутся мечами. А тогда смотрела, разинув рот и застыв прямо на пути у олгаров.
Те шли ровно, глядели равнодушно, вроде как сквозь меня. В руках оба держали странные шапки, смахивающие на чугунные котелки, вытянутые сверху каплей, с длинными штырями в навершии. По краям шапок тянулась меховая опушка – у старого олгара серебристо-черная, у молодого белая.
- Подобру тебе, господин Эреш! – Поклон у меня вышел неглубокий, потому что в руках опять была корзина.
- Счастлив день. – Звучно ответил муж моей матушки. И повел темным оком, словно только сейчас меня заметил. – Белого пути и тебе, и мне, травница Триша.
Барыс, шедший следом, тоже пробормотал что-то. Невнятно, словно мучился от заложенного носа. Приветствует, поняла я. Однако глаза у парня упорно смотрели в сторону леса, что темнел за огороженным выпасом.
В свете разгорающегося дня видно стало, что молодой олгар не больно хорош собой. Нос изломан, по скуле рваный шрам, угол рта провис – что-то острое рассекло когда-то щеку до самой кости.
А ведь скажи я «да» прошлым вечером, сейчас провожала бы жениха. Эта думка вспыхнула и угасла, потому что на смену ей пришла другая – а куда едут олгары? Навряд ли в Чистоград, потому что ни Морисланы, ни Арании на ступеньках не было видно. Судя по тишине в доме, они обе ещё спали…
Мое любопытство оказалось до того сильным, что я замерла на месте, разглядывая во все глаза, как олгары вскакивают на гнедых и принимают от тутеша поводья саврасых, груженных поклажей. Кони тронулись, неспешно порысили к лесу по ту сторону выпаса. Сокуг быстро ушел за дом, но тутеш задержался, поскреб по груди ногтями, зевнул, глядя вслед уезжавшим. Я подошла поближе, спросила:
- А куда они едут?
- Да к пристани. – Звучно ответил тот. – Сейчас сядут на баржу по Дольже-реке, и доедут в два дня до Касопы-моря. А там на конях домчатся до границы с Урсаимом. Два-три месяца на ней послужат, и опять домой, на роздых.
- Послужат? А как? – У меня прямо язык чесался, так хотелось все выспросить. К примеру, что такое граница? А Урсаим? А Касопа-море?
Тутеш повернулся ко мне, хмыкнул.
- Что, не знаешь? Дык ты ж травница, и многознающая притом, как наши бабы судачат. Такого да не знать?
Он глянул на меня горделиво, но мне чужое величание было не в обиду. Пусть его. Так что я перекинула корзину с больной руки на здоровую и умильно сказала:
- Дядька Четвёра, я ж из лесу. Мы в своем селе медведей чаще видим, чем путников с новостями.
Имечко значило, что у мамки он уродился четвертым. И, видать, перебрал родительской ласки, раз захотелось ему почваниться перед травницей. Пусть его. Мне не ссориться надо было, а разузнать.
- Уважь, сделай милость, дядька Четвёра. Расскажи про Урсаим этот, про границу, про Касопу-море.
Четвёра закинул руки на ремешок, что прихватывал рубаху.
- И как такого не знать? Урсаим – то у нас соседняя страна, лежит далеко-далеко отсюда, на югах. Нет там ни снега, ни льдов, а есть только сады, в которых лето непрестанное, а от того богачество. – Он скинул одну руку с ремешка, назидательно воздел палец. – И живут там люди-урсаимы. Злые, ровно волки оголодавшие, на Положье наше, что ни день, покушаются. А ещё есть в тех краях колдуны абульхарисы, молниями кидаются, по воздуху гуляют, как по земле. Вот господин Эреш туда и ездит. И Барыс с ним на пару. Там они с другими земельными ведьм охраняют, что с абульхарисами перехлестываются. И границу все вместе доглядывают.
- Границу? – Я моргнула, глянула ещё умильней.
- Межу-то хоть знаешь? – С насмешкой в голосе спросил Четвёра.
Я быстро кивнула.
- Так граница та же межа. Только идет она не меж наделами, а меж странами. Пограничье, или граница.
Узорочье новостей раскидывалось передо мной, и оказалось оно таким занятным, что дух захватывало. О странах мне говорила Мирона – это земли, где живут другие народы, не тутеши, не норвины с олгарами, а незнамо кто. Значит, здешний земельный Эреш ездит и охраняет межу всего Положья? А за ней, за межой-границей, в стране по имени Урсаим, живут абульхарисы?
Я вдруг припомнила нашего земельного Оняту. У нас в Шатроке он бывал только раз в году, когда приезжал за податями на Зимнепроводы. Или сразу после праздника, по-всякому бывало. Может, и наш земельный ездит на ту границу? Потому и видим мы его раз в году, не больше?
Четвёра сделал движение, собираясь развернуться, но я вцепилась в него как клещ:
- А Касопа-море?
- Это навроде нашей Дольжи-реки, только намного больше. И берег один, а второй незнамо где, за окоёмом спрятанный. – Солидно ответил мужик. – Кругом вода! И соленая к тому же.
Он развернулся и потопал за дом, пока я раздумывала, чего бы ещё спросить. Из-за другого угла дома вылетела тем временем повариха, неся громадный поднос с мисками, прикрытый чистым полотенцем. Навстречу ей из дверей выскочила Саньша. Придержала створку, зачастила:
- Ох, баба Котря, давай скорей! Госпожа торопится, хочет засветло приехать на постоялый двор, что по дороге в Чистоград.
Повариха исчезла в доме, Саньша глянула на меня.
- Подобру тебе. А ты чего стоишь? Собирайся да иди на поварню, поутренничаем перед дорогой. Того и гляди, подводу подадут.
Сегодня на ней был не сарафан с передником, а простенькое платье из серого льна. С короткими, по локоть, рукавами, застегнутое на грубо вырезанные деревянные пуговицы. Она убежала тем же путем, каким пришла баба Котря, а я пошла наверх. Нужно было собрать узел.
Укладка вещей не заняла много времени. Травы я уложила в корзину, увернув в один из летних сарафанов и сорочицу. Все прочее, в том числе и найденные на кровати платья, увязала в скатерть, затянув её углы узлами. Горшок с приворотным зельем поставила в самую середину корзины, с двух сторон подперла связками травы. Вот и все.
За дверью меня уже дожидался Рогор, одетый в рубаху с широченными рукавами и короткую душегрею, подпоясанную ремнем. В ответ на мое приветствие норвин коротко кивнул.
На поварне сидели Четвёра, ещё один мужик-тутеш, Саньша и деваха, что занималась стиркой. Успевшая к этому времени вернуться баба Котря крутилась у печки, вытаскивая пирожки. Пахло медом и теплым хлебом. Я подсела к Саньше, глянула на её платье.
- Дык и я с вами еду. – Безмятежно сообщила она в ответ. – Буду там покои убирать, по поручениям бегать. То да сё. На-кось, Триша, пирожки с творогом. Вкуснючие.
Она пододвинула ко мне блюдо, что стояло перед ней. И украдкой глянула в окно.
Из сарая, бывшего продолжением конюшни, как раз сейчас выезжала расписная колымага, запряженная парой вороных. На козлах сидел Сокуг. Тоже в рубахе с безбрежными рукавами.
- А всё-то он в делах. – Жалостливым тоном пропела Саньша. – Первым встает, последним ложится… трудяга, одно слово.
Рогор хмыкнул, глянул на девку чуть насмешливо. Я в ответ сдвинула брови, одарила норвина недовольным взглядом, сказала:
- Ничо, не переломится. А переломится, так вылечу.
И про себя подумала, что времени рассиживаться нет, раз уж господская колымага выехала. Все разом повскакивали. Я впопыхах проглотила один творожник, подхватила второй, чтобы сжевать на ходу, и поспешила за Саньшей. Рогор улетучился, вновь оставив меня без присмотра.
Перед домом, помимо зелено-алой колымаги, стояла длинная подвода, запряженная парой крупных гнедых. Над дощатыми высокими боками возвышался полотняный навес, на козлах сидели два незнакомца самого что ни на есть лиходейского вида. В кожаных безрукавках с нашитыми пластинами из металла, бородатые. Железные шапки на их головах изгибались луковицами. К сундукам, что громоздились сзади, были небрежно прислонены два лука. И колчаны с длинными стрелами.
- Вон, глянь. – Возбуждено сказала Саньша. – Охранники из Балыково приехали. В грузовой телеге мы с тобой и поедем, с этими мордами. Ты не боись, они смирные, Ты да я, будет с кем поболтать. А Вельша и Алюня сядут с госпожами. Чтобы прислуживать им, руки растереть, обдуть, коли сомлеют…
Я кивнула. Алюня и Вельша были личными прислужницами госпожи моей матушки и сестрицы. Саньша понизила голос.
- В господской колымаге, слышь-ко, не трясет, как в грузовой, зато тяготно. Господская дочка та ещё оторва. То одно ей не так, то другое.
Она резко осеклась, потому что хлопнула дверь и на лестнице показались Морислана с Аранией. Мы с Саньшей поклонились, дружно возвестили:
- Подобру, госпожа Морислана… подобру, госпожа Арания.
Моя матушка, кивнув свысока, спустилась со ступенек, полезла в колымагу. Подол бледно-голубого платья скользнул по высокой приступке. Следом поднялась Арания. Распущенные волосы перекатывались за её спиной темными волнами.
Да и за корзину боязно. Того и гляди, горшок внутри опрокинется.
- Вот и познакомились. – Ещё мягче сказал Эреш. – Худенькая ты, однако, Триша. Кушай побольше.
Я кивнула. Парень за спиной у господина вдруг разразился бурной речью. Но не на нашем языке. Эреш выслушал, глянул на меня по-другому, остро и изучающе. Я враз припомнила слова Саньши – «а глазом как зыркнет, так в грудях аж холодает». Точно, холодает. И не только в грудях, но и в животе.
- Мой булушчэ, то есть помощник, говорит, что ты хорошая травница. – На лице у господина появилась добрая улыбка. Глаза оставались спокойными. – Он слышал разговоры местных крестьян о тебе.
Я опустила глаза, гадая, что от меня надо помощнику господина. Ходил он вроде ровно, спину держал прямо... Может, у парня разболелся зуб? Или мозоль появилась на руке, которой тесак придерживает?
Но следующие слова меня удивили.
- Он говорит, в его селе никогда не было травницы. Однако люди слышали о таких, как ты. Поэтому он хочет жениться на тебе, как только ты закончишь служить своей госпоже. И хочет увезти в свой эял, где все будут относиться к тебе с большим почтением. – Господин Эреш остановился, и снова зыркнул на меня острым взглядом. – Со своей стороны я подтверждаю, что Барыс хороший парень. Он добр с лошадьми, следовательно, будет добр и с женщинами. Его уважаемый род, Кар-Барус, лишь на самую малость ниже моего рода, рода Кэмеш-Бури.
Это было первое сватовство в моей жизни. А если чистоградские ведьмы не помогут снять проклятие, то оно же станет и последним. В груди захолонуло. Было радостно и вместе с тем горько, потому что парню нужна была травница для села, а не я сама.
А мне хотелось другого. И уж точно не такого сватовства – в потемках да на ступеньках. В нашем селе хорошую девку просят со сватами, а отдают со смотринами. И сговаривают прилюдно, вытаскивая столы во двор, зовя соседей на гулянье…
- Подобру тебе, Барыс. – В глазах отчего-то защипало. Первое сватовство, надо же! Кому в Шатроке рассказать, так не поверят. – За честь спасибо, однако замуж мне ещё рано. Да и в мастерстве травницком я не так хороша, многому ещё только учусь.
Я сделала передышку, но господин Эреш не стал переводить мои слова Барысу. Похоже, тутешский тот понимал. Хоть сам на нем и не говорил. Стоял молчал, неподвижно застыв на ступеньках и слушая мою сбивчивую речь.
- В общем, спасибо тебе, но никак не можно. – Быстренько добавила я. – Доброй ночи, Барыс, доброй ночи, господин Эреш.
И ступила на следующую ступеньку, торопясь удрать с лестницы, но Рогор схватил меня за рукав сорочицы и не пустил. Господин Эреш развернулся, неспешно двинулся к входным дверям. Барыс из рода Кар-Барус пошел за ним следом, даже не одарив меня взглядом.
- Триша-травница, ты сумасшедшая. – Почти с восхищением сказал Рогор, когда дверь за олгарами захлопнулась. – Разве можно идти вперед господина к двери? Да ещё и бабе… девке то есть. Да любой из господ в Чистограде тебя бы за это плетью отходил! Радуйся, что господин Эреш по мелочам не сечет, только по крупному.
Мне стало страшновато. Правильно говорила бабка Мирона про меня – укладу их я не знаю, сопли рукавом утираю…
В носу засвербило. Я перетерпела порыв попользоваться рукавом, шмыгнула носом и вошла в дом.
В светелке кто-то побывал. На моей кровати, пока меня не было, разложили платья. Голубое, темно-красное и глубокого зеленого цвета. У всех одежек имелись боковые разрезы, зашнурованные тесьмой в цвет ткани – знак господской одежды. Платья были не новые, однако ни потертостей, ни пятен на них я не увидела.
Впрочем, солнце уже зашло, а при свете единственной свечки, которую чья-то рука запалила в моей светлице, многого не разглядишь.
Сердце у меня радостно забилось. Вот они, те три платья, что выторговала для меня бабка Мирона. Пусть ношенные, зато дорогущие, мягкие, как погладишь – так словно не пальцы ткань ласкают, а она их. Яркие оттенки напоминали цветы и темную летнюю листву. Я с трепетом перебирала складки, пока Рогор за дверью не прокашлялся, сказав вполголоса:
- Ночь на дворе… ужинать бы да спать.
Мне стало стыдно. Аккуратно свернув подаренные платья и уложив их на сундук, я побежала на поварню.
На следующее утро мы выехали в Чистоград.
Глава пятая. Кремль на восемь теремов
Встать в это утро пришлось до рассвета, чтобы забрать с сенника заготовленные травы. Небо уже наполовину просветлело, но солнце ещё не показало своего края из-за леса. Рогора на лестнице не оказалось, и это хорошо – надо же и норвину хоть раз поспать подольше, не все ему бегать за мной, как клушка за цыпленком.
И без него не заблужусь.
Дом был тих, однако окна поварни уже светились – баба Котря готовила всем утренничать и собирала корзины на дорогу. На тропинке, что шла от коровника, оказалось темнее, чем у дома. Но утоптанная земля оставалась черной даже в сумрачном полусвете, а заросли отсвечивали, превращая тропу в ленту мрака на серебряном шитье трав.
До поляны я дошла как по ниточке, а там забралась в темный, наполненный мышиным писком и шуршанием сенник. Собрала на ощупь пучки где засохшей, где поувядшей травы, сложила их в корзину.
Теперь можно было отправляться в дорогу. А если по приезду чего-то недостанет, так наберу на месте. Уж лес-то под Чистоградом найдется. В столице, как говаривала Мирона, все есть…
Пока я возилась с травами, времени прошло самую малость, но и этого хватило, чтобы поместье проснулось. Возвратившись с сенника, перед домом я наткнулась на Сокуга, или Скъёга. У него за спиной потряхивали длинными гривами два гнедых жеребчика. Поодаль один тутеш – звали его Четверой, как я успела узнать – держал под уздцы ещё одну пару лошадей, уже саврасых, крупных, груженных тюками.
- Подобру вам, дяденьки. – Поздоровалась я с мужиками.
И уже было хотела ступить на лестницу, но замерла. Двери распахнулись, из дома выступили господин Эреш и его молодой помощник, неспешно спустились – господин спереди, Барыс сзади. Сегодня оба были одеты иначе. И вооружены по-другому.
На олгарах побрякивали темно-серые рубахи, тяжелые и текучие, словно из железа сотканные. От запястий руки закрывали намотанные в несколько витков ремни с железными бляхами, самую малость не доходившие до локтей. Крупные пластины, гнутые по телу, поблескивали на груди и плечах. На наборных поясах висели тесаки поболе вчерашних, широкие и прямые. Уж потом я узнала, что они зовутся мечами. А тогда смотрела, разинув рот и застыв прямо на пути у олгаров.
Те шли ровно, глядели равнодушно, вроде как сквозь меня. В руках оба держали странные шапки, смахивающие на чугунные котелки, вытянутые сверху каплей, с длинными штырями в навершии. По краям шапок тянулась меховая опушка – у старого олгара серебристо-черная, у молодого белая.
- Подобру тебе, господин Эреш! – Поклон у меня вышел неглубокий, потому что в руках опять была корзина.
- Счастлив день. – Звучно ответил муж моей матушки. И повел темным оком, словно только сейчас меня заметил. – Белого пути и тебе, и мне, травница Триша.
Барыс, шедший следом, тоже пробормотал что-то. Невнятно, словно мучился от заложенного носа. Приветствует, поняла я. Однако глаза у парня упорно смотрели в сторону леса, что темнел за огороженным выпасом.
В свете разгорающегося дня видно стало, что молодой олгар не больно хорош собой. Нос изломан, по скуле рваный шрам, угол рта провис – что-то острое рассекло когда-то щеку до самой кости.
А ведь скажи я «да» прошлым вечером, сейчас провожала бы жениха. Эта думка вспыхнула и угасла, потому что на смену ей пришла другая – а куда едут олгары? Навряд ли в Чистоград, потому что ни Морисланы, ни Арании на ступеньках не было видно. Судя по тишине в доме, они обе ещё спали…
Мое любопытство оказалось до того сильным, что я замерла на месте, разглядывая во все глаза, как олгары вскакивают на гнедых и принимают от тутеша поводья саврасых, груженных поклажей. Кони тронулись, неспешно порысили к лесу по ту сторону выпаса. Сокуг быстро ушел за дом, но тутеш задержался, поскреб по груди ногтями, зевнул, глядя вслед уезжавшим. Я подошла поближе, спросила:
- А куда они едут?
- Да к пристани. – Звучно ответил тот. – Сейчас сядут на баржу по Дольже-реке, и доедут в два дня до Касопы-моря. А там на конях домчатся до границы с Урсаимом. Два-три месяца на ней послужат, и опять домой, на роздых.
- Послужат? А как? – У меня прямо язык чесался, так хотелось все выспросить. К примеру, что такое граница? А Урсаим? А Касопа-море?
Тутеш повернулся ко мне, хмыкнул.
- Что, не знаешь? Дык ты ж травница, и многознающая притом, как наши бабы судачат. Такого да не знать?
Он глянул на меня горделиво, но мне чужое величание было не в обиду. Пусть его. Так что я перекинула корзину с больной руки на здоровую и умильно сказала:
- Дядька Четвёра, я ж из лесу. Мы в своем селе медведей чаще видим, чем путников с новостями.
Имечко значило, что у мамки он уродился четвертым. И, видать, перебрал родительской ласки, раз захотелось ему почваниться перед травницей. Пусть его. Мне не ссориться надо было, а разузнать.
- Уважь, сделай милость, дядька Четвёра. Расскажи про Урсаим этот, про границу, про Касопу-море.
Четвёра закинул руки на ремешок, что прихватывал рубаху.
- И как такого не знать? Урсаим – то у нас соседняя страна, лежит далеко-далеко отсюда, на югах. Нет там ни снега, ни льдов, а есть только сады, в которых лето непрестанное, а от того богачество. – Он скинул одну руку с ремешка, назидательно воздел палец. – И живут там люди-урсаимы. Злые, ровно волки оголодавшие, на Положье наше, что ни день, покушаются. А ещё есть в тех краях колдуны абульхарисы, молниями кидаются, по воздуху гуляют, как по земле. Вот господин Эреш туда и ездит. И Барыс с ним на пару. Там они с другими земельными ведьм охраняют, что с абульхарисами перехлестываются. И границу все вместе доглядывают.
- Границу? – Я моргнула, глянула ещё умильней.
- Межу-то хоть знаешь? – С насмешкой в голосе спросил Четвёра.
Я быстро кивнула.
- Так граница та же межа. Только идет она не меж наделами, а меж странами. Пограничье, или граница.
Узорочье новостей раскидывалось передо мной, и оказалось оно таким занятным, что дух захватывало. О странах мне говорила Мирона – это земли, где живут другие народы, не тутеши, не норвины с олгарами, а незнамо кто. Значит, здешний земельный Эреш ездит и охраняет межу всего Положья? А за ней, за межой-границей, в стране по имени Урсаим, живут абульхарисы?
Я вдруг припомнила нашего земельного Оняту. У нас в Шатроке он бывал только раз в году, когда приезжал за податями на Зимнепроводы. Или сразу после праздника, по-всякому бывало. Может, и наш земельный ездит на ту границу? Потому и видим мы его раз в году, не больше?
Четвёра сделал движение, собираясь развернуться, но я вцепилась в него как клещ:
- А Касопа-море?
- Это навроде нашей Дольжи-реки, только намного больше. И берег один, а второй незнамо где, за окоёмом спрятанный. – Солидно ответил мужик. – Кругом вода! И соленая к тому же.
Он развернулся и потопал за дом, пока я раздумывала, чего бы ещё спросить. Из-за другого угла дома вылетела тем временем повариха, неся громадный поднос с мисками, прикрытый чистым полотенцем. Навстречу ей из дверей выскочила Саньша. Придержала створку, зачастила:
- Ох, баба Котря, давай скорей! Госпожа торопится, хочет засветло приехать на постоялый двор, что по дороге в Чистоград.
Повариха исчезла в доме, Саньша глянула на меня.
- Подобру тебе. А ты чего стоишь? Собирайся да иди на поварню, поутренничаем перед дорогой. Того и гляди, подводу подадут.
Сегодня на ней был не сарафан с передником, а простенькое платье из серого льна. С короткими, по локоть, рукавами, застегнутое на грубо вырезанные деревянные пуговицы. Она убежала тем же путем, каким пришла баба Котря, а я пошла наверх. Нужно было собрать узел.
Укладка вещей не заняла много времени. Травы я уложила в корзину, увернув в один из летних сарафанов и сорочицу. Все прочее, в том числе и найденные на кровати платья, увязала в скатерть, затянув её углы узлами. Горшок с приворотным зельем поставила в самую середину корзины, с двух сторон подперла связками травы. Вот и все.
За дверью меня уже дожидался Рогор, одетый в рубаху с широченными рукавами и короткую душегрею, подпоясанную ремнем. В ответ на мое приветствие норвин коротко кивнул.
На поварне сидели Четвёра, ещё один мужик-тутеш, Саньша и деваха, что занималась стиркой. Успевшая к этому времени вернуться баба Котря крутилась у печки, вытаскивая пирожки. Пахло медом и теплым хлебом. Я подсела к Саньше, глянула на её платье.
- Дык и я с вами еду. – Безмятежно сообщила она в ответ. – Буду там покои убирать, по поручениям бегать. То да сё. На-кось, Триша, пирожки с творогом. Вкуснючие.
Она пододвинула ко мне блюдо, что стояло перед ней. И украдкой глянула в окно.
Из сарая, бывшего продолжением конюшни, как раз сейчас выезжала расписная колымага, запряженная парой вороных. На козлах сидел Сокуг. Тоже в рубахе с безбрежными рукавами.
- А всё-то он в делах. – Жалостливым тоном пропела Саньша. – Первым встает, последним ложится… трудяга, одно слово.
Рогор хмыкнул, глянул на девку чуть насмешливо. Я в ответ сдвинула брови, одарила норвина недовольным взглядом, сказала:
- Ничо, не переломится. А переломится, так вылечу.
И про себя подумала, что времени рассиживаться нет, раз уж господская колымага выехала. Все разом повскакивали. Я впопыхах проглотила один творожник, подхватила второй, чтобы сжевать на ходу, и поспешила за Саньшей. Рогор улетучился, вновь оставив меня без присмотра.
Перед домом, помимо зелено-алой колымаги, стояла длинная подвода, запряженная парой крупных гнедых. Над дощатыми высокими боками возвышался полотняный навес, на козлах сидели два незнакомца самого что ни на есть лиходейского вида. В кожаных безрукавках с нашитыми пластинами из металла, бородатые. Железные шапки на их головах изгибались луковицами. К сундукам, что громоздились сзади, были небрежно прислонены два лука. И колчаны с длинными стрелами.
- Вон, глянь. – Возбуждено сказала Саньша. – Охранники из Балыково приехали. В грузовой телеге мы с тобой и поедем, с этими мордами. Ты не боись, они смирные, Ты да я, будет с кем поболтать. А Вельша и Алюня сядут с госпожами. Чтобы прислуживать им, руки растереть, обдуть, коли сомлеют…
Я кивнула. Алюня и Вельша были личными прислужницами госпожи моей матушки и сестрицы. Саньша понизила голос.
- В господской колымаге, слышь-ко, не трясет, как в грузовой, зато тяготно. Господская дочка та ещё оторва. То одно ей не так, то другое.
Она резко осеклась, потому что хлопнула дверь и на лестнице показались Морислана с Аранией. Мы с Саньшей поклонились, дружно возвестили:
- Подобру, госпожа Морислана… подобру, госпожа Арания.
Моя матушка, кивнув свысока, спустилась со ступенек, полезла в колымагу. Подол бледно-голубого платья скользнул по высокой приступке. Следом поднялась Арания. Распущенные волосы перекатывались за её спиной темными волнами.
