- Глянь-ка, – шепотом сказала Саньша, пихнув меня в бок локтем. – Отец со двора, а она сразу и волосы распустила. Как при господине Эреше, так по-олгарски ходит, две косы за спиной в одну сплетает. А как без него, так и волосня по ветру. Олгары такое за срам почитают, а наши господа – за красу…
Дверца колымаги захлопнулась. Подошел Рогор, неся в широко разведенных руках сундук с ручками, сунул его вглубь подводы. Нахмурился.
- Вы ещё тут? Ехать время. Ну-ка быстро…
Из дома выскочили Алюня и Вельша, держа в руках узелки и свертки. Запрыгнули в колымагу.
Мы с Саньшей побежали в дом за вещами. Я успела первая, потому что жила ниже девахи – каморка, где та спала, была на третьем поверхе. Но выходить, оставляя Саньшу распоследней, мне не хотелось. Я постояла за дверью, поджидая, пока она спустится.
За это Морислана одарила меня колючим взглядом из оконца расписной повозки. Мы с Саньшей запрыгнули в заднюю часть подводы – и лошади тут же тронулись.
За сундуками и узлами, что заполняли переднюю половину подводы, нашлось пустое местечко. Чья-то добрая рука бросила туда охапку старого прошлогоднего сена. Я поставила корзину в углу, где ей ничто не угрожало, кинула рядом узел и уселась, опершись на его мягкий бок спиной. Саньша устроилась рядом, облокотившись на свои пожитки.
Подводу немилосердно трясло на ухабах, а грохот окованных колес порой заглушал голос. И все же это была не поездка, а настоящее гулянье. Мы несколько раз останавливались у придорожных трактиров. Охранники уходили внутрь перекусить, трактирные служки тем временем поили и кормили лошадей. Мы с Саньшей выбирались, бегали в отхожее место, разминали ноги, оглядывались.
Для пропитания Рогор выдал нам одну из корзин, заготовленных бабой Котрей. Там лежали творожники, пирожки с капустой, сморчками и шкварками, сваренные вкрутую яйца, закупоренный огрызком сушеного яблока глиняный штоф с квасом. Солнце неспешно плыло с одного края неба на другой, снаружи под полог залетало пение птиц – и мир был прекрасен, а будущее и того лучше.
Я узнала, как зовут сестренку и братуху Саньши, какого парня она любила до норвина – а в ответ рассказала ей все страшные сказки про привороты и несчастных привороченных, какие слышала от бабки Мироны. Чтобы девка уяснила, чего она хочет и каким боком ей это может выйти.
Переночевали мы в постоялом дворе на окраине большого города, что звался Лаишев-град. Зайдя следом за Морисланой и Аранией в подклеть большого дома на два поверха, я увидела громадную горницу – и тьму народа внутри. Большая часть из людей была обряжена по-тутешски, однако нашлись и те, кто вырядился иначе. По столам разлеглись широкие рукава, как у Рогора с Сокугом, кое-где мелькали безрукавые душегреи, шитые бисером и цветной нитью – олгары.
Одно роднило всех этих людей – оружие. Везде за поясами из наборных блях или узорчатой кожи торчали рукояти больших и малых тесаков, к лавками кое-где прислонялись мечи, навроде тех, что были на поясе у Эреша и Барыса. Выглядывали луки, с колчанами, полными стрел…
Все пили и ели, негромко беседовали. При нашем появлении шум голосов стал потише, многие начали оборачиваться. Норвины, шедшие с нами, один впереди, другой следом, тут же набычились, ухватившись за рукояти длинных тесаков.
И все же их угрожающего вида не хватило, чтобы все вернулись к своей еде и беседам. Несколько мужиков продолжали глазеть – правда, не на нас, а на шедшую впереди Морислану.
Моя матушка спокойно плыла за хозяином двора, не обращая ни на кого внимания. Но ступив на лестницу, спросила вдруг звучно, на весь зал:
- Добрый человек, надеюсь, в твоем доме никто не обидит жену и дочь Эреша Кэмеш-Бури, господина из рода Серебряных волков?
Хозяин обернулся, переломился в поясе.
- Не пощажу ни себя, ни чад моих! Какая честь, сразу две госпожи Серебряных Волков… да у меня мышь в сторону ваших покоев не проскочит, не то что лиходей какой!
По залу прокатился ропот. Те несколько мужиков, что нахально глазели на Морислану, пригнулись к своим тарелкам. Олгары, которые, напротив, на нас не смотрели, тут же подняли головы. И одарили нас долгими взглядами – то ли запоминали, то ли ещё что.
- Видишь? – Тихим победным шепотом сказала стоявшая за мной Саньша. – Я ж говорила, хозяин у нас тихий-тихий, а как зыркнет… видать, за долгую жизнь на многих назыркался, вот его и знают. Теперь тут с нас пылинки сдувать будут.
Вельша и Алюня улеглись в горницах Морисланы и Арании – для них из общей залы приволокли широкие лавки, поставив их в ногах господских кроватей. Нам с Саньшей отвели крохотную светелку под самой крышей. Морислана строго приказала сидеть внутри, даже носа за дверь не высовывать.
Могутная бабища, запоясанная передником над грудью, притащила нам миску с горячей похлебкой, кувшин воды и кувшин молока. Потом вернулась с двумя ночными горшками.
Я прыснула. Но когда позже захотела выйти в отхожее место, за дверью наткнулась на хмурого Рогора.
- Велено не пускать. – Сообщил он.
И мне пришлось освоить науку обращения с ночным горшком. На ночь Рогор улегся у нас в светелке, скинув парадную белую рубаху и постелив у себе двери толстый половик, полученный от хозяина. Двое охранников из Балыково и Сокуг, как я знала, стерегли горницы Морисланы и Арании.
Наутро отдохнувшие кони понесли нас к Чистограду.
В столицу мы приехали только к вечеру следующего дня. И въехали в неё как-то незаметно. Дорога стала глаже, тряска прекратилась, колеса вместо постукивания на отдельных камнях загрохотали ровно и неумолчно. Мы с Саньшей полезли к заднему борту подводы.
Уже не было полей с перелесками и деревушками. Дорогу, что вытекала из-под колес, покрывали камни, уложенные рядком, без щелей. По бокам высились дома – на два поверха, на три, даже на четыре. Мелькали узкие садики под окнами, засаженные цветами, высокие ворота, затейливые коньки на крышах.
Вот только курей на улицах я не заметила. Может, за то столицу и прозвали Чистоградом?
Там и сям над каменными палатами возвышались бревенчатые терема, украшенные резьбой и расписанные яркими красками, ничуть не тусклее тех, что покрывали колымагу Морисланы. И дождик их мочил, и солнышко жгло на такой высоте, а они все равно сияли оттуда алым, зеленым и бирюзовым.
- Красотища. – С гордостью сказала Саньша. – Вот погодь, ещё в кремль приедем. Там и вовсе дивы дивные.
Она перехватила мой взгляд, смешно наморщила лоб, приподняв светлые брови.
- Чо, не знаешь? В кремле, Триша, сидят верчи и сам король. Там восемь палат каменных с теремами. И дворец короля в самом дальнем конце. Кругом стена высоченная, чтоб, значит, чужие не ходили, не тревожили. С башнями из камня.
- Верчи? Это кто? – Я почувствовала, как загораются от прилившей крови щеки.
Идущие по дороге прохожие глядели на меня с нехорошим любопытством, некоторые даже с жалостью. От их взглядов хотелось отползти назад, за сундуки.
Вот только незнанию прятками не поможешь. Да и на город глянуть было любопытно.
- Слышала я, что вы, травницы, все с причудами. – Рассудительно сказала Саньша. – Но что бы настолько! Тебя, Триша, вроде как в лесу растили. И у медведей в бору учили. Верчи – это самые важные господа в Положье. Выше них только сам король. Все графы им подчиняются. А тем – земельные.
Я кивнула, услышав знакомое слово – графы. Арфен-мельник рассказывал, и не раз, про Моржену, нашего графу из Оксиграда. Именно ему, как говорил мельник, Онята отсылает собранную с Шатрока и Соболекова подать.
- Всех верчей восемь. – Продолжала Саньша, радостно вертя головой по сторонам. – Ишь, глянь, какая лавка! С платками, что хвосты у павлина!
- Павлин? – Я вздохнула. Похоже, тут спрашивать да спрашивать.
- Птица такая. Из себя яркая да семицветная. Дорогущая – страсть! А в кремле запросто, заместо кур живет. – Доверительно сообщила мне Саньша. – Вот приедем туда, сама увидишь. Нашу госпожу в кремле всегда привечают. Прочие женки земельных по чужим углам или на постоялых дворах мыкаются, коли своего дома в Чистограде нет. А нас в терем селят, что поверх палат верча Яруни. И ключница к госпоже завсегда подходит с поклонами, и дворня с полным уважением…
Она смолкла. Мы вдвоем начали любоваться алыми полотнищами, что расстелило по двускатным крышам заходящее солнце.
В кремль подвода въехала не останавливаясь. Сначала мы миновали ворота в могучей стене, потом, оглянувшись, я увидела две круглые башни, что стояли у врат по бокам. Подвода свернула влево и загромыхала по объездной дороге, вдоль высоченной стены, утканной башнями из темного камня.
Справа курчавились сады, над которыми возносились в небо дивные терема – высоченные, с острыми крышами, обзорными вышками и луковками куполов.
- У верчей и терема на особицу. – Изрекла Саньша. – Так поглядеть – сплошное баловство, башенки да беседки на верхотуре. А на деле все разбирается в миг. И каждое бревнышко, слышь-ка, заостренное, ровно стрелка. Только вместо лука их мечут по воздуху ведьмы чистоградские. Далеко-далеко забрасывают, до реки по ту сторону. А захотят, могут и до слободок.
Я глянула с изумлением.
- Что, не веришь? Вот погоди, скоро Свадьбосев, ведьмы в кремле будут действо устраивать. Народу съедется – тьма! И из Цорселя послы прибудут.
Цорсель? Я уже было разинула рот, чтобы спросить, но тут Саньша взвизгнула:
- Павлины! Глянь, там!
И я забыла обо всем. На маленькой лужайке, уже начавшей прятаться в тени, красовались дивные птицы. Одна из них распахнула хвост…
Потом подвода свернула вправо и поехала вглубь садов. Из-за деревьев заблестели огни – нас встречали. Когда подвода остановилась, в последний раз громыхнув колесами, перед ней возвышалось громадное каменное здание на три поверха – палаты верча Яруни.
Соскочив с подводы, я подхватила корзину, взвалила на спину узел. Морислана уже стояла перед широким крыльцом с каким-то мужиком, охающую Аранию служанки вели в палаты под руки. От лестницы подбежали молодые прислужники в светлых рубахах, начали выгружать сундуки.
Идя вслед за Саньшей, бодро топавшей ко входу в палаты, я прошла мимо госпожи матушки и мужика, с которым она беседовала – тутеша, судя по виду. Одет он был богато, в верхнюю рубаху из блестящего синего шелка. Под короткими, по локоть, рукавами и в распахнутом вороте белела нижняя сорочица. Вот уж не думала, что и мужики такое носят. На вид господину было за сорок, под курчавую бородку с щек убегало несколько морщины.
Говорили они тихо, шепотом. Мужики у подводы гремели окованными сундуками, заглушая их беседу. Да только бабка Мирона сызмальства учила меня слушать сердце, а потому я с легкостью их слова расслышала.
- Завтра пир. – Это сказал мужик в синей рубахе. – Велено пригласить и тебя, госпожа, и твою дочь. Однако твое место будет на королевском мосту, а дочери велено сесть за стол верча Медведы. Не нравиться мне все это…
- Я пойду. Мы пойдем. – Судя по сведенным вместе бровям моей матушки и холодному тону, идти ей вовсе не хотелось. – Мы что-нибудь придумаем. И будем начеку.
Тут я ступила на лестницу. Слова их утонули в грохоте сундуков.
К деревянному терему, возведенному над каменными палатами, шла раскидистыми пролетами громадная лестница. Мимо нас стрелой промчались вниз Вельша и Алюня – теперь им нужно было отвести наверх Морислану, держа ту под руки, чтобы не утруждала белы ноженьки подъемом. Я поднималась, любуясь каменной резьбой на стенах и лестничной оградой из точенных жердин, глазея с восторгом на подсвечники, что вырастали прямо из стен, как диковинные цветы. На последней ступеньке нас поджидал Рогор.
- Ты – туда! – Немногословно приказал норвин Саньше. И ткнул пальцем в левую половину терема, где свету было поменьше. – А ты – за мной!
Он размашисто зашагал в правую половину терема, я заспешила следом.
Под жилье мне отвели светелку, дверь которой выходила в покои, занятые Морисланой. Один угол в ней занимала малая печка, другой – кровать с периной. А посередке и под окном оставалось ещё довольно места, чтобы сушить травы. Я огляделась и принялась разматывать завернутые в одежку запасы.
Ни одна из травок не попортилась в дороге. Даже те, что не успели высохнуть на сеннике, плесенью не пахли. Зато подаренные роскошные платья помялись, и это меня не порадовало. Я скинула с кровати перину, тщательно разложила на досках все три одежки, одну поверх другой. Укрыла поверху своей шалью из узла, чтобы защитить их от пуха.
Вот и ладно будет – мне спать, а им разглаживаться…
Тут в дверь постучали. Тонкий голос Алюни возвестил:
- Госпожа Морислана зовет!
Я спешно прикрыла платья периной, выскочила за дверь. Хозяйка дожидалась меня в крайней светлице своих покоев, замерев у окна.
- Подобру тебе, госпожа Морислана!
В ответ на мой поклон она кивнула – мол, подойди. Я сделала несколько шагов и бросила взгляд в окно за её спиной.
Если из моей светелки виднелась только крыша, шатром встающая напротив и озаренная далекими огнями, то из господского окна открывался вид на сад, где под кущами деревьев кто-то уже засветил ночники. Освещенная снизу листва расстилалась под окном подсвеченным узорочьем, а дальше сияли огнями палаты других верчей.
- Да, – Морислана проследила мой взгляд. – Здесь красиво. И опасно. Чего ты хочешь, Триша?
Я глянула изумленно. Может, и её чем-нибудь опоили? И когда успели, разве что в дороге исхитрились?
- Нет, я помню – мы с твоей наставницей договорились о бельчах для тебя. И о платьях. – Задумчиво сказала хозяйка. Ласточкины крылья-брови на гладком лице чуть дернулись, поднялись на концах. Словно птица приготовилась сесть. – Однако сейчас я спрашиваю тебя. Чего ты хочешь от жизни?
Это было мгновенье, когда в моей голове пронеслось множество мыслей. Сказать Морислане о проклятии? Но если оно как-то связано с ней самой? И она не захочет, чтобы его сняли?
В общем, в конце концов я сказала совсем не то, о чем подумала:
- Хочу вернуться домой. Богатой.
Морислана насмешливо прищурилась. Не поверила, поняла я.
- Одни бельчи на уме? В твоем-то возрасте?
- Хочу много бельчей. – Я пожала плечами. – С бельчами всяк тебе рад. И ещё хочу узнать имя моего отца.
- К чему оно тебе? – Морислана глянула замкнуто, холодно. – Он мертв, его земельный надел отдан другому, родни нет, все померли. К чему тебе несуществующее имя несуществующего человека? Однако…
Она сделала паузу. Моей матушке чего-то от меня надо, сообразила я. Потом припомнила разговор, что подслушала сегодня на ступеньках. Может, это что-то, связанное с пиром?
Но кое-что Морислана мне уже открыла. Стало быть, мой отец был земельным. Как Онята, как её муж Эреш. Ишь ты, значит, я со всех сторон из господ…
- Тем не менее я готова назвать тебе его имя. – Сказала Морислана. – Однако в ответ хочу преданности. Случилось кое-что неожиданное… и все придется менять на ходу.
Я кивнула. Менять так менять.
- Завтра будет пир. – Негромко бросила Морислана. – С плясками. Туда пригласили меня и мою дочь. Причем меня король желает видеть за своим столом.
Я чуть было не спросила – а с чего бы? Но глянула на прекрасное даже в полутьме лицо моей матери и промолчала. И так ясно.
Непонятно было другое. Как господин Эреш со спокойным сердцем отпускает эту королевишну в столицу? Одну, безмужнюю, по пирам скакать…
Дверца колымаги захлопнулась. Подошел Рогор, неся в широко разведенных руках сундук с ручками, сунул его вглубь подводы. Нахмурился.
- Вы ещё тут? Ехать время. Ну-ка быстро…
Из дома выскочили Алюня и Вельша, держа в руках узелки и свертки. Запрыгнули в колымагу.
Мы с Саньшей побежали в дом за вещами. Я успела первая, потому что жила ниже девахи – каморка, где та спала, была на третьем поверхе. Но выходить, оставляя Саньшу распоследней, мне не хотелось. Я постояла за дверью, поджидая, пока она спустится.
За это Морислана одарила меня колючим взглядом из оконца расписной повозки. Мы с Саньшей запрыгнули в заднюю часть подводы – и лошади тут же тронулись.
За сундуками и узлами, что заполняли переднюю половину подводы, нашлось пустое местечко. Чья-то добрая рука бросила туда охапку старого прошлогоднего сена. Я поставила корзину в углу, где ей ничто не угрожало, кинула рядом узел и уселась, опершись на его мягкий бок спиной. Саньша устроилась рядом, облокотившись на свои пожитки.
Подводу немилосердно трясло на ухабах, а грохот окованных колес порой заглушал голос. И все же это была не поездка, а настоящее гулянье. Мы несколько раз останавливались у придорожных трактиров. Охранники уходили внутрь перекусить, трактирные служки тем временем поили и кормили лошадей. Мы с Саньшей выбирались, бегали в отхожее место, разминали ноги, оглядывались.
Для пропитания Рогор выдал нам одну из корзин, заготовленных бабой Котрей. Там лежали творожники, пирожки с капустой, сморчками и шкварками, сваренные вкрутую яйца, закупоренный огрызком сушеного яблока глиняный штоф с квасом. Солнце неспешно плыло с одного края неба на другой, снаружи под полог залетало пение птиц – и мир был прекрасен, а будущее и того лучше.
Я узнала, как зовут сестренку и братуху Саньши, какого парня она любила до норвина – а в ответ рассказала ей все страшные сказки про привороты и несчастных привороченных, какие слышала от бабки Мироны. Чтобы девка уяснила, чего она хочет и каким боком ей это может выйти.
Переночевали мы в постоялом дворе на окраине большого города, что звался Лаишев-град. Зайдя следом за Морисланой и Аранией в подклеть большого дома на два поверха, я увидела громадную горницу – и тьму народа внутри. Большая часть из людей была обряжена по-тутешски, однако нашлись и те, кто вырядился иначе. По столам разлеглись широкие рукава, как у Рогора с Сокугом, кое-где мелькали безрукавые душегреи, шитые бисером и цветной нитью – олгары.
Одно роднило всех этих людей – оружие. Везде за поясами из наборных блях или узорчатой кожи торчали рукояти больших и малых тесаков, к лавками кое-где прислонялись мечи, навроде тех, что были на поясе у Эреша и Барыса. Выглядывали луки, с колчанами, полными стрел…
Все пили и ели, негромко беседовали. При нашем появлении шум голосов стал потише, многие начали оборачиваться. Норвины, шедшие с нами, один впереди, другой следом, тут же набычились, ухватившись за рукояти длинных тесаков.
И все же их угрожающего вида не хватило, чтобы все вернулись к своей еде и беседам. Несколько мужиков продолжали глазеть – правда, не на нас, а на шедшую впереди Морислану.
Моя матушка спокойно плыла за хозяином двора, не обращая ни на кого внимания. Но ступив на лестницу, спросила вдруг звучно, на весь зал:
- Добрый человек, надеюсь, в твоем доме никто не обидит жену и дочь Эреша Кэмеш-Бури, господина из рода Серебряных волков?
Хозяин обернулся, переломился в поясе.
- Не пощажу ни себя, ни чад моих! Какая честь, сразу две госпожи Серебряных Волков… да у меня мышь в сторону ваших покоев не проскочит, не то что лиходей какой!
По залу прокатился ропот. Те несколько мужиков, что нахально глазели на Морислану, пригнулись к своим тарелкам. Олгары, которые, напротив, на нас не смотрели, тут же подняли головы. И одарили нас долгими взглядами – то ли запоминали, то ли ещё что.
- Видишь? – Тихим победным шепотом сказала стоявшая за мной Саньша. – Я ж говорила, хозяин у нас тихий-тихий, а как зыркнет… видать, за долгую жизнь на многих назыркался, вот его и знают. Теперь тут с нас пылинки сдувать будут.
Вельша и Алюня улеглись в горницах Морисланы и Арании – для них из общей залы приволокли широкие лавки, поставив их в ногах господских кроватей. Нам с Саньшей отвели крохотную светелку под самой крышей. Морислана строго приказала сидеть внутри, даже носа за дверь не высовывать.
Могутная бабища, запоясанная передником над грудью, притащила нам миску с горячей похлебкой, кувшин воды и кувшин молока. Потом вернулась с двумя ночными горшками.
Я прыснула. Но когда позже захотела выйти в отхожее место, за дверью наткнулась на хмурого Рогора.
- Велено не пускать. – Сообщил он.
И мне пришлось освоить науку обращения с ночным горшком. На ночь Рогор улегся у нас в светелке, скинув парадную белую рубаху и постелив у себе двери толстый половик, полученный от хозяина. Двое охранников из Балыково и Сокуг, как я знала, стерегли горницы Морисланы и Арании.
Наутро отдохнувшие кони понесли нас к Чистограду.
В столицу мы приехали только к вечеру следующего дня. И въехали в неё как-то незаметно. Дорога стала глаже, тряска прекратилась, колеса вместо постукивания на отдельных камнях загрохотали ровно и неумолчно. Мы с Саньшей полезли к заднему борту подводы.
Уже не было полей с перелесками и деревушками. Дорогу, что вытекала из-под колес, покрывали камни, уложенные рядком, без щелей. По бокам высились дома – на два поверха, на три, даже на четыре. Мелькали узкие садики под окнами, засаженные цветами, высокие ворота, затейливые коньки на крышах.
Вот только курей на улицах я не заметила. Может, за то столицу и прозвали Чистоградом?
Там и сям над каменными палатами возвышались бревенчатые терема, украшенные резьбой и расписанные яркими красками, ничуть не тусклее тех, что покрывали колымагу Морисланы. И дождик их мочил, и солнышко жгло на такой высоте, а они все равно сияли оттуда алым, зеленым и бирюзовым.
- Красотища. – С гордостью сказала Саньша. – Вот погодь, ещё в кремль приедем. Там и вовсе дивы дивные.
Она перехватила мой взгляд, смешно наморщила лоб, приподняв светлые брови.
- Чо, не знаешь? В кремле, Триша, сидят верчи и сам король. Там восемь палат каменных с теремами. И дворец короля в самом дальнем конце. Кругом стена высоченная, чтоб, значит, чужие не ходили, не тревожили. С башнями из камня.
- Верчи? Это кто? – Я почувствовала, как загораются от прилившей крови щеки.
Идущие по дороге прохожие глядели на меня с нехорошим любопытством, некоторые даже с жалостью. От их взглядов хотелось отползти назад, за сундуки.
Вот только незнанию прятками не поможешь. Да и на город глянуть было любопытно.
- Слышала я, что вы, травницы, все с причудами. – Рассудительно сказала Саньша. – Но что бы настолько! Тебя, Триша, вроде как в лесу растили. И у медведей в бору учили. Верчи – это самые важные господа в Положье. Выше них только сам король. Все графы им подчиняются. А тем – земельные.
Я кивнула, услышав знакомое слово – графы. Арфен-мельник рассказывал, и не раз, про Моржену, нашего графу из Оксиграда. Именно ему, как говорил мельник, Онята отсылает собранную с Шатрока и Соболекова подать.
- Всех верчей восемь. – Продолжала Саньша, радостно вертя головой по сторонам. – Ишь, глянь, какая лавка! С платками, что хвосты у павлина!
- Павлин? – Я вздохнула. Похоже, тут спрашивать да спрашивать.
- Птица такая. Из себя яркая да семицветная. Дорогущая – страсть! А в кремле запросто, заместо кур живет. – Доверительно сообщила мне Саньша. – Вот приедем туда, сама увидишь. Нашу госпожу в кремле всегда привечают. Прочие женки земельных по чужим углам или на постоялых дворах мыкаются, коли своего дома в Чистограде нет. А нас в терем селят, что поверх палат верча Яруни. И ключница к госпоже завсегда подходит с поклонами, и дворня с полным уважением…
Она смолкла. Мы вдвоем начали любоваться алыми полотнищами, что расстелило по двускатным крышам заходящее солнце.
В кремль подвода въехала не останавливаясь. Сначала мы миновали ворота в могучей стене, потом, оглянувшись, я увидела две круглые башни, что стояли у врат по бокам. Подвода свернула влево и загромыхала по объездной дороге, вдоль высоченной стены, утканной башнями из темного камня.
Справа курчавились сады, над которыми возносились в небо дивные терема – высоченные, с острыми крышами, обзорными вышками и луковками куполов.
- У верчей и терема на особицу. – Изрекла Саньша. – Так поглядеть – сплошное баловство, башенки да беседки на верхотуре. А на деле все разбирается в миг. И каждое бревнышко, слышь-ка, заостренное, ровно стрелка. Только вместо лука их мечут по воздуху ведьмы чистоградские. Далеко-далеко забрасывают, до реки по ту сторону. А захотят, могут и до слободок.
Я глянула с изумлением.
- Что, не веришь? Вот погоди, скоро Свадьбосев, ведьмы в кремле будут действо устраивать. Народу съедется – тьма! И из Цорселя послы прибудут.
Цорсель? Я уже было разинула рот, чтобы спросить, но тут Саньша взвизгнула:
- Павлины! Глянь, там!
И я забыла обо всем. На маленькой лужайке, уже начавшей прятаться в тени, красовались дивные птицы. Одна из них распахнула хвост…
Потом подвода свернула вправо и поехала вглубь садов. Из-за деревьев заблестели огни – нас встречали. Когда подвода остановилась, в последний раз громыхнув колесами, перед ней возвышалось громадное каменное здание на три поверха – палаты верча Яруни.
Соскочив с подводы, я подхватила корзину, взвалила на спину узел. Морислана уже стояла перед широким крыльцом с каким-то мужиком, охающую Аранию служанки вели в палаты под руки. От лестницы подбежали молодые прислужники в светлых рубахах, начали выгружать сундуки.
Идя вслед за Саньшей, бодро топавшей ко входу в палаты, я прошла мимо госпожи матушки и мужика, с которым она беседовала – тутеша, судя по виду. Одет он был богато, в верхнюю рубаху из блестящего синего шелка. Под короткими, по локоть, рукавами и в распахнутом вороте белела нижняя сорочица. Вот уж не думала, что и мужики такое носят. На вид господину было за сорок, под курчавую бородку с щек убегало несколько морщины.
Говорили они тихо, шепотом. Мужики у подводы гремели окованными сундуками, заглушая их беседу. Да только бабка Мирона сызмальства учила меня слушать сердце, а потому я с легкостью их слова расслышала.
- Завтра пир. – Это сказал мужик в синей рубахе. – Велено пригласить и тебя, госпожа, и твою дочь. Однако твое место будет на королевском мосту, а дочери велено сесть за стол верча Медведы. Не нравиться мне все это…
- Я пойду. Мы пойдем. – Судя по сведенным вместе бровям моей матушки и холодному тону, идти ей вовсе не хотелось. – Мы что-нибудь придумаем. И будем начеку.
Тут я ступила на лестницу. Слова их утонули в грохоте сундуков.
К деревянному терему, возведенному над каменными палатами, шла раскидистыми пролетами громадная лестница. Мимо нас стрелой промчались вниз Вельша и Алюня – теперь им нужно было отвести наверх Морислану, держа ту под руки, чтобы не утруждала белы ноженьки подъемом. Я поднималась, любуясь каменной резьбой на стенах и лестничной оградой из точенных жердин, глазея с восторгом на подсвечники, что вырастали прямо из стен, как диковинные цветы. На последней ступеньке нас поджидал Рогор.
- Ты – туда! – Немногословно приказал норвин Саньше. И ткнул пальцем в левую половину терема, где свету было поменьше. – А ты – за мной!
Он размашисто зашагал в правую половину терема, я заспешила следом.
Под жилье мне отвели светелку, дверь которой выходила в покои, занятые Морисланой. Один угол в ней занимала малая печка, другой – кровать с периной. А посередке и под окном оставалось ещё довольно места, чтобы сушить травы. Я огляделась и принялась разматывать завернутые в одежку запасы.
Ни одна из травок не попортилась в дороге. Даже те, что не успели высохнуть на сеннике, плесенью не пахли. Зато подаренные роскошные платья помялись, и это меня не порадовало. Я скинула с кровати перину, тщательно разложила на досках все три одежки, одну поверх другой. Укрыла поверху своей шалью из узла, чтобы защитить их от пуха.
Вот и ладно будет – мне спать, а им разглаживаться…
Тут в дверь постучали. Тонкий голос Алюни возвестил:
- Госпожа Морислана зовет!
Я спешно прикрыла платья периной, выскочила за дверь. Хозяйка дожидалась меня в крайней светлице своих покоев, замерев у окна.
- Подобру тебе, госпожа Морислана!
В ответ на мой поклон она кивнула – мол, подойди. Я сделала несколько шагов и бросила взгляд в окно за её спиной.
Если из моей светелки виднелась только крыша, шатром встающая напротив и озаренная далекими огнями, то из господского окна открывался вид на сад, где под кущами деревьев кто-то уже засветил ночники. Освещенная снизу листва расстилалась под окном подсвеченным узорочьем, а дальше сияли огнями палаты других верчей.
- Да, – Морислана проследила мой взгляд. – Здесь красиво. И опасно. Чего ты хочешь, Триша?
Я глянула изумленно. Может, и её чем-нибудь опоили? И когда успели, разве что в дороге исхитрились?
- Нет, я помню – мы с твоей наставницей договорились о бельчах для тебя. И о платьях. – Задумчиво сказала хозяйка. Ласточкины крылья-брови на гладком лице чуть дернулись, поднялись на концах. Словно птица приготовилась сесть. – Однако сейчас я спрашиваю тебя. Чего ты хочешь от жизни?
Это было мгновенье, когда в моей голове пронеслось множество мыслей. Сказать Морислане о проклятии? Но если оно как-то связано с ней самой? И она не захочет, чтобы его сняли?
В общем, в конце концов я сказала совсем не то, о чем подумала:
- Хочу вернуться домой. Богатой.
Морислана насмешливо прищурилась. Не поверила, поняла я.
- Одни бельчи на уме? В твоем-то возрасте?
- Хочу много бельчей. – Я пожала плечами. – С бельчами всяк тебе рад. И ещё хочу узнать имя моего отца.
- К чему оно тебе? – Морислана глянула замкнуто, холодно. – Он мертв, его земельный надел отдан другому, родни нет, все померли. К чему тебе несуществующее имя несуществующего человека? Однако…
Она сделала паузу. Моей матушке чего-то от меня надо, сообразила я. Потом припомнила разговор, что подслушала сегодня на ступеньках. Может, это что-то, связанное с пиром?
Но кое-что Морислана мне уже открыла. Стало быть, мой отец был земельным. Как Онята, как её муж Эреш. Ишь ты, значит, я со всех сторон из господ…
- Тем не менее я готова назвать тебе его имя. – Сказала Морислана. – Однако в ответ хочу преданности. Случилось кое-что неожиданное… и все придется менять на ходу.
Я кивнула. Менять так менять.
- Завтра будет пир. – Негромко бросила Морислана. – С плясками. Туда пригласили меня и мою дочь. Причем меня король желает видеть за своим столом.
Я чуть было не спросила – а с чего бы? Но глянула на прекрасное даже в полутьме лицо моей матери и промолчала. И так ясно.
Непонятно было другое. Как господин Эреш со спокойным сердцем отпускает эту королевишну в столицу? Одну, безмужнюю, по пирам скакать…
