И ненавидела себя за это. Ненавидела за слабость. За то, что не могла выбросить его из своих мыслей даже в церкви. Особенно в церкви.
Когда служба закончилась, прихожане зашевелились и, перешёптываясь, задвигались к выходу. Уильям, поднявшись, подал мне руку.
— Пойдём, — сказал он, указывая глазами в сторону дверей, где уже толпились люди.
Я покачала головой.
— Я хочу ещё помолиться. В тишине.
Он медлил, смотря на меня с недоверием. После того ужина он стал более подозрительным.
— Я подожду на улице, — сказал он, давая понять, что моё время в церкви ограничено его ожиданием.
Утром за завтраком муж сказал мне, что сегодня у него самый суматошный день за весь год. Нужно приготовиться к ярмарке. Обсудить, как будет осуществляться охрана жителей и гостей города. Ведь эта ярмарка будет проходить совместно с дикарями. А не все горят желанием торговать с местными племенами. Впрочем, как и они с поселенцами. Но решение принято отцами-основателями и старейшинами племени. Так что Уильяму придётся постараться, чтобы ярмарка не переросла из мирного обмена товарами в кровавую бойню.
— Не нужно. Иди, — я улыбнулась, коснувшись ладонью его руки. — У тебя очень важное дело.
По глазам было видно, что муж хотел возразить, но передумал. Он еле заметно кивнул, быстро поцеловал меня в щёку и вышел, оставив меня одну.
В церкви ещё были три старухи и миссис Браун. Она стояла на коленях перед распятием и усердно крестилась. Я подошла к статуе Девы Марии и, делая вид, что молюсь, ждала, когда все уйдут.
Дюбарри стоял у алтаря спиной ко мне, перелистывая Библию. Его преподобие не оборачивался, терпеливо выжидая подходящего момента. И он наступил где-то через минут десять.
Старушки одна за одной уходили. И только миссис Браун не спешила. Прочитав «Отче наш» несколько раз, она неохотно поднялась, поклонилась и, оглядываясь, засеменила к выходу. Поравнявшись со мной, демонстративно громко вздохнула и, поправив чепец, наконец вышла из церкви.
Я почувствовала его шаги за спиной раньше, чем он приблизился. Тяжёлые шаги человека, который не привык красться. Он был уверен в себе. В том, что никто не войдёт и я никуда не денусь. Дюбарри остановился в двух шагах. Я слышала его ровное дыхание. Его запах духов так же кружил мне голову, как и на корабле, в каюте, в исповедальне. Он заполнил собой всё пространство, вытеснив сладковатый аромат ладана и воска.
Я не оборачивалась. А зачем? Нас ждала не приятная беседа, а доработка мелких деталей заговора. Так что можно было обойтись без любезностей.
— Вот, — тихо сказал он, протягивая руку через моё плечо.
В его ладони лежал маленький пузырёк из тёмного стекла, заткнутый пробкой. Жидкость внутри казалась мутной, почти чёрной.
— Сонное зелье, — прошептал Дюбарри. — Три капли в вино — и твой муж проспит до утра.
Я быстро взяла пузырёк дрожащими пальцами и сжала их в кулак, чтобы он не заметил моё волнение. Не каждый день травишь мужа сонными зельями. Неплохо я начинала свою семейную жизнь. Но не успела я опомниться, как его рука снова появилась передо мной. В этот раз с маленькой шкатулкой, вырезанной из тёмного дерева. Парадокс. Или жестокая игра. Цвет шкатулки был такой же, как у пузырька с сонным зельем.
— Воск, — сказал он. — Приложишь ключ с двух сторон. Оттиск принесёшь мне.
Я взяла шкатулку. Она на удивление оказалась тяжёлой. Или мне только казалось, что тяжесть этой маленькой вещицы непосильна для меня.
— Принесу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.
Дюбарри не уходил. Стоял за моей спиной, и его молчание давило сильнее любых слов. Я чувствовала жар его тела через платье. Слышала его дыхание. Ничего особенного не происходило, а у меня сердце готово было выскочить из груди.
Я вспомнила тот вечер у мэра. Его пальцы на клавишах рядом с моими. Его мизинец, скользнувший по моей руке. Тот жар, который разлился по телу от одного лёгкого прикосновения. Я вспомнила, как сбилась, как он прошептал «не останавливайтесь», как я продолжала играть, боясь взглянуть на него.
Я ненавидела его в тот момент. За то, что он делал со мной. За то, что превращал меня в безвольную куклу, которая не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться без его ведома.
И сейчас я снова ненавидела.
За эту близость. За этот шёпот. За то, что он заставлял меня чувствовать то, что я не должна была чувствовать. Я была женой другого. А он — священником. Между нами не могло быть ничего. Но он каждый раз доказывал обратное.
Я боялась. Боялась, что кто-нибудь войдёт и увидит нас. Миссис Смит с её острыми глазами, которая уже что-то заподозрила. Или, хуже того, Уильям. Муж, который смотрел на меня после того ужина с такой болью, что у меня сжималось сердце. Он догадывался. Не знал точно, но чувствовал. И это было страшнее любых доказательств.
Но больше всего я боялась себя. Своих чувств. Своей зависимости от этого человека. Я была его игрушкой. Марионеткой, которая пляшет под его дудку. И я ненавидела его за это. Ненавидела так сильно, что готова была вцепиться ему в горло.
Но вместо этого я сидела и сжимала в пальцах пузырёк со снотворным.
— Уходи, — прошептала я. — Пожалуйста, уходи.
И он ушёл.
Я слышала, как удаляются его шаги, как открывается и закрывается дверь церкви. И тишина. Тишина, оглушающая меня моими же собственными мыслями, страхами и сомнениями. Мне остался только один шаг в пропасть, из которой я уже не смогу выбраться. И я сделаю этот шаг. Буду ли я сожалеть? Буду. Или нет. Время покажет.
В то утро я медленно поднялась со скамьи. Мои пальцы всё ещё дрожали, сжимая мою судьбу. Бросив беглый взгляд на одухотворённое лицо Девы Марии, я спрятала пузырёк и шкатулку в кармане платья. Быстро одёрнула юбку и пошла к выходу.
Я не оборачивалась. Я шла прямо, держа спину ровно, как учила мать.
Я ждала этого вечера три дня.
Три долгих дня пузырёк с зельем лежал в моём кармане. Я носила его с собой повсюду. Шла завтракать — брала с собой. К обеду — тоже с собой. Даже на ужин он лежал в кармане и грел мне бедро, напоминая о том, что я должна сделать. Я боялась оставить пузырёк дома, чтобы миссис Браун не нашла его. Этот маленький кусочек тёмного стекла стал моей тенью. Моей совестью. И моим проклятием.
Три дня я ждала подходящего момента, и вот он наступил.
Уильям вернулся домой затемно, уставший после объезда дальних плантаций. Дикари шалили, нападая на поселенцев. Он тихо зашёл в гостиную, рассеянно поцеловал меня в щёку и грузно опустился на стул, даже не сняв плаща. Его губы были холодными.
— Долгий день? — спросила я, берясь за графин с водой.
Моя рука не дрожала. И я сама себе удивлялась. Три дня выжидать подходящего момента, и вот он настал, а я в раздумьях стою над графином. Одной рукой наливаю воду, а другой сжимаю тёплый пузырёк с зельем. Сжимаю и чего-то медлю.
— Долгий, — он потёр переносицу, закрыл глаза. — Лошадь захромала. Пришлось идти пешком. Три мили. По грязи.
Я представила его в темноте, бредущего по размокшей дороге, без лошади, без сопровождения. Одного. Он не боялся? Или просто привык, что смерть ходит рядом? Я не знала. И почему-то в этот момент мне стало его жаль. А себя я возненавидела. И моя чёртова рука не дрожала.
Я поставила бокал перед ним. Вода плеснула на край. Не рассчитала. Слишком много налила. Или руки всё-таки дрожали? Только я не замечала этого. Не чувствовала.
— Вина. Налей мне вина, Элис, — попросил муж, осторожно отодвигая бокал с водой.
Вина... Я выдохнула. В вине зелье не почувствуется. Быстро вылила воду и подошла к комоду, где стояла бутылка вина. Его утром прислал мистер Смит в благодарность за некое одолжение. Под пристальным взглядом Уильяма я наливала бокал ему и себе. Мои руки не дрожали. Всё ещё не дрожали. А глаза смотрели в окно, в стекле которого отражался мой уставший муж. Мне хватило всего мгновения, чтобы подловить, когда он отведёт взгляд, и влить зелье в его бокал.
Мгновение. Одно мгновение, и Уильям берёт бокал из моих рук. Подносит к губам и замирает. Он не сделал ни глотка, а просто смотрит на меня. И в его глазах я читаю то, от чего мне становится больно. Моё сердце сжимается, но я улыбаюсь.
— Ты сегодня какая-то странная, — говорит он, держа в руках бокал.
— Странная? — я слегка приподняла бровь, чтобы скрыть нервозность.
— Добрая, — он усмехнулся, и морщинки вокруг глаз стали глубже. — Слишком добрая.
— Я всегда добрая, Уильям, — ответила я, опуская глаза и натягивая улыбку на лицо. — За твой долгий день.
Поднимаю я бокал. Он улыбается, но не спешит. Пришлось самой первой сделать глоток. Потом ещё один. И только после этого муж пригубил вина.
— Вкусное, — сказал он, проводя языком по губам. — Откуда?
— Прислал мистер Смит, — быстро ответила я и подошла ближе к мужу. — В благодарность за что-то.
Он кивнул. Видно, понял, за что мэр города делает такие дорогие подарки. Я вот только не знала, какие такие дела их связывают. Но судя по тому, как помрачнело его лицо, дела были не слишком законные и не особо приятные для капитана гарнизона.
Уильям с минуту покрутил в руке бокал, будто рассматривая красное вино, и выпил залпом, поставив на стол чуть громче, чем следовало. Я даже испугалась, что тонкая ножка треснула. Но, присмотревшись, успокоилась. То ли вино мэра стало ему поперёк горла, то ли моё зелье. Этого я ещё не знала.
Впервые за наш короткий брак мы ели не в тишине. И хоть муж и устал, но говорил о делах. Он словно хотел за все эти годы одиночества выговориться кому-то близкому и родному. Признаться, я даже не догадывалась, как ему тяжело давалась эта должность.
Бесконечные проблемы в гарнизоне. Всех нужно держать в узде! Дашь слабину — и полная анархия! Ещё старейшины вели скрытые войны за право занять место мэра. Сплетни, интриги, жалобы королю... В ход шло абсолютно всё, лишь бы стать следующим главой Нортмора. И каждый интриган тянул на себя капитана Девоншира. Ведь за ним сила. Маленькая армия как никак. Мэр — отдельная тема для откровения уставшего Уильяма. Его игры рано или поздно дойдут до губернатора, и тогда не сносить ему головы. И в этот момент Уильям понял, что сказал лишнего. Попросил ещё вина. Наверно, для того, чтобы совесть не мучила. Выпил и продолжил, но уже в более сдержанной манере. А может, зелье начинало действовать, и он засыпал? Из его почти бессвязных слов я сделала вывод, что мистер Смит имеет некое соглашение с местным племенем и снова просил у Девоншира увеличить охрану на границе. Зачем? Я так и не узнала в тот вечер. Голос мужа становился всё тише, а слова короче. Ещё и я слушала вполуха и следила за его веками. Они, слава всевышнему, тяжелели с каждой минутой.
— Что-то я устал сегодня, — наконец-то прошептал Уильям, потирая глаза. — Пойду прилягу.
— Иди, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения. — Я приберу со стола.
Он поднялся. Сделал шаг. Остановился.
Я замерла.
— Элис, — сказал он, — я...
И замолчал, смотря на меня так же, как той ночью, когда думал, что я сплю. Его губы приоткрылись, готовые вот-вот сказать что-то важное. Но лишь тяжёлый, горячий вздох долетел до меня, а за ним какое-то выстраданное «Спокойной ночи».
— Спокойной ночи, Уильям, — прошептала я в ответ, наблюдая, как он идёт в кабинет.
И тишина в моём нетерпеливом ожидании. Скрип кушетки. Ни вздоха. Ни шороха. Ни единого звука. Уснул.
Но я медлила. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.
«Сейчас или никогда», — сказала я себе и прошла в коридор.
Остановилась у двери кабинета. Прислушалась. Ничего. Толкнула дверь. Она открылась бесшумно. Не знаю зачем, но я смазала петли маслом ещё днём, когда миссис Браун ушла на рынок.
Уильям лежал на кушетке, всё ещё в плаще, даже не сняв сапоги. Одна рука свисала до пола, касаясь пальцами половицы. Вторая лежала на груди. Именно там, где под рубашкой висел ключ. Он так крепко спал, что даже предательский скрип половицы не заставил его тело дёрнуться. А вот я едва не упала в обморок.
Задержав дыхание, я подошла ближе. Наклонилась. Посмотрела на его спокойное лицо, почти детское. Без той вечной усталости, что пряталась в уголках глаз. Без той боли, которую я видела в последние дни. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня разгорается не жалость к нему. О нет. Это чувство было искусительное. И имя ему — стыд. Именно он душил меня в тот момент, не давая дышать. Мне бы остановиться и послать к чёрту Натаниэля, но я, дура, лишь прошептала:
— Прости. Прости меня, Уильям.
Как будто это волшебное слово «прости» оправдает меня перед моей же проснувшейся совестью. И Уильям этого «прости» не услышал. Он спал, улыбаясь во сне, пока его жена опускалась на колени. Осторожно расстёгивала ворот его рубашки дрожащими пальцами. Вот теперь я не могла это скрыть. Пальцы дрожали так сильно, что я боялась разбудить его. Я закусила губу, стараясь унять эту предательскую дрожь.
На груди, на тонком кожаном шнурке, висел ключ. Маленький, блестящий в свете свечи. Он лежал прямо на сердце. Я видела, как поднимается и опускается грудь, как ключ двигается в такт его дыханию.
Я достала из кармана шкатулку. Маленькую, тёмную, вырезанную из дерева. Ту саму, что Дюбарри всучил мне в церкви. Открыла её. Воск был мягким, и особых усилий не понадобилось. Я с лёгкостью прижала ключ к нему с одной стороны, потом с другой. Оттиск получился идеальным.
Я убрала шкатулку в карман и застегнула ворот рубашки мужа. Поправила плащ и ушла, даже не оглянувшись. Совесть рвала мне душу, но иначе я не могла поступить. Тогда не могла.
Прошло несколько дней с того вечера, когда я влила сонное зелье в бокал мужа.
Несколько дней я носила шкатулку с восковым оттиском в кармане. Она лежала там, где раньше лежал пузырёк с сонным зельем, и так же грела мне бедро, напоминая ежесекундно, что я предала своего мужа. Иногда я вынимала её по ночам и смотрела на идеальные отпечатки ключа. Признаться, меня тошнило от собственного отражения в тёмном дереве. Были моменты, когда я не хотела отдавать её Дюбарри. И, просыпаясь каждое утро с мыслью «Сегодня», я каждый вечер находила причину отложить встречу. То миссис Браун не отходила от меня ни на шаг, то Уильям возвращался домой раньше обычного, то шёл дождь, и я не могла выйти на улицу без лишних вопросов.
Но это была лишь неприкрытая ложь самой себе. Попытка хоть как-то оправдаться перед недремлющей совестью. Найти десятки причин, чтобы остаться дома и не переступить ту последнюю грань, что разделит мою жизнь на «до» и «после». А если честно, я просто боялась. Боялась, что когда отдам шкатулку, пути назад уже не будет. И Дюбарри... Он посмотрит на меня своими холодными глазами, в отражении которых я снова превращусь в глупую девчонку. В ту безвольную куклу, которая дрожала от его прикосновений на корабле. Меня просто съедал изнутри страх, что Натаниэль потребует большего, чем информация. Он потребует меня.
И в то же время я хотела его видеть. Какая-то безумная зависимость толкала меня к нему. И эта глупая, постыдная, горячая тяга жила во мне, несмотря ни на что.
Когда служба закончилась, прихожане зашевелились и, перешёптываясь, задвигались к выходу. Уильям, поднявшись, подал мне руку.
— Пойдём, — сказал он, указывая глазами в сторону дверей, где уже толпились люди.
Я покачала головой.
— Я хочу ещё помолиться. В тишине.
Он медлил, смотря на меня с недоверием. После того ужина он стал более подозрительным.
— Я подожду на улице, — сказал он, давая понять, что моё время в церкви ограничено его ожиданием.
Утром за завтраком муж сказал мне, что сегодня у него самый суматошный день за весь год. Нужно приготовиться к ярмарке. Обсудить, как будет осуществляться охрана жителей и гостей города. Ведь эта ярмарка будет проходить совместно с дикарями. А не все горят желанием торговать с местными племенами. Впрочем, как и они с поселенцами. Но решение принято отцами-основателями и старейшинами племени. Так что Уильяму придётся постараться, чтобы ярмарка не переросла из мирного обмена товарами в кровавую бойню.
— Не нужно. Иди, — я улыбнулась, коснувшись ладонью его руки. — У тебя очень важное дело.
По глазам было видно, что муж хотел возразить, но передумал. Он еле заметно кивнул, быстро поцеловал меня в щёку и вышел, оставив меня одну.
В церкви ещё были три старухи и миссис Браун. Она стояла на коленях перед распятием и усердно крестилась. Я подошла к статуе Девы Марии и, делая вид, что молюсь, ждала, когда все уйдут.
Дюбарри стоял у алтаря спиной ко мне, перелистывая Библию. Его преподобие не оборачивался, терпеливо выжидая подходящего момента. И он наступил где-то через минут десять.
Старушки одна за одной уходили. И только миссис Браун не спешила. Прочитав «Отче наш» несколько раз, она неохотно поднялась, поклонилась и, оглядываясь, засеменила к выходу. Поравнявшись со мной, демонстративно громко вздохнула и, поправив чепец, наконец вышла из церкви.
Я почувствовала его шаги за спиной раньше, чем он приблизился. Тяжёлые шаги человека, который не привык красться. Он был уверен в себе. В том, что никто не войдёт и я никуда не денусь. Дюбарри остановился в двух шагах. Я слышала его ровное дыхание. Его запах духов так же кружил мне голову, как и на корабле, в каюте, в исповедальне. Он заполнил собой всё пространство, вытеснив сладковатый аромат ладана и воска.
Я не оборачивалась. А зачем? Нас ждала не приятная беседа, а доработка мелких деталей заговора. Так что можно было обойтись без любезностей.
— Вот, — тихо сказал он, протягивая руку через моё плечо.
В его ладони лежал маленький пузырёк из тёмного стекла, заткнутый пробкой. Жидкость внутри казалась мутной, почти чёрной.
— Сонное зелье, — прошептал Дюбарри. — Три капли в вино — и твой муж проспит до утра.
Я быстро взяла пузырёк дрожащими пальцами и сжала их в кулак, чтобы он не заметил моё волнение. Не каждый день травишь мужа сонными зельями. Неплохо я начинала свою семейную жизнь. Но не успела я опомниться, как его рука снова появилась передо мной. В этот раз с маленькой шкатулкой, вырезанной из тёмного дерева. Парадокс. Или жестокая игра. Цвет шкатулки был такой же, как у пузырька с сонным зельем.
— Воск, — сказал он. — Приложишь ключ с двух сторон. Оттиск принесёшь мне.
Я взяла шкатулку. Она на удивление оказалась тяжёлой. Или мне только казалось, что тяжесть этой маленькой вещицы непосильна для меня.
— Принесу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.
Дюбарри не уходил. Стоял за моей спиной, и его молчание давило сильнее любых слов. Я чувствовала жар его тела через платье. Слышала его дыхание. Ничего особенного не происходило, а у меня сердце готово было выскочить из груди.
Я вспомнила тот вечер у мэра. Его пальцы на клавишах рядом с моими. Его мизинец, скользнувший по моей руке. Тот жар, который разлился по телу от одного лёгкого прикосновения. Я вспомнила, как сбилась, как он прошептал «не останавливайтесь», как я продолжала играть, боясь взглянуть на него.
Я ненавидела его в тот момент. За то, что он делал со мной. За то, что превращал меня в безвольную куклу, которая не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться без его ведома.
И сейчас я снова ненавидела.
За эту близость. За этот шёпот. За то, что он заставлял меня чувствовать то, что я не должна была чувствовать. Я была женой другого. А он — священником. Между нами не могло быть ничего. Но он каждый раз доказывал обратное.
Я боялась. Боялась, что кто-нибудь войдёт и увидит нас. Миссис Смит с её острыми глазами, которая уже что-то заподозрила. Или, хуже того, Уильям. Муж, который смотрел на меня после того ужина с такой болью, что у меня сжималось сердце. Он догадывался. Не знал точно, но чувствовал. И это было страшнее любых доказательств.
Но больше всего я боялась себя. Своих чувств. Своей зависимости от этого человека. Я была его игрушкой. Марионеткой, которая пляшет под его дудку. И я ненавидела его за это. Ненавидела так сильно, что готова была вцепиться ему в горло.
Но вместо этого я сидела и сжимала в пальцах пузырёк со снотворным.
— Уходи, — прошептала я. — Пожалуйста, уходи.
И он ушёл.
Я слышала, как удаляются его шаги, как открывается и закрывается дверь церкви. И тишина. Тишина, оглушающая меня моими же собственными мыслями, страхами и сомнениями. Мне остался только один шаг в пропасть, из которой я уже не смогу выбраться. И я сделаю этот шаг. Буду ли я сожалеть? Буду. Или нет. Время покажет.
В то утро я медленно поднялась со скамьи. Мои пальцы всё ещё дрожали, сжимая мою судьбу. Бросив беглый взгляд на одухотворённое лицо Девы Марии, я спрятала пузырёк и шкатулку в кармане платья. Быстро одёрнула юбку и пошла к выходу.
Я не оборачивалась. Я шла прямо, держа спину ровно, как учила мать.
Глава 14. Первое предательство
Я ждала этого вечера три дня.
Три долгих дня пузырёк с зельем лежал в моём кармане. Я носила его с собой повсюду. Шла завтракать — брала с собой. К обеду — тоже с собой. Даже на ужин он лежал в кармане и грел мне бедро, напоминая о том, что я должна сделать. Я боялась оставить пузырёк дома, чтобы миссис Браун не нашла его. Этот маленький кусочек тёмного стекла стал моей тенью. Моей совестью. И моим проклятием.
Три дня я ждала подходящего момента, и вот он наступил.
Уильям вернулся домой затемно, уставший после объезда дальних плантаций. Дикари шалили, нападая на поселенцев. Он тихо зашёл в гостиную, рассеянно поцеловал меня в щёку и грузно опустился на стул, даже не сняв плаща. Его губы были холодными.
— Долгий день? — спросила я, берясь за графин с водой.
Моя рука не дрожала. И я сама себе удивлялась. Три дня выжидать подходящего момента, и вот он настал, а я в раздумьях стою над графином. Одной рукой наливаю воду, а другой сжимаю тёплый пузырёк с зельем. Сжимаю и чего-то медлю.
— Долгий, — он потёр переносицу, закрыл глаза. — Лошадь захромала. Пришлось идти пешком. Три мили. По грязи.
Я представила его в темноте, бредущего по размокшей дороге, без лошади, без сопровождения. Одного. Он не боялся? Или просто привык, что смерть ходит рядом? Я не знала. И почему-то в этот момент мне стало его жаль. А себя я возненавидела. И моя чёртова рука не дрожала.
Я поставила бокал перед ним. Вода плеснула на край. Не рассчитала. Слишком много налила. Или руки всё-таки дрожали? Только я не замечала этого. Не чувствовала.
— Вина. Налей мне вина, Элис, — попросил муж, осторожно отодвигая бокал с водой.
Вина... Я выдохнула. В вине зелье не почувствуется. Быстро вылила воду и подошла к комоду, где стояла бутылка вина. Его утром прислал мистер Смит в благодарность за некое одолжение. Под пристальным взглядом Уильяма я наливала бокал ему и себе. Мои руки не дрожали. Всё ещё не дрожали. А глаза смотрели в окно, в стекле которого отражался мой уставший муж. Мне хватило всего мгновения, чтобы подловить, когда он отведёт взгляд, и влить зелье в его бокал.
Мгновение. Одно мгновение, и Уильям берёт бокал из моих рук. Подносит к губам и замирает. Он не сделал ни глотка, а просто смотрит на меня. И в его глазах я читаю то, от чего мне становится больно. Моё сердце сжимается, но я улыбаюсь.
— Ты сегодня какая-то странная, — говорит он, держа в руках бокал.
— Странная? — я слегка приподняла бровь, чтобы скрыть нервозность.
— Добрая, — он усмехнулся, и морщинки вокруг глаз стали глубже. — Слишком добрая.
— Я всегда добрая, Уильям, — ответила я, опуская глаза и натягивая улыбку на лицо. — За твой долгий день.
Поднимаю я бокал. Он улыбается, но не спешит. Пришлось самой первой сделать глоток. Потом ещё один. И только после этого муж пригубил вина.
— Вкусное, — сказал он, проводя языком по губам. — Откуда?
— Прислал мистер Смит, — быстро ответила я и подошла ближе к мужу. — В благодарность за что-то.
Он кивнул. Видно, понял, за что мэр города делает такие дорогие подарки. Я вот только не знала, какие такие дела их связывают. Но судя по тому, как помрачнело его лицо, дела были не слишком законные и не особо приятные для капитана гарнизона.
Уильям с минуту покрутил в руке бокал, будто рассматривая красное вино, и выпил залпом, поставив на стол чуть громче, чем следовало. Я даже испугалась, что тонкая ножка треснула. Но, присмотревшись, успокоилась. То ли вино мэра стало ему поперёк горла, то ли моё зелье. Этого я ещё не знала.
Впервые за наш короткий брак мы ели не в тишине. И хоть муж и устал, но говорил о делах. Он словно хотел за все эти годы одиночества выговориться кому-то близкому и родному. Признаться, я даже не догадывалась, как ему тяжело давалась эта должность.
Бесконечные проблемы в гарнизоне. Всех нужно держать в узде! Дашь слабину — и полная анархия! Ещё старейшины вели скрытые войны за право занять место мэра. Сплетни, интриги, жалобы королю... В ход шло абсолютно всё, лишь бы стать следующим главой Нортмора. И каждый интриган тянул на себя капитана Девоншира. Ведь за ним сила. Маленькая армия как никак. Мэр — отдельная тема для откровения уставшего Уильяма. Его игры рано или поздно дойдут до губернатора, и тогда не сносить ему головы. И в этот момент Уильям понял, что сказал лишнего. Попросил ещё вина. Наверно, для того, чтобы совесть не мучила. Выпил и продолжил, но уже в более сдержанной манере. А может, зелье начинало действовать, и он засыпал? Из его почти бессвязных слов я сделала вывод, что мистер Смит имеет некое соглашение с местным племенем и снова просил у Девоншира увеличить охрану на границе. Зачем? Я так и не узнала в тот вечер. Голос мужа становился всё тише, а слова короче. Ещё и я слушала вполуха и следила за его веками. Они, слава всевышнему, тяжелели с каждой минутой.
— Что-то я устал сегодня, — наконец-то прошептал Уильям, потирая глаза. — Пойду прилягу.
— Иди, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения. — Я приберу со стола.
Он поднялся. Сделал шаг. Остановился.
Я замерла.
— Элис, — сказал он, — я...
И замолчал, смотря на меня так же, как той ночью, когда думал, что я сплю. Его губы приоткрылись, готовые вот-вот сказать что-то важное. Но лишь тяжёлый, горячий вздох долетел до меня, а за ним какое-то выстраданное «Спокойной ночи».
— Спокойной ночи, Уильям, — прошептала я в ответ, наблюдая, как он идёт в кабинет.
И тишина в моём нетерпеливом ожидании. Скрип кушетки. Ни вздоха. Ни шороха. Ни единого звука. Уснул.
Но я медлила. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.
«Сейчас или никогда», — сказала я себе и прошла в коридор.
Остановилась у двери кабинета. Прислушалась. Ничего. Толкнула дверь. Она открылась бесшумно. Не знаю зачем, но я смазала петли маслом ещё днём, когда миссис Браун ушла на рынок.
Уильям лежал на кушетке, всё ещё в плаще, даже не сняв сапоги. Одна рука свисала до пола, касаясь пальцами половицы. Вторая лежала на груди. Именно там, где под рубашкой висел ключ. Он так крепко спал, что даже предательский скрип половицы не заставил его тело дёрнуться. А вот я едва не упала в обморок.
Задержав дыхание, я подошла ближе. Наклонилась. Посмотрела на его спокойное лицо, почти детское. Без той вечной усталости, что пряталась в уголках глаз. Без той боли, которую я видела в последние дни. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня разгорается не жалость к нему. О нет. Это чувство было искусительное. И имя ему — стыд. Именно он душил меня в тот момент, не давая дышать. Мне бы остановиться и послать к чёрту Натаниэля, но я, дура, лишь прошептала:
— Прости. Прости меня, Уильям.
Как будто это волшебное слово «прости» оправдает меня перед моей же проснувшейся совестью. И Уильям этого «прости» не услышал. Он спал, улыбаясь во сне, пока его жена опускалась на колени. Осторожно расстёгивала ворот его рубашки дрожащими пальцами. Вот теперь я не могла это скрыть. Пальцы дрожали так сильно, что я боялась разбудить его. Я закусила губу, стараясь унять эту предательскую дрожь.
На груди, на тонком кожаном шнурке, висел ключ. Маленький, блестящий в свете свечи. Он лежал прямо на сердце. Я видела, как поднимается и опускается грудь, как ключ двигается в такт его дыханию.
Я достала из кармана шкатулку. Маленькую, тёмную, вырезанную из дерева. Ту саму, что Дюбарри всучил мне в церкви. Открыла её. Воск был мягким, и особых усилий не понадобилось. Я с лёгкостью прижала ключ к нему с одной стороны, потом с другой. Оттиск получился идеальным.
Я убрала шкатулку в карман и застегнула ворот рубашки мужа. Поправила плащ и ушла, даже не оглянувшись. Совесть рвала мне душу, но иначе я не могла поступить. Тогда не могла.
Глава 15. Ярмарка
Прошло несколько дней с того вечера, когда я влила сонное зелье в бокал мужа.
Несколько дней я носила шкатулку с восковым оттиском в кармане. Она лежала там, где раньше лежал пузырёк с сонным зельем, и так же грела мне бедро, напоминая ежесекундно, что я предала своего мужа. Иногда я вынимала её по ночам и смотрела на идеальные отпечатки ключа. Признаться, меня тошнило от собственного отражения в тёмном дереве. Были моменты, когда я не хотела отдавать её Дюбарри. И, просыпаясь каждое утро с мыслью «Сегодня», я каждый вечер находила причину отложить встречу. То миссис Браун не отходила от меня ни на шаг, то Уильям возвращался домой раньше обычного, то шёл дождь, и я не могла выйти на улицу без лишних вопросов.
Но это была лишь неприкрытая ложь самой себе. Попытка хоть как-то оправдаться перед недремлющей совестью. Найти десятки причин, чтобы остаться дома и не переступить ту последнюю грань, что разделит мою жизнь на «до» и «после». А если честно, я просто боялась. Боялась, что когда отдам шкатулку, пути назад уже не будет. И Дюбарри... Он посмотрит на меня своими холодными глазами, в отражении которых я снова превращусь в глупую девчонку. В ту безвольную куклу, которая дрожала от его прикосновений на корабле. Меня просто съедал изнутри страх, что Натаниэль потребует большего, чем информация. Он потребует меня.
И в то же время я хотела его видеть. Какая-то безумная зависимость толкала меня к нему. И эта глупая, постыдная, горячая тяга жила во мне, несмотря ни на что.
