Уильям оказался не таким уж чужим. Он вставал затемно, пил чай, целовал меня в лоб и уходил в гарнизон. Возвращался уставший поздно вечером, и мы садились ужинать. Чаще всего молчали, нехотя ворочая вилкой в тарелке, но иногда он рассказывал, как прошёл его день. И судя по его словам, в городе было не так уж и спокойно. Солдаты из нового пополнения не хотели подчиняться. Старейшины не могли договориться, у кого из них больше влияния в Нортморе. Граница неуклонно ползла к поселениям абенаков, чем вызывала не просто их голословные угрозы, а вполне кровавые стычки. Французские колонии на севере использовали возмущения дикарей, снабжая их втайне оружием. Мир висел на волоске, готовый вот-вот взорваться войной. А повидавший войны капитан Девоншир этого не хотел, раз за разом пытаясь потушить разгорающееся пламя вражды переговорами. Пока ему это удавалось не потому что он был опытный военный, а скорее всего дело было в его природной доброте.
Я замечала его доброту в мелочах. В том, как он придерживал дверь, когда я входила. Как он оставлял мне лучший кусок мяса. Как тихо говорил «спокойной ночи» перед тем, как уйти в свой кабинет. Он был хорошим, честным и надёжным. Почти герой из маминых книг... Почти. Но моё сердце билось с ним ровно. Слишком спокойно. Без надрыва, без той горячей, почти болезненной дрожи, которую я испытывала рядом с Дюбарри.
Иногда, сидя с ним за столом, в какие-то моменты мне казалось, что это и есть настоящее семейное счастье. Такое спокойное и тихое. И именно в эти моменты я ловила себя на мысли, что могла бы прожить с ним всю жизнь. Что могла бы родить ему детей. Что могла бы состариться рядом. Но внутри, где-то глубоко, продолжал жить холод. И этот холод останавливал меня от мимолётного желания довериться Уильяму Девонширу. И пусть я стала лучше понимать мужа, а его молчание уже не казалось мне таким чужим, но ложь всё равно оставалась частью нашей с ним жизни. Мы лгали друг другу ровно настолько, насколько это позволяла нам наша совесть.
А лето продолжало лететь. Листья на деревьях желтели. Воздух становился прозрачным, холодным, напоминая о скором приближении осени.
Мир вокруг менялся. Медленно. Бесповоротно. Принося с собой не только жёлтую листву, гонимую по земле северным ветром, но и слухи. Они будто тараканы выползли из щелей. Тихо. Мерзко. Неотвратимо.
Сначала это были взгляды. Женщины провожали меня глазами, когда я шла по главной улице. Их взгляды были с ощутимым привкусом злорадства. Они смотрели на мой живот и никогда на лицо. Искали в пустоте чрева доказательства моей вины. Бесплодная — самое страшное преступление перед мужем.
Потом начались перешёптывания. Я не слышала слов, но чувствовала их прикосновение осенним ветром на коже. Они словно обтекали меня, оставляя после себя неприятное ощущение. Идя по единственной главной улице города, я переставала оборачиваться. И так знала, что за моей спиной шевелятся их поганые языки.
— Она грешница, раз бог не даёт ей дитя.
— Она развратница, изменница и прелюбодейка.
— Она улыбалась дикарю.
— А может, не только улыбалась?
Все их слова были ложью, но правда уже никого не интересовала. Им нужна была история, скандал и грязь.
Мужчины в гарнизоне начали подтрунивать над Уильямом. Я заметила это по тому, какой он возвращался домой, с каждым днём становясь более хмурым и молчаливым, пока совсем не перестал со мной говорить.
Однажды вечером, не выдержав этой кричащей тишины, я спросила:
— Что-то случилось?
Он даже не посмотрел на меня, а лишь покачал головой.
— Всё хорошо.
Но я знала, что не всё.
Мне рассказала миссис Браун. Не из доброты, нет. Она зашла ко мне в комнату, как всегда, без стука, и остановилась у двери, поджав губы.
— Вы бы, миссис Девоншир, от дома далеко не отходили, — предостерегла служанка, поправляя чепец. — Люди языки чешут. Капитану нелегко.
— О чём вы? — обеспокоенно спросила я.
— О том, что вы слишком часто ходите в церковь. Говорят, что вас не дом бога привлекает, а молодой священник. И ещё все видели, как вы флиртовали с дикарём.
Ола сделала паузу, смотря на меня своими колючими глазами.
— Молиться можно и дома перед святым распятием. А вот с дикарём, — она тяжело вздохнула и вышла, оставив меня одну.
Я обессиленно села на кровать и закрыла глаза. Слухи ползли. Они были повсюду, как та осенняя грязь, которая затягивала улицы Нортмора. И я ничего не могла с этим поделать. Я могла только ждать, надеясь, что у людей короткая память и какое-нибудь новое событие отвлечёт их от меня. Но ничего не происходило. Даже появление всадника из Джеймстауна прошло незаметно для жителей маленького городка.
В тот день я, наплевав на предостережения миссис Браун, взяла корзину для продуктов и пошла на рынок. Осеннее солнце приятно припекало, и хотелось как можно дольше прогуляться по городу. Я неспеша шла, разглядывая привычные товары на лотках, и даже не заметила, как на моём пути появился Дюбарри. У торговца вяленым мясом он разговаривал с какой-то женщиной. Та кивала ему и крестилась, будто на исповеди. Я подождала, пока она уйдёт, и тихо подошла.
— Ваше преподобие, — сказала я громко, чтобы слышали прохожие.
— Миссис Девоншир, — ответил он, протягивая мне руку для благословения.
Я наклонила голову, и что-то железное скользнуло в мою ладонь.
Ключ.
Я сжала пальцы.
— Благослови вас Господь, — сказал Дюбарри.
— Спасибо, ваше преподобие, — ответила я, смиренно отступая и пряча ключ в карман.
Он был такой маленький, почти невесомый кусочек металла, но его тяжесть ощущалась не только моим сердцем. Он будто бы тянул меня к земле, делая мои шаги грузными, а моё отступление шатким, неуверенным.
— Не пропускайте воскресные службы, дитя моё, — сказал он, оборачиваясь на шум у ворот Нортмора, который заинтересовал и меня.
На площадь во весь опор ворвался всадник. Его лошадь тяжело дышала, бока ходили ходуном. Мужчина на всём скаку спрыгнул на землю и, отвязав от седла кожаную сумку, громко спросил стоящего у колодца солдата:
— У меня письмо из Джеймстауна для капитана Девоншира.
Я замерла, до боли сжав ключ в ладони. Его острые края впились в кожу, но я не вытащила руку из кармана, продолжая ещё сильнее сжимать пальцы. Почему-то первая мысль, посетившая меня в эти мгновения, была: «Это дядюшка!».
— Дитя моё, с вами всё хорошо? Вы как-то побледнели, — заволновался на людях преподобный, но, когда подошёл ближе, еле слышно прошептал: — Ну вот и проверите, подходит ли ключ.
Я отшатнулась от него, как чёрт от ладана. Мне было плохо, а Дюбарри думал лишь о своих интригах.
— Вы чудовище, — процедила я сквозь зубы, пятясь подальше от того, кого всего несколько минут назад боготворила.
Он не ответил. Только смотрел. Так спокойно и холодно, будто я сказала ему, что сегодня пойдёт дождь. Будто мои слова не имели значения. Будто я не имела значения.
Всадник тем временем уже направился к нашему с Уильямом дому. Я провожала его глазами, чувствуя, как внутри всё замерзает. Каждое движение посыльного казалось мне замедленным, а каждое мгновение — молчаливой пыткой. Вот он поднялся на крыльцо. Вот постучал. Вот дверь открылась, и его силуэт исчез внутри.
Ключ всё ещё был в моей руке. Я разжала пальцы и посмотрела на красные полосы, которые он оставил на ладони. Ноющая боль отвлекала от того, что творилось в душе.
— Идите домой, миссис Девоншир, — тихо сказал Дюбарри, и в его голосе не было ни злорадства, ни насмешки. Только усталость. Или мне показалось?
Я не ответила. Развернулась и пошла.
Шаги были тяжёлыми, как будто я несла на плечах весь этот город, всю эту ложь, весь этот страх. Я не оглядывалась. И так знала, что он смотрит мне в спину. Ведь я чувствовала его выжигающий цинизмом взгляд каждой своей частичкой души. Но мне почему-то было уже всё равно.
Внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая нить, что связывала меня с ним, с моей глупой верой в его человечность, лопнула. Осталась только пустота. Холодная... Безнадёжная пустота.
Я шла домой, сжимая в кармане ключ, и понимала: теперь я сделаю это не для него. Для себя. Чтобы выжить. Чтобы этот город, эти люди, этот брак не сломали меня окончательно.
А он... он остался там, на площади... И пусть. Мне больше не было больно. Я вообще ничего не чувствовала.
Я больше ничего не чувствую... кроме пустоты.
