А ещё Элизабет Глостер больше не было. Её погладил туман Лондона, порадив на свет Элис Фицрой.
Сироту. Невесту капитана. Женщину без прошлого.
Ma chere* – моя дорогая (французкий)
НУ ЧТО, ПОЕХАЛИ?
Глава 2. «Морской лев»
Корабль «Морской лев» стоял у пирса. Огромный галеон с облезлыми боками и рваными парусами. Только подойдя ближе, я ощутила, как от него воняет смолой, тухлой водой и немытым человеческим телом.
Поморщив носик, я повела его в другую сторону, но и оттуда несло таким же амбре. Потные матросы сгружали в трюм бочки и ящики. Ещё тащили клетки с курами и поросятами. Шум стоял такой, что не только нос хотелось зажать, но и уши закрыть ладонями. В тот момент я пожалела, что у человека только две руки. Пришлось выбирать нос или уши. Ничего не выбрала. Дышала через раз. А визг хрюшек поглотил глубокий трюм.
— Поторапливайтесь! — подгонял самых нерасторопных капитан. — Отходим через час!
Мистер Харгривз шепнул мне, что это капитан Хокинс. И теперь он отвечает за мою безопасность на его корабле. Правда, передал он меня не крикливому капитану, а какому-то рыжему матросу. Потом пожелал мне удачи и откланялся.
Меня провели на корабль одной из первых. Не потому что я была особенной, а потому что каюта, которую оплатил капитан Девоншир, находилась на верхней палубе — подальше от трюма и женской толчеи.
— Вам сюда, мисс, — сказал матрос с рыжей бородой, открывая дверь.
Каюта оказалась очень маленькой с низким потолком. Узкая койка, прибитая к стене. Стол. Табурет. Сундук под койкой. И иллюминатор — круглое окошко, за которым плескалась мутная вода.
Но это было лучше, чем внизу. На нижней палубе женщин размещали среди бочек и ящиков, а спали они на подвешенных к потолку гамаках. Кому не хватило качающейся в воздухе парусины, сидели на соломенных тюфяках. Но даже это было не так ужасно, как густая, раздражающая ноздри вонь немытого тела и мочи. Так что мне повезло. Мой комфорт оплатил капитан Девоншир. И поверьте мне, сделал он это не из щедрости и доброты душевной, а из циничного расчёта. Капитан мог не дождаться жены из Англии. Велика была вероятность, что она умрёт в трюме от какой-нибудь болезни, и тогда ему пришлось бы снова покупать женщину.
Войдя внутрь моего тесного пристанища на несколько недель, я села на койку и прижала саквояж к груди. Стены каюты жутко дрожали, а где-то на палубе кричали матросы. Складывалось впечатление, что корабль будто жил своей собственной жизнью.
Несколько недель... Должна была прожить в этом деревянном скрипучем аду несколько долгих недель. И всё ради того, чтобы избежать одной ненавистной мне свадьбы со стариком. Но и этот побег не сулил мне свободы. В конце путешествия меня ждал брак с мужчиной, которого я никогда не видела. Какой он? Старый? Молодой? Красивый или уродливый? Вот какой он? Я не знала. Единственное, что я знала, — это его имя и способность оплатить своей невесте каюту на корабле. В этом паническом отчаянии мне осталось только надеяться, что капитан не похож на тех мужчин, что окружили меня всю мою сознательную жизнь, и на то, что мне удастся избежать и этого вынужденного брака.
— Вот вы где! — женский голос вырвал меня из раздумий.
В дверях стояла довольно миловидная девушка. Круглолицая, розовощёкая, с веснушками на носу. Одной рукой держала узел с пожитками, другой поправляла светлые пряди, выбившиеся из-под чепца.
— Анна Фишер, — представилась она. — Капитан сказал, я буду прислуживать вам в дороге.
— Элис Фицрой, — ответила я.
Она осмотрела каюту, хмыкнула.
— А меня сначала внизу поселили. Вонь там — коням не снилось, — бросила узел на пол и села на табурет. — Вы, я слышала, за офицера идёте?
— За капитана, — поправила я.
— Ого! — Анна присвистнула. — А я — за плантатора. Сэр Бенджамин Льюис. Богатый, говорят, но старый, — она поморщилась. — На него каторжники работают на табачных полях.
— Ты не рада? — спросила я.
— А какая разница? Здесь за кожевника или там за плантатора? — Она пожала плечами. — Наша бабская доля, она такая: муж да дети. Только вот кажется мне, что мужик с землёй получше будет пьяного кожевника. — И громко хохотнула.
В её словах не было зла. Только какая-то звериная хватка, движимая желанием выжить в этом суровом для женщины мире и не пропасть. Так что да, для Анны старый муж с землёй — благословение с небес. Умрёт — и вся плантация останется ей.
***
Первые дни я почти не выходила из каюты.
Качало. Желудок выворачивало. Анна приносила сухари и воду, ворчала, но помогала сесть, укрывала плащом, когда я дрожала.
— Привыкнете, мисс, — говорила она. — Все сначала блюют.
Она часто уходила на нижнюю палубу — к другим женщинам. Возвращалась с новостями.
— Эту записали в жёны кузнецу. А ту — конюху. А одна, — она понижала голос, — говорят, была воровкой в Лондоне. Пальцы у неё длинные, всё время в карманы лезет.
Я слушала и думала: чем я лучше их? Только тем, что умею притворяться.
На пятый день я осмелела и вышла на палубу.
Холодный, но живой ветер ударил в лицо. Я вдохнула и чуть не закашлялась. Как же мне не хватало этой свежести. Порывы солёного воздуха уносили прочь все посторонние запахи с палубы, давая дышать полной грудью. Жаль, что в его свежести не было цветочных ароматов садов Глостер-холла. Но чем дальше мы уплывали от берегов Англии, тем свободнее мне дышалось.
Корабль будто скользил по серой воде. Небо смешалось с морем так, что не было видно ни конца, ни края. А чайки, кружившиеся над мачтами и кричавшие ещё вчера, растворились в низко висящих облаках. Берег далеко... И пути назад не было.
Надышавшись свободой, я осмотрелась вокруг. Даже на корабле кипела жизнь. Матросы тащили канаты, перекликались, ругались. Капитан Хокинс стоял у штурвала, попыхивая трубкой и выпуская клубы белого дыма. А мне хотелось кричать от осознания того, что здесь, на корабле, я по-настоящему свободна. И, может быть, я закричала бы, если бы не приставленная ко мне служанка.
Анна незаметно подошла ко мне и взяла под руку.
— Не стойте у борта, мисс. Упадёте — даже искать не будут.
Я послушалась и отошла.
Мы ещё около часа гуляли по палубе. И всё это время Анна рассказывала о Саутгемптоне, об отце-мяснике, о братьях, которые били её, когда она была маленькой. Она не жаловалась. Просто говорила как есть. А я слушала и молчала. О себе я не могла ничего рассказать. Да и что я рассказала бы ей? Правду? Нельзя. Ложь? Зачем? Мы всего лишь случайные пассажиры. Как только наши ноги ступят на землю, мы разойдёмся в разные стороны и, быть может, никогда больше не увидимся. Так что я просто слушала сплетни Анны. Они, признаться, меня развлекали.
— Вы странная, мисс, — сказала она в конце нашей прогулки.
— Почему?
— Молчите много. Будто боитесь сказать лишнее.
Я и на этот раз промолчала. Она и не настаивала на ответе.
***
На десятый день я почти привыкла к качке. Ела сухари, пила воду, не блевала. Анна радовалась, как ребёнок.
— А я говорила! Привыкнете!
Она помогала мне причесаться, зашнуровать платье, убрать каюту. Делала всё быстро, грубовато, но без зла.
Я смотрела на неё и думала: вот она, настоящая. Не умеет врать. Не умеет притворяться. Она такая, какая есть.
Я была не такой и уже никогда не стану.
Корабль шёл на запад. Лондон остался за горизонтом. Впереди была новая жизнь.
Я сжимала в кармане мамино письмо и шептала:
— Я справлюсь. Справлюсь, мама... Я же сильная, как ты.
Почему-то мне так хотелось в это верить...
Глава 3. Ужин в приятной компании
На десятый день путешествия, когда качка наконец отпустила меня, в дверь моей каюты постучали.
— Мисс, вас капитан к ужину зовёт, — сказала Анна, появляясь на пороге. В руках она держала моё синее платье — то самое, что я надевала в конторе мистера Харгривза. — Я погладила. Вон там, на стуле.
Я кивнула, принимая её помощь. Анна зашнуровала меня, причесала, повязала ленту. Делала всё быстро, привычно, но без той подобострастности, какой меня окружали слуги в доме дяди. Она была ровней. И это почему-то успокаивало.
— Вы красивая, мисс, — сказала она, отступив на шаг. — Не хуже этих леди из Лондона.
Я усмехнулась.
— Спасибо, Анна.
Капитанская каюта оказалась просторной — почти как моя спальня в Глостер-холле. Посередине стоял стол, накрытый белой скатертью. Свечи в медных подсвечниках. Тарелки из олова, но чистые. В углу была карта, приколотая к стене кнопками. Пахло здесь деревом, табаком и ещё чем-то сладковатым — может быть, ладаном.
За столом уже сидели двое.
Капитан Хокинс поднялся мне навстречу. Мужчина средних лет, подтянутый, с сединой на висках. Камзол опрятный, без пятен. Руки чистые, ногти коротко стрижены. Глядя на него, я подумала: он из тех, кто привык к порядку. Не кричит, не суетится. Делает своё дело и не лезет в чужие.
— Мисс Фицрой, рад видеть вас в добром здравии, — сказал он, чуть склонив голову. — Качка позади?
— Почти, капитан, — ответила я, присаживаясь на указанное место.
— Отлично. Позвольте представить моих гостей.
Он кивнул на мужчину слева.
— Сэр Джеймс Гейтс. Назначен губернатором в Фоллмут. Заменяет почившего предшественника.
Сэр Джеймс поднялся — тяжело, с кряхтеньем. Ему было около пятидесяти, немного тучный, с красноватым лицом и живыми, смеющимися глазами. Камзол на нём трещал по швам, а жабо топорщилось, будто он затянул галстук в спешке.
— Мисс Фицрой! — воскликнул он, хватая мою руку и поднося к губам. — Какая прелесть! А я думал, на этом корабле одни ворчливые старухи.
Я высвободила руку, улыбнувшись вежливо, но холодно.
— Вы польщены, сэр.
— О, я более чем польщён, — он подмигнул. — Я очарован.
Я села на свободный стул, подальше от сэра Джеймса. И тут я увидела его.
Он сидел в тени, у стенки, сложив руки на груди. Чёрная сутана католического священника из ордена иезуитов. Серебряный крест на шее. Волосы тёмные, зачёсанные назад. Лицо красивое, но холодное. Серые глаза смотрели на меня пристально, будто изучали.
— Его преподобие Натаниэль Дюбарри, — представил капитан. — Следует в Новый Свет по поручению своего ордена.
Дюбарри чуть заметно кивнул, едва склонив голову.
— Мисс Фицрой, — произнёс он с лёгким акцентом.
— Ваше преподобие, — ответила я.
Он не улыбнулся. Только посмотрел — дольше, чем следовало. Мне стало не по себе. Будто он знал что-то, чего не знала я. Или видел во мне то, что другие не замечали.
Я отвела взгляд.
Капитан Хокинс подал знак, и матрос принёс суп — жидкий, с куском солёной рыбы и плавающими кружочками моркови. Я ела медленно, стараясь не смотреть на иезуита, но краем глаза чувствовала его взгляд. Он не пялился. Нет. Он наблюдал. Как кошка за мышкой.
Сэр Джеймс, напротив, смотрел на меня открыто. Подливал вино. Спрашивал, не страшно ли мне плыть одной. Не скучаю ли я по Лондону. Не болит ли голова после качки.
— Не скучаю, сэр, — отвечала я коротко, стараясь не поощрять его внимание.
— Смелая девушка, — он одобрительно кивнул, отодвигая пустую тарелку. — Вам понравится в колониях. Мужчины там ценят женщин. Особенно красивых.
Я промолчала, сделав вид, что не расслышала.
Капитан говорил о погоде, о течениях, о том, сколько дней осталось до берега. Скучно, деловито, как и подобает капитану. Я слушала вполуха, думая о своём. О том, что скоро этот корабль причалит к земле, где меня ждёт мужчина, которого я никогда не видела. О том, смогу ли я сбежать и от него. Или меня ждёт очередная клетка — просто с другой позолотой.
Дюбарри молчал. Только иногда задавал вопросы — тихие, вежливые, но с подковыркой.
— Мисс Фицрой, вы были в церкви перед отплытием?
— Была, — солгала я.
— В какой?
Я замешкалась. В голову лезли только лондонские соборы, где обычно венчались аристократы.
— В Сент-Пол, — выпалила первое, что пришло на ум.
Он кивнул. Не поверил. Я это поняла по тому, как дрогнули уголки его губ. Он знал. Знал, что я вру. И наслаждался этим.
Сэр Джеймс тем временем не унимался. Рассказывал о своём поместье в Фоллмуте, о том, как одинок вдовец на новом месте. Жаловался, что не с кем выпить вечером чаю.
— Может быть, вы составите мне компанию, мисс Фицрой? — он наклонился ближе, так что я почувствовала запах вина и табака. — Я покажу вам город.
— Меня ждёт муж, сэр, — ответила я холодно, подчеркнув последнее слово.
— Ах, муж! — он откинулся на спинку стула, притворно вздохнув. — Все хорошие девушки уже заняты.
Дюбарри усмехнулся — тихо, почти беззвучно. Но я услышала.
Я подняла на него глаза. Он спокойно и невозмутимо встретил мой взгляд. Ни тени смущения. Только лёгкое любопытство, как у человека, который смотрит спектакль и знает, чем он закончится.
— Вы давно в ордене, ваше преподобие? — спросила я, чтобы нарушить тишину.
— Достаточно, — ответил он, поставив локти на стол и сложив пальцы домиком. — Чтобы понимать, когда человек говорит правду, а когда — нет.
Я опустила глаза. Кровь прилила к щекам. Что он знал? Откуда? И зачем ему это?
Капитан, к счастью, не расслышал или сделал вид. Он подозвал матроса убрать посуду и принёс десерт — сушёные яблоки, размоченные в мёде. Я взяла один кусочек, только чтобы занять руки.
Ужин закончился быстро. Я поблагодарила капитана за компанию, сухо кивнула сэру Джеймсу — тот снова попытался поцеловать мне руку, но я ловко убрала её под стол — и вышла в коридор.
Дюбарри не провожал меня. Он остался сидеть, глядя на карту на стене. Но когда я закрывала дверь, краем глаза заметила, как он повернул голову.
И снова посмотрел на меня.
Спокойно. Холодно. Выжидающе.
Я быстро пошла к своей каюте, чувствуя, как горит лицо. В ушах стучало. Мысли путались.
«Кто он? — спрашивала я себя. — Чего хочет? И почему я не могу выбросить его из головы?»
Я вошла в каюту, заперла дверь на щеколду и прислонилась спиной к стене.
Сердце колотилось. Я закрыла глаза и выдохнула.
Этот человек опасен. Я чувствовала это каждой клеткой. Но самое страшное — меня тянуло к нему. Как мотылька к огню.
А ведь я даже не знала, сгорит ли.
Глава 4. Прощание с морской глубиной
На двенадцатый день плавания умерла одна из женщин.
Я не знала её имени. Видела мельком на причале, когда грузились. Молодая, худая, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Она стояла в очереди позади меня, куталась в рваную шаль и надрывно с хрипом кашляла, будто внутри у неё что-то разрывалось.
Анна сказала мне утром, войдя в каюту без стука. За последние дни нашего путешествия она уже привыкла, что я не сплю.
— Та, из Гемпшира, не проснулась, — тихо сказала она, поправляя чепец. — Говорят, кровью харкала два дня. Матросы боялись к ней подходить.
Я перекрестилась. Не потому что была набожной. Просто не знала, что ещё делать.
Капитан Хокинс приказал хоронить в море. По-другому нельзя. Корабль не ждёт, везти мёртвое тело в трюме никто не хотел. Да и зачем? Вокруг вода. Пусть вода и забирает.
Похороны назначили на полдень.
Я поднялась на палубу, когда солнце стояло в зените, но грело слабо. Мартовское солнце за океаном не ласкало, а только слепило глаза.
