А ещё Элизабет Глостер больше не было. Её погладил туман Лондона, порадив на свет Элис Фицрой.
Сироту. Невесту капитана. Женщину без прошлого.
Ma chere* – моя дорогая (французкий)
НУ ЧТО, ПОЕХАЛИ?
Глава 2. «Морской лев»
Корабль «Морской лев» стоял у пирса. Огромный галеон с облезлыми боками и рваными парусами. Только подойдя ближе, я ощутила, как от него воняет смолой, тухлой водой и немытым человеческим телом.
Поморщив носик, я повела его в другую сторону, но и оттуда несло таким же амбре. Потные матросы сгружали в трюм бочки и ящики. Ещё тащили клетки с курами и поросятами. Шум стоял такой, что не только нос хотелось зажать, но и уши закрыть ладонями. В тот момент я пожалела, что у человека только две руки. Пришлось выбирать нос или уши. Ничего не выбрала. Дышала через раз. А визг хрюшек поглотил глубокий трюм.
— Поторапливайтесь! — подгонял самых нерасторопных капитан. — Отходим через час!
Мистер Харгривз шепнул мне, что это капитан Хокинс. И теперь он отвечает за мою безопасность на его корабле. Правда, передал он меня не крикливому капитану, а какому-то рыжему матросу. Потом пожелал мне удачи и откланялся.
Меня провели на корабль одной из первых. Не потому что я была особенной, а потому что каюта, которую оплатил капитан Девоншир, находилась на верхней палубе — подальше от трюма и женской толчеи.
— Вам сюда, мисс, — сказал матрос с рыжей бородой, открывая дверь.
Каюта оказалась очень маленькой с низким потолком. Узкая койка, прибитая к стене. Стол. Табурет. Сундук под койкой. И иллюминатор — круглое окошко, за которым плескалась мутная вода.
Но это было лучше, чем внизу. На нижней палубе женщин размещали среди бочек и ящиков, а спали они на подвешенных к потолку гамаках. Кому не хватило качающейся в воздухе парусины, сидели на соломенных тюфяках. Но даже это было не так ужасно, как густая, раздражающая ноздри вонь немытого тела и мочи. Так что мне повезло. Мой комфорт оплатил капитан Девоншир. И поверьте мне, сделал он это не из щедрости и доброты душевной, а из циничного расчёта. Капитан мог не дождаться жены из Англии. Велика была вероятность, что она умрёт в трюме от какой-нибудь болезни, и тогда ему пришлось бы снова покупать женщину.
Войдя внутрь моего тесного пристанища на несколько недель, я села на койку и прижала саквояж к груди. Стены каюты жутко дрожали, а где-то на палубе кричали матросы. Складывалось впечатление, что корабль будто жил своей собственной жизнью.
Несколько недель... Должна была прожить в этом деревянном скрипучем аду несколько долгих недель. И всё ради того, чтобы избежать одной ненавистной мне свадьбы со стариком. Но и этот побег не сулил мне свободы. В конце путешествия меня ждал брак с мужчиной, которого я никогда не видела. Какой он? Старый? Молодой? Красивый или уродливый? Вот какой он? Я не знала. Единственное, что я знала, — это его имя и способность оплатить своей невесте каюту на корабле. В этом паническом отчаянии мне осталось только надеяться, что капитан не похож на тех мужчин, что окружили меня всю мою сознательную жизнь, и на то, что мне удастся избежать и этого вынужденного брака.
— Вот вы где! — женский голос вырвал меня из раздумий.
В дверях стояла довольно миловидная девушка. Круглолицая, розовощёкая, с веснушками на носу. Одной рукой держала узел с пожитками, другой поправляла светлые пряди, выбившиеся из-под чепца.
— Анна Фишер, — представилась она. — Капитан сказал, я буду прислуживать вам в дороге.
— Элис Фицрой, — ответила я.
Она осмотрела каюту, хмыкнула.
— А меня сначала внизу поселили. Вонь там — коням не снилось, — бросила узел на пол и села на табурет. — Вы, я слышала, за офицера идёте?
— За капитана, — поправила я.
— Ого! — Анна присвистнула. — А я — за плантатора. Сэр Бенджамин Льюис. Богатый, говорят, но старый, — она поморщилась. — На него каторжники работают на табачных полях.
— Ты не рада? — спросила я.
— А какая разница? Здесь за кожевника или там за плантатора? — Она пожала плечами. — Наша бабская доля, она такая: муж да дети. Только вот кажется мне, что мужик с землёй получше будет пьяного кожевника. — И громко хохотнула.
В её словах не было зла. Только какая-то звериная хватка, движимая желанием выжить в этом суровом для женщины мире и не пропасть. Так что да, для Анны старый муж с землёй — благословение с небес. Умрёт — и вся плантация останется ей.
***
Первые дни я почти не выходила из каюты.
Качало. Желудок выворачивало. Анна приносила сухари и воду, ворчала, но помогала сесть, укрывала плащом, когда я дрожала.
— Привыкнете, мисс, — говорила она. — Все сначала блюют.
Она часто уходила на нижнюю палубу — к другим женщинам. Возвращалась с новостями.
— Эту записали в жёны кузнецу. А ту — конюху. А одна, — она понижала голос, — говорят, была воровкой в Лондоне. Пальцы у неё длинные, всё время в карманы лезет.
Я слушала и думала: чем я лучше их? Только тем, что умею притворяться.
На пятый день я осмелела и вышла на палубу.
Холодный, но живой ветер ударил в лицо. Я вдохнула и чуть не закашлялась. Как же мне не хватало этой свежести. Порывы солёного воздуха уносили прочь все посторонние запахи с палубы, давая дышать полной грудью. Жаль, что в его свежести не было цветочных ароматов садов Глостер-холла. Но чем дальше мы уплывали от берегов Англии, тем свободнее мне дышалось.
Корабль будто скользил по серой воде. Небо смешалось с морем так, что не было видно ни конца, ни края. А чайки, кружившиеся над мачтами и кричавшие ещё вчера, растворились в низко висящих облаках. Берег далеко... И пути назад не было.
Надышавшись свободой, я осмотрелась вокруг. Даже на корабле кипела жизнь. Матросы тащили канаты, перекликались, ругались. Капитан Хокинс стоял у штурвала, попыхивая трубкой и выпуская клубы белого дыма. А мне хотелось кричать от осознания того, что здесь, на корабле, я по-настоящему свободна. И, может быть, я закричала бы, если бы не приставленная ко мне служанка.
Анна незаметно подошла ко мне и взяла под руку.
— Не стойте у борта, мисс. Упадёте — даже искать не будут.
Я послушалась и отошла.
Мы ещё около часа гуляли по палубе. И всё это время Анна рассказывала о Саутгемптоне, об отце-мяснике, о братьях, которые били её, когда она была маленькой. Она не жаловалась. Просто говорила как есть. А я слушала и молчала. О себе я не могла ничего рассказать. Да и что я рассказала бы ей? Правду? Нельзя. Ложь? Зачем? Мы всего лишь случайные пассажиры. Как только наши ноги ступят на землю, мы разойдёмся в разные стороны и, быть может, никогда больше не увидимся. Так что я просто слушала сплетни Анны. Они, признаться, меня развлекали.
— Вы странная, мисс, — сказала она в конце нашей прогулки.
— Почему?
— Молчите много. Будто боитесь сказать лишнее.
Я и на этот раз промолчала. Она и не настаивала на ответе.
***
На десятый день я почти привыкла к качке. Ела сухари, пила воду, не блевала. Анна радовалась, как ребёнок.
— А я говорила! Привыкнете!
Она помогала мне причесаться, зашнуровать платье, убрать каюту. Делала всё быстро, грубовато, но без зла.
Я смотрела на неё и думала: вот она, настоящая. Не умеет врать. Не умеет притворяться. Она такая, какая есть.
Я была не такой и уже никогда не стану.
Корабль шёл на запад. Лондон остался за горизонтом. Впереди была новая жизнь.
Я сжимала в кармане мамино письмо и шептала:
— Я справлюсь. Справлюсь, мама... Я же сильная, как ты.
Почему-то мне так хотелось в это верить...
