Слишком много пафосных речей на публику и ни одного дела в подтверждение своих слов. Его не сослали. Его направили. Вот только зачем третьей силе — Ватикану — влезать в спор Англии и Франции? Поживём — узнаем, не так ли?
Но одно я знала точно: Дюбарри прибыл в Новый Свет не с миссией нести свет веры в сердца дикарей — он собирал информацию для папского престола. Так повелось, что в колонии сначала бросились притеснённые Марией Тюдор англикане, потом уже католики, на которых объявил охоту король Яков Стюарт. И таких волн было несколько. Всё зависело от того, какая партия пришла к власти, а какой следовало побыстрее уносить ноги. И каждый раз изгнанная религиозная община строила в Новом Свете город, но с оговоркой, что его жители — подданные английской короны. Иначе не миновать беды. Их либо уничтожат местные племена, либо военные экспедиции. Вот и получается, что религии разные, а подданство пока одно.
На этом противоречии хотели сыграть враги Англии. Но самым коварным был Ватикан, грезящий вернуть нас всех в лоно истинной веры. Поэтому в английские колонии был отправлен Дюбарри. А так как Джеймстаун был англиканским и не подчинялся святому престолу, то с назначением священника было всё понятно. Его преподобие ждал католический Нортмор. Конечно, не такой шумный и важный, как Джеймстаун, но и не такое уж захолустье. Хотя для Дюбарри это было ещё то разочарование. А ещё в этой дыре нужно было как-то наладить шпионскую сеть для Ватикана. Зачем, спросите вы. Зачем столько мороки с этими колониями беглецов от религиозных войн? А затем, что когда начнётся война, победа будет на стороне тех, кто владеет информацией. Война с кем? Да хотя бы с кем угодно. Главное, чтобы они были католиками. Ведь только их поддержит Ватикан.
Так что я шпионила не для Франции, а для папы Римского. А вот кто-то другой, третий, четвёртый будет шпионить для короля, святой церкви, для губернатора... Да, в конце концов, для самого прекрасного Натаниэля Дюбарри.
Когда эта слишком долгая служба закончилась, прихожане потянулись к выходу. Одна из довольно хорошо одетых женщин задержалась у иконы, шепча что-то Богородице и зыркая на меня. Я не стала ждать, когда местная знать закончит свою молитву, и подошла к алтарю.
Дюбарри складывал молитвенник. Заметив меня, он поднял голову. Его серые глаза оставались холодными, но в уголках губ мелькнуло что-то, похожее на усмешку.
— Ты так быстро нагрешила, дочь моя? — спросил он, не повышая голоса.
Я лукаво улыбнулась, изображая смирение и раскаяние.
— Да, преподобный, — прошептала я, наклоняясь ближе. — Я хотела взять чужое. По научению плохого человека.
Его лицо тут же изменилось. Усмешка исчезла, а глаза сузились до щёлочек. Он быстро огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не смотрит ли кто на нас.
В церкви уже никого не было. Только та женщина у иконы, но она стояла к нам спиной.
Дюбарри указал глазами на исповедальню. Жест был резким и злым. Он не просил — он приказывал.
Я прошла вперёд и села на скамью. Он зашёл следом, закрыв дверцу.
Внутри было темно и так тесно, что я чувствовала его дыхание через мелкую решётку. А его запах, заполнивший собой это малюсенькое пространство, кружил мне голову.
— Ты с ума сошла? — прошипел он. — Флиртовать со мной в церкви? При людях?
— Я пришла на исповедь, ваше преподобие, — тихо ответила я.
— Ты пришла поиграть, — он подался ближе, скрипнув жёсткой скамьёй. — Я не терплю, когда со мной играют.
— А я не терплю, когда мной пренебрегают, — парировала я.
Он замолчал, но даже сквозь преграду я чувствовала его нарастающий гнев. Дюбарри пытался давить его внутри себя, но это у него плохо получалось. Тяжёлое и шумное дыхание донесло его горячий, но язвительный шёпот:
— Зачем было идти сюда? Могла и подождать немного. Насладиться своим статусом жены.
Он обещал найти способ, чтобы мы могли тайно общаться, но пока не спешил этого делать. Как будто нарочно оставил меня одну в доме совершенно незнакомого мужчины. И неважно, что теперь для всех капитан Девоншир — мой муж! Для меня он был, есть и остаётся чужим. И это злило настолько, что у меня язык чесался наговорить Натаниэлю гадостей.
— Ну, во-первых, наслаждаться мне пока нечем. Муж в отъезде. Во-вторых, твоя обещанная голубка не прилетала, — я ехидно усмехнулась. — А в-третьих, я хотела видеть твоё лицо, когда узнаешь, что твой план не так прост, как казалось. Бумаги Девоншира под замком, а ключ он носит с собой.
— Дочь моя, — его голос просто сочился ядом. — Я не вижу ничего сложного. Он твой муж. Когда уснёт, сними ключ с его шеи и открой сундук.
— Что?! — возмутилась я, подскочив с места и тут же плюхнувшись обратно, вспомнив, где мы находимся. — Ты сейчас с кем говоришь? С куртизанкой или с леди?
— Вы что, ещё спите в разных комнатах? — в его вопросе я уловила что-то похожее на облегчение. Он будто выдохнул, но тут же сменил тон на более спокойный. — Ты должна исправить ситуацию. Он твой муж, не забывай об этом.
— Ты предлагаешь мне лечь с ним? — Голос прозвучал так тихо, что я сама едва расслышала.
Слёзы подступили к горлу, но я сдержала их. Зажмурилась. Представила капитана над собой. Его руки. Его губы. Меня затошнило.
«Нет, — подумала я. — Только не это. Всё, что угодно, только не это».
Дюбарри молчал. Я чувствовала его взгляд сквозь решётку. Он ждал.
— Я предлагаю тебе сделать то, для чего ты сюда приехала, — холодно сказал он наконец. — Ты его жена. Рано или поздно это случится. Так почему бы не использовать это во благо?
Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль моментально вернула мне способность мыслить трезво и остановила подступающие слёзы.
— Нет. Я не лягу с ним, — твёрдо заявила я, готовая вот-вот выбежать из этой деревянной будки.
— Тогда ты не получишь ключ, — он откинулся со скрипом на спинку скамьи. — И не получишь писем. И твой дядя узнает, где тебя искать.
Я ненавидела его в этот момент. Ненавидела так сильно, что готова была вцепиться ему в горло. Но Дюбарри умел приводить веские аргументы нашей с ним «дружбы».
— Хорошо, — сказала я сквозь зубы. — Я попробую достать этот чёртов ключ, но с ним в постель не лягу.
До меня долетел сдавленный смешок преподобного:
— Дочь моя, не упоминай рогатого в доме Бога.
— Ты издеваешься, — уже кипела я от негодования.
Решалась судьба моей девичьей чести, а его имя чёрта волновало!
— Ma chere, может, тебе и не придётся с ним спать. Но ты же понимаешь, что капитан Девоншир не мальчик и долго ждать не будет. Рано или поздно ты исполнишь свой долг жены, — преподобный говорил спокойно, а его взгляд, словно огонь, медленно скользил по мне.
— Не придётся? — зацепилась я за одно спасительное слово и посмотрела на Натаниэля, вцепившись пальцами в решётку, разделяющую нас.
Он шумно выдохнул, когда я поймала его скользящий взгляд своими глазами. Всего несколько секунд мы тонули друг в друге, читая самые сокровенные мысли. Это было так остро, что ни он, ни я не выдержали, разорвав эту опасную близость, как разрывают паутину, чтобы не задохнуться.
— Придёшь на следующую воскресную службу, я дам тебе сонное зелье и шкатулку с воском, — срывающимся голосом говорил Натаниэль, стараясь не смотреть в мою сторону. — Думаю, ты знаешь, что с этим делать.
— Догадываюсь, — прошептала я.
Спорить с ним почему-то уже не хотелось. Я сама едва дышала, избегая наших перекрёстных взглядов. Боялась, что не выдержу и сама брошусь к нему, наплевав на все запреты и приличия.
Тогда я его хотела. Не любила. Я безумно хотела его.
И это было страшнее, чем если бы я любила. Любовь можно спрятать. Любовью можно пожертвовать. А желание... Оно живёт в теле, в каждой клетке, в каждом вздохе. От него не спрятаться. Его не отдать другому.
Я вышла из исповедальни тихо, ни разу не оглянувшись. Но чувствовала на спине его взгляд. Ласкающий. Жгучий.
«Если он ещё раз посмотрит на меня так, — подумала я, — я не уйду. Я останусь. Я брошусь к нему, наплевав на всё».
И от этой мысли становилось страшно и сладко одновременно.
Господи, ну почему всё всегда так сложно в нашей жизни? Почему мы не можем быть с теми, кого хотим?
Хотим...
Тогда я его хотела. Не любила. Я безумно хотела его.
И это была моя новая тайна. Та, которую я не доверю никому. Даже ему.
Он вернулся за полночь.
Я услышала его шаги ещё на крыльце. Такие тихие и осторожные. Он старался не шуметь, боясь разбудить меня. Мой совсем незнакомый муж думал, что я жду его.
А я ждала... Знала, что вернётся именно в эту ночь, и ждала. Лежала в темноте, затаив дыхание, и вслушивалась в каждый скрип половиц. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём доме. Я прикрыла глаза, оставив едва заметную щёлочку между веками. Дверь в мою спальню была не закрыта. Не знаю почему, но я оставила её приоткрытой, чтобы слышать. Или чтобы видеть его возвращение. Где-то глубоко-глубоко в душе я боялась, что Уильям потребует исполнения супружеского долга. Мужчины часто дают обещания, но редко их исполняют. Этот страх не давал мне уснуть, и он же заставлял вспоминать напутствия Дюбарри. Рано или поздно мне придётся стать его женой не только на словах. Но лучше бы это случилось как можно позже. Я была не готова ко всему, что подразумевает под собой брак.
Так я и лежала, всматриваясь в темноту и дрожа всем телом от неизвестности. Лунный свет падал на проём двери, вырисовывая на полу серебряную полосу. И в этой полосе появилась тень. Та самая, что заставила моё сердце дрогнуть, а пальцы сжать под одеялом простыню так сильно, что руки окаменели. Я молилась про себя: «Только бы он ушёл... Только бы ушёл...».
Но Уильям остановился в коридоре. Он тихонько прислонился плечом к косяку и смотрел на меня.
Я видела его сквозь ресницы. Такого усталого, в дорожном плаще, с тёмными кругами под глазами. Он не разделся, не смыл с себя пыль и пот долгой дороги. Он пришёл сразу ко мне. На его лице была лёгкая улыбка. Не такая широкая и уверенная, с какой он встречал меня на причале. Эта улыбка была другой. Тёплой и почти нежной.
Капитан Девоншир смотрел на меня спящую и улыбался, будто я была для него подарком, о котором он мечтал всю жизнь. Я была его красавицей женой. Я была его... И только Уильям был для меня чужим.
Я лежала неподвижно, словно затаившаяся мышь, и боялась пошевелиться. Боялась, что он заметит мою дрожь. Боялась, что увидит движение моих ресниц или слишком частое дыхание. Господи, как же я боялась, что он поймёт! Поймёт, что я притворяюсь. И в этот момент мне вдруг стало так стыдно, что вся моя новая жизнь — одно притворство.
Капитан мечтал о любящей жене, а получил лгунью и предательницу. А он не заслужил такого грустного отношения к себе. Всё в Уильяме Девоншире говорило о том, что он человек чести и благороднее всех вместе взятых аристократов Англии. Будь это не так, то я бы оказалась в его постели уже в первую же ночь своего пребывания в Нортморе. Но шли уже четвёртые сутки нашего брака, и я спала одна, а он стоял и смотрел. Просто смотрел на меня спящую и улыбался, будто влюблённый мальчишка. Взрослый мужчина, познавший на этом свете абсолютно всё, любовался своей юной спящей женой. Я счастливица или дура?
Наверно, дура. Ведь вместо эйфории от того, что вытянула счастливую карту, я считала удары своего сердца.
Один. Два... Пять... Сто тридцать два...
И молила: «Уходи. Пожалуйста, уходи».
Но он не уходил. Он продолжал любоваться мной. Любоваться той, кого выбрал из тысяч. Той, кого привёз за океан. Той, кто спала в его доме, под его крышей и на его простынях...
Его влюблённый взгляд жёг моё лицо, а меня обожгла уже знакомая мысль: «Он слишком хороший. Слишком... хороший для меня». Почему, спросите вы. А потому что я лицемерка и лгунья. Я рылась в его вещах. Я ждала не его возвращения, а возможности украсть тайны. И я мечтала о другом мужчине в его постели.
И как печально это ни звучит, но я не имела права даже на крупицу доброты Уильяма. Ведь в ответ я могла дать ему только ложь.
И в какой-то слишком затянувшийся момент Уильям тяжело вздохнул. Так вздыхают, когда понимают, что твоя вожделенная мечта остаётся только мечтой. Я вздыхала так же, глядя на Дюбарри. В чём-то мы с Уильямом были похожи. Мы любили недостойных нас людей. Он любил меня, а я другого... Печально, не правда ли?
Он ещё раз посмотрел на меня таким тёплым взглядом, что у меня защемило в груди. Потом осторожно оттолкнулся от косяка и бесшумно пошёл к кабинету.
Я ещё несколько секунд слышала его тихие шаги, потом скрипнула дверь и щёлкнул замок.
Мой муж ушёл, а я осталась лежать в темноте, глядя в потолок невидящими глазами. В горле стоял ком горечи и беспомощности, а в глазах щипало. Я закусила губу, чтобы не разреветься.
«Он хороший», — шептала моя совесть.
И от этого становилось ещё невыносимее, потому что хороших не предают. А я уже предала — и в мыслях, и в планах, и в каждом своём шаге, который делала без него. Я предала своего мужа ещё до того, как он взял меня за руку у алтаря.
Я закрыла глаза. В ушах всё ещё стоял его тяжёлый вздох, а в глазах — тёплая улыбка. Улыбка, которой я не заслуживала.
«Прости, — прошептала я в пустоту. — Прости меня, Уильям».
Но за что? За то, что не стала той женой, о которой он мечтал? За то, что продалась другому? За то, что не смогла полюбить того, кто этого заслуживал? Или за то, что он ошибся во мне? Поверил в ту, кто не стоил его веры?
Я не знала, за что прошу прощения. Единственное, что я знала: его доверие — это нож, который я рано или поздно всажу ему в спину. И чем искреннее будет его любовь, тем глубже будет рана.
Я перевернулась на бок и, поджав колени к груди, уткнулась лицом в подушку. Мои губы беззвучно шептали:
— Ты не имеешь права жалеть ни себя, ни его. У тебя не было выбора. Ни у кого не было выбора.
Может, кто-то из вас меня осудит. Ведь выбор есть всегда. Но какой выбор был у меня? Между стариком и незнакомцем? Между клеткой с золотыми прутьями и клеткой с железными? Между ложью во спасение и правдой, которая убьёт?
Нет. Выбора не было. Был только страх. И желание выжить.
Я запуталась. В себе. В нём. В Дюбарри. В жизни, которая раскололась на «до» и «после» в ту самую ночь, когда я спустилась по простыням из окна своей спальни. Я запуталась во многом, но не в желании выжить в мире циничных мужчин, где женщина — товар.
Так я и пролежала с открытыми глазами до рассвета. Меня мучило проснувшееся чувство вины, а оно душило сильнее любого шантажа. А когда первые лучи солнца проникли в комнату, я наконец провалилась в забытьё. В нём не было ни снов, ни мыслей, ни его — моего коварного кукловода Дюбарри. Наверно, это была единственная ночь, когда он мне не снился.
И проснулась я оттого, что полуденные лучи солнца ударили прямо в глаза. Поморщилась, отворачиваясь к стене. Полдень, а я не выспалась. Голова была такой тяжёлой, что мысли путались, и где-то в них всё ещё жил тот безысходный вздох Уильяма, который он издал, стоя в коридоре. Я чувствовала себя подавленной, разбитой и чужой в собственном теле.
Но одно я знала точно: Дюбарри прибыл в Новый Свет не с миссией нести свет веры в сердца дикарей — он собирал информацию для папского престола. Так повелось, что в колонии сначала бросились притеснённые Марией Тюдор англикане, потом уже католики, на которых объявил охоту король Яков Стюарт. И таких волн было несколько. Всё зависело от того, какая партия пришла к власти, а какой следовало побыстрее уносить ноги. И каждый раз изгнанная религиозная община строила в Новом Свете город, но с оговоркой, что его жители — подданные английской короны. Иначе не миновать беды. Их либо уничтожат местные племена, либо военные экспедиции. Вот и получается, что религии разные, а подданство пока одно.
На этом противоречии хотели сыграть враги Англии. Но самым коварным был Ватикан, грезящий вернуть нас всех в лоно истинной веры. Поэтому в английские колонии был отправлен Дюбарри. А так как Джеймстаун был англиканским и не подчинялся святому престолу, то с назначением священника было всё понятно. Его преподобие ждал католический Нортмор. Конечно, не такой шумный и важный, как Джеймстаун, но и не такое уж захолустье. Хотя для Дюбарри это было ещё то разочарование. А ещё в этой дыре нужно было как-то наладить шпионскую сеть для Ватикана. Зачем, спросите вы. Зачем столько мороки с этими колониями беглецов от религиозных войн? А затем, что когда начнётся война, победа будет на стороне тех, кто владеет информацией. Война с кем? Да хотя бы с кем угодно. Главное, чтобы они были католиками. Ведь только их поддержит Ватикан.
Так что я шпионила не для Франции, а для папы Римского. А вот кто-то другой, третий, четвёртый будет шпионить для короля, святой церкви, для губернатора... Да, в конце концов, для самого прекрасного Натаниэля Дюбарри.
Когда эта слишком долгая служба закончилась, прихожане потянулись к выходу. Одна из довольно хорошо одетых женщин задержалась у иконы, шепча что-то Богородице и зыркая на меня. Я не стала ждать, когда местная знать закончит свою молитву, и подошла к алтарю.
Дюбарри складывал молитвенник. Заметив меня, он поднял голову. Его серые глаза оставались холодными, но в уголках губ мелькнуло что-то, похожее на усмешку.
— Ты так быстро нагрешила, дочь моя? — спросил он, не повышая голоса.
Я лукаво улыбнулась, изображая смирение и раскаяние.
— Да, преподобный, — прошептала я, наклоняясь ближе. — Я хотела взять чужое. По научению плохого человека.
Его лицо тут же изменилось. Усмешка исчезла, а глаза сузились до щёлочек. Он быстро огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не смотрит ли кто на нас.
В церкви уже никого не было. Только та женщина у иконы, но она стояла к нам спиной.
Дюбарри указал глазами на исповедальню. Жест был резким и злым. Он не просил — он приказывал.
Я прошла вперёд и села на скамью. Он зашёл следом, закрыв дверцу.
Внутри было темно и так тесно, что я чувствовала его дыхание через мелкую решётку. А его запах, заполнивший собой это малюсенькое пространство, кружил мне голову.
— Ты с ума сошла? — прошипел он. — Флиртовать со мной в церкви? При людях?
— Я пришла на исповедь, ваше преподобие, — тихо ответила я.
— Ты пришла поиграть, — он подался ближе, скрипнув жёсткой скамьёй. — Я не терплю, когда со мной играют.
— А я не терплю, когда мной пренебрегают, — парировала я.
Он замолчал, но даже сквозь преграду я чувствовала его нарастающий гнев. Дюбарри пытался давить его внутри себя, но это у него плохо получалось. Тяжёлое и шумное дыхание донесло его горячий, но язвительный шёпот:
— Зачем было идти сюда? Могла и подождать немного. Насладиться своим статусом жены.
Он обещал найти способ, чтобы мы могли тайно общаться, но пока не спешил этого делать. Как будто нарочно оставил меня одну в доме совершенно незнакомого мужчины. И неважно, что теперь для всех капитан Девоншир — мой муж! Для меня он был, есть и остаётся чужим. И это злило настолько, что у меня язык чесался наговорить Натаниэлю гадостей.
— Ну, во-первых, наслаждаться мне пока нечем. Муж в отъезде. Во-вторых, твоя обещанная голубка не прилетала, — я ехидно усмехнулась. — А в-третьих, я хотела видеть твоё лицо, когда узнаешь, что твой план не так прост, как казалось. Бумаги Девоншира под замком, а ключ он носит с собой.
— Дочь моя, — его голос просто сочился ядом. — Я не вижу ничего сложного. Он твой муж. Когда уснёт, сними ключ с его шеи и открой сундук.
— Что?! — возмутилась я, подскочив с места и тут же плюхнувшись обратно, вспомнив, где мы находимся. — Ты сейчас с кем говоришь? С куртизанкой или с леди?
— Вы что, ещё спите в разных комнатах? — в его вопросе я уловила что-то похожее на облегчение. Он будто выдохнул, но тут же сменил тон на более спокойный. — Ты должна исправить ситуацию. Он твой муж, не забывай об этом.
— Ты предлагаешь мне лечь с ним? — Голос прозвучал так тихо, что я сама едва расслышала.
Слёзы подступили к горлу, но я сдержала их. Зажмурилась. Представила капитана над собой. Его руки. Его губы. Меня затошнило.
«Нет, — подумала я. — Только не это. Всё, что угодно, только не это».
Дюбарри молчал. Я чувствовала его взгляд сквозь решётку. Он ждал.
— Я предлагаю тебе сделать то, для чего ты сюда приехала, — холодно сказал он наконец. — Ты его жена. Рано или поздно это случится. Так почему бы не использовать это во благо?
Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль моментально вернула мне способность мыслить трезво и остановила подступающие слёзы.
— Нет. Я не лягу с ним, — твёрдо заявила я, готовая вот-вот выбежать из этой деревянной будки.
— Тогда ты не получишь ключ, — он откинулся со скрипом на спинку скамьи. — И не получишь писем. И твой дядя узнает, где тебя искать.
Я ненавидела его в этот момент. Ненавидела так сильно, что готова была вцепиться ему в горло. Но Дюбарри умел приводить веские аргументы нашей с ним «дружбы».
— Хорошо, — сказала я сквозь зубы. — Я попробую достать этот чёртов ключ, но с ним в постель не лягу.
До меня долетел сдавленный смешок преподобного:
— Дочь моя, не упоминай рогатого в доме Бога.
— Ты издеваешься, — уже кипела я от негодования.
Решалась судьба моей девичьей чести, а его имя чёрта волновало!
— Ma chere, может, тебе и не придётся с ним спать. Но ты же понимаешь, что капитан Девоншир не мальчик и долго ждать не будет. Рано или поздно ты исполнишь свой долг жены, — преподобный говорил спокойно, а его взгляд, словно огонь, медленно скользил по мне.
— Не придётся? — зацепилась я за одно спасительное слово и посмотрела на Натаниэля, вцепившись пальцами в решётку, разделяющую нас.
Он шумно выдохнул, когда я поймала его скользящий взгляд своими глазами. Всего несколько секунд мы тонули друг в друге, читая самые сокровенные мысли. Это было так остро, что ни он, ни я не выдержали, разорвав эту опасную близость, как разрывают паутину, чтобы не задохнуться.
— Придёшь на следующую воскресную службу, я дам тебе сонное зелье и шкатулку с воском, — срывающимся голосом говорил Натаниэль, стараясь не смотреть в мою сторону. — Думаю, ты знаешь, что с этим делать.
— Догадываюсь, — прошептала я.
Спорить с ним почему-то уже не хотелось. Я сама едва дышала, избегая наших перекрёстных взглядов. Боялась, что не выдержу и сама брошусь к нему, наплевав на все запреты и приличия.
Тогда я его хотела. Не любила. Я безумно хотела его.
И это было страшнее, чем если бы я любила. Любовь можно спрятать. Любовью можно пожертвовать. А желание... Оно живёт в теле, в каждой клетке, в каждом вздохе. От него не спрятаться. Его не отдать другому.
Я вышла из исповедальни тихо, ни разу не оглянувшись. Но чувствовала на спине его взгляд. Ласкающий. Жгучий.
«Если он ещё раз посмотрит на меня так, — подумала я, — я не уйду. Я останусь. Я брошусь к нему, наплевав на всё».
И от этой мысли становилось страшно и сладко одновременно.
Господи, ну почему всё всегда так сложно в нашей жизни? Почему мы не можем быть с теми, кого хотим?
Хотим...
Тогда я его хотела. Не любила. Я безумно хотела его.
И это была моя новая тайна. Та, которую я не доверю никому. Даже ему.
Глава 11. Лунный свет
Он вернулся за полночь.
Я услышала его шаги ещё на крыльце. Такие тихие и осторожные. Он старался не шуметь, боясь разбудить меня. Мой совсем незнакомый муж думал, что я жду его.
А я ждала... Знала, что вернётся именно в эту ночь, и ждала. Лежала в темноте, затаив дыхание, и вслушивалась в каждый скрип половиц. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём доме. Я прикрыла глаза, оставив едва заметную щёлочку между веками. Дверь в мою спальню была не закрыта. Не знаю почему, но я оставила её приоткрытой, чтобы слышать. Или чтобы видеть его возвращение. Где-то глубоко-глубоко в душе я боялась, что Уильям потребует исполнения супружеского долга. Мужчины часто дают обещания, но редко их исполняют. Этот страх не давал мне уснуть, и он же заставлял вспоминать напутствия Дюбарри. Рано или поздно мне придётся стать его женой не только на словах. Но лучше бы это случилось как можно позже. Я была не готова ко всему, что подразумевает под собой брак.
Так я и лежала, всматриваясь в темноту и дрожа всем телом от неизвестности. Лунный свет падал на проём двери, вырисовывая на полу серебряную полосу. И в этой полосе появилась тень. Та самая, что заставила моё сердце дрогнуть, а пальцы сжать под одеялом простыню так сильно, что руки окаменели. Я молилась про себя: «Только бы он ушёл... Только бы ушёл...».
Но Уильям остановился в коридоре. Он тихонько прислонился плечом к косяку и смотрел на меня.
Я видела его сквозь ресницы. Такого усталого, в дорожном плаще, с тёмными кругами под глазами. Он не разделся, не смыл с себя пыль и пот долгой дороги. Он пришёл сразу ко мне. На его лице была лёгкая улыбка. Не такая широкая и уверенная, с какой он встречал меня на причале. Эта улыбка была другой. Тёплой и почти нежной.
Капитан Девоншир смотрел на меня спящую и улыбался, будто я была для него подарком, о котором он мечтал всю жизнь. Я была его красавицей женой. Я была его... И только Уильям был для меня чужим.
Я лежала неподвижно, словно затаившаяся мышь, и боялась пошевелиться. Боялась, что он заметит мою дрожь. Боялась, что увидит движение моих ресниц или слишком частое дыхание. Господи, как же я боялась, что он поймёт! Поймёт, что я притворяюсь. И в этот момент мне вдруг стало так стыдно, что вся моя новая жизнь — одно притворство.
Капитан мечтал о любящей жене, а получил лгунью и предательницу. А он не заслужил такого грустного отношения к себе. Всё в Уильяме Девоншире говорило о том, что он человек чести и благороднее всех вместе взятых аристократов Англии. Будь это не так, то я бы оказалась в его постели уже в первую же ночь своего пребывания в Нортморе. Но шли уже четвёртые сутки нашего брака, и я спала одна, а он стоял и смотрел. Просто смотрел на меня спящую и улыбался, будто влюблённый мальчишка. Взрослый мужчина, познавший на этом свете абсолютно всё, любовался своей юной спящей женой. Я счастливица или дура?
Наверно, дура. Ведь вместо эйфории от того, что вытянула счастливую карту, я считала удары своего сердца.
Один. Два... Пять... Сто тридцать два...
И молила: «Уходи. Пожалуйста, уходи».
Но он не уходил. Он продолжал любоваться мной. Любоваться той, кого выбрал из тысяч. Той, кого привёз за океан. Той, кто спала в его доме, под его крышей и на его простынях...
Его влюблённый взгляд жёг моё лицо, а меня обожгла уже знакомая мысль: «Он слишком хороший. Слишком... хороший для меня». Почему, спросите вы. А потому что я лицемерка и лгунья. Я рылась в его вещах. Я ждала не его возвращения, а возможности украсть тайны. И я мечтала о другом мужчине в его постели.
И как печально это ни звучит, но я не имела права даже на крупицу доброты Уильяма. Ведь в ответ я могла дать ему только ложь.
И в какой-то слишком затянувшийся момент Уильям тяжело вздохнул. Так вздыхают, когда понимают, что твоя вожделенная мечта остаётся только мечтой. Я вздыхала так же, глядя на Дюбарри. В чём-то мы с Уильямом были похожи. Мы любили недостойных нас людей. Он любил меня, а я другого... Печально, не правда ли?
Он ещё раз посмотрел на меня таким тёплым взглядом, что у меня защемило в груди. Потом осторожно оттолкнулся от косяка и бесшумно пошёл к кабинету.
Я ещё несколько секунд слышала его тихие шаги, потом скрипнула дверь и щёлкнул замок.
Мой муж ушёл, а я осталась лежать в темноте, глядя в потолок невидящими глазами. В горле стоял ком горечи и беспомощности, а в глазах щипало. Я закусила губу, чтобы не разреветься.
«Он хороший», — шептала моя совесть.
И от этого становилось ещё невыносимее, потому что хороших не предают. А я уже предала — и в мыслях, и в планах, и в каждом своём шаге, который делала без него. Я предала своего мужа ещё до того, как он взял меня за руку у алтаря.
Я закрыла глаза. В ушах всё ещё стоял его тяжёлый вздох, а в глазах — тёплая улыбка. Улыбка, которой я не заслуживала.
«Прости, — прошептала я в пустоту. — Прости меня, Уильям».
Но за что? За то, что не стала той женой, о которой он мечтал? За то, что продалась другому? За то, что не смогла полюбить того, кто этого заслуживал? Или за то, что он ошибся во мне? Поверил в ту, кто не стоил его веры?
Я не знала, за что прошу прощения. Единственное, что я знала: его доверие — это нож, который я рано или поздно всажу ему в спину. И чем искреннее будет его любовь, тем глубже будет рана.
Я перевернулась на бок и, поджав колени к груди, уткнулась лицом в подушку. Мои губы беззвучно шептали:
— Ты не имеешь права жалеть ни себя, ни его. У тебя не было выбора. Ни у кого не было выбора.
Может, кто-то из вас меня осудит. Ведь выбор есть всегда. Но какой выбор был у меня? Между стариком и незнакомцем? Между клеткой с золотыми прутьями и клеткой с железными? Между ложью во спасение и правдой, которая убьёт?
Нет. Выбора не было. Был только страх. И желание выжить.
Я запуталась. В себе. В нём. В Дюбарри. В жизни, которая раскололась на «до» и «после» в ту самую ночь, когда я спустилась по простыням из окна своей спальни. Я запуталась во многом, но не в желании выжить в мире циничных мужчин, где женщина — товар.
Так я и пролежала с открытыми глазами до рассвета. Меня мучило проснувшееся чувство вины, а оно душило сильнее любого шантажа. А когда первые лучи солнца проникли в комнату, я наконец провалилась в забытьё. В нём не было ни снов, ни мыслей, ни его — моего коварного кукловода Дюбарри. Наверно, это была единственная ночь, когда он мне не снился.
И проснулась я оттого, что полуденные лучи солнца ударили прямо в глаза. Поморщилась, отворачиваясь к стене. Полдень, а я не выспалась. Голова была такой тяжёлой, что мысли путались, и где-то в них всё ещё жил тот безысходный вздох Уильяма, который он издал, стоя в коридоре. Я чувствовала себя подавленной, разбитой и чужой в собственном теле.
