Он вспомнил двоюродного брата. И в детстве, и в юности тот казался ему странным отшельником, худым, некрасивым калекой с землистым цветом лица, хоть и еще молодым. В те дни он был для Артура загадкой. Мерлина не гоняли мальчишки и местные забулдыги обходили его стороной вместо того, чтобы преградить дорогу, толкнуть, задеть и бросить камень в сутулую спину. Не походил он и на тех нескладных, болезненных юношей и мужчин, которые готовы глотку перерезать друг другу, лишь бы попасть в услужение к знатному воину – там-то их никто не осмелится называть слабаками. Он ходил и посмеивался над смельчаками и предводителями, будто все они – пыль под ногами, а те не перечили и надеялись, что тот тихо уйдет восвояси. Да, они его ненавидели. Но все считались с сыном Амброзия. А потом, через много лет, вдогонку к короне, трону Логрии и междоусобной войне Артур получил и двоюродного брата. Он никогда так не звал чародея.
– Мерлин бы тебя удивил, – ответил король с улыбкой. – Знаешь, тебе бы пришлось спорить с ним каждый день. Он считает себя умнее всех на земле. И ненавидит проигрывать.
Мерлин три года служил под началом Вортигерна и остался в живых. Если это говорит не о мудрости, то о невероятной удаче.
Нимуэ в шутку плеснула в него холодной водой.
– Вы бы поладили, но ненадолго, – честно ответил Артур. – Знаешь, для мирских владык и чего-то такого, как ты, не существует долго и счастливо. Признаться, я не верю в долго и счастливо и для обычных людей.
«Окончить свою жизнь не в постели рядом с семьей – еще не значит иметь дурную судьбу», вспомнил он слова Мерлина.
– Ты говоришь о счастье с той, которая за всю свою долгую вечность видела лишь Лодегранса, Артур. Если у кого-то, как я, было бы хоть мгновение счастья, чтобы просто поверить в него – то жизнь бы уже была не напрасной.
Подобные разговоры могли нарушить их шаткий мир, и король поспешно встал, будто хотел размять ноги.
– А для меня было бы счастьем наварить сегодня пожирнее ухи, в последние пару недель твой стол предлагает мне только свиные ребра.
Нимуэ не ответила и даже не обернулась. Королю стало как-то неловко, он поморщился и сплюнул на землю.
– Мерлин любил бы тебя, больше солнца в окошке, – нехотя вспомнил он слова чародея. – Больше света звезд. Отлично зная, что ты принесешь ему смерть через несколько лет, предашь и заточишь под скалой. Он это знает и не боится. Все бы были счастливее, если б сюда попал он, а не я.
– Но сюда попал ты, – перебила его Нимуэ-Королева. – И для тебя Нимуэ не страшна.
В тот вечер они молча поужинали ухой и краюхой хлеба, а следующие несколько дней он не находил Нимуэ на острове и оттого их пришлось проводить с Лодегрансом. Старик был не против, рассказывал о походах с Утером против Вортигерна, против саксов и пиктов, но Артур не слушал его. Разговоры о звоне мечей, о пирах, победах и планах теперь раздражали его, как несбыточные, он думал о Королеве Яблок, о Нимуэ и Гвенивар, о рыбе, о Мерлине и о том, что странная обида хозяйки острова вызывает у него лишь досаду, и он не понимает ее.
Лодегранс же пил почти что не просыхая. Куда больше, чем в первый год в заточении, по его же словам.
– Ты ведь вытащишь меня отсюда, малый? – старик хватал его за рубаху, когда король пытался уложить его, уже не стоящего на ногах, на постель из тростника и лебяжьего пуха. – Сын Утера меня не оставит, нет, не оставит. Помни, мальчик, помни, без меня бы ты даже не появился на свет, хе-хе… Как я тогда с Горлуа… Нет, я не буду спать, дай мне эля, дай мне вина, мы снова выпьем за то, чтобы сгинула эта гнусная ведьма.
– Конечно же, – устало бормотал король, зная, что на утро тот не вспомнит ни слова, а остатки вина забирал и допивал в одиночестве.
Они больше не обсуждали смерть Королевы Яблок, когда старик был в здравом уме. Может, это и к лучшему. И точно к лучшему, что бывший сенешаль отца не знает, что Артур может выпустить его на свободу всего лишь согласившись стать любовником его названной дочери. А ещё через пару недель Нимуэ вновь появилась возле своих белоснежных яблонь. И Артур понял, что ему пора возвращаться назад. Мир Лодегранса и Королевы Яблок был почти схожим, но у старика он был насквозь пропитан отчаянием. Король устал от него, и без сожаления ушел из лачуги у озера.
Раньше, когда он жил с Каем у Эктора, и не знал ещё ни Мерлина, ни короны, ни даже Лионоры – вот уж он вспомнил – к ним приходил старый монашек и сухим пальцем тыкал в книги на греческом, латыни, заставлял складывать и вычитать, чтоб не обсчитал на дороге ушлый торговец. Кай морщился, швырял книжки в стены и говорил, что воины не ведут дела с торгашами и платить он не будет – просто приставит меч к горлу. Артур согласно кивал, а потом опекун оттаскал их за волосы, объяснив, сколько стоят книги из первых монастырей, обосновавшихся в Логрии. Вплоть до недавнего времени Артур считал, что это – нелепая ерунда, она не нужна никому на земле – ни ему, ни Каю, ни даже таким, как Мерлин. Разве лишь старикам, которые, как его старый учитель, лишившись рассудка, спорят о том, сколько ступеней в лестнице, ведущей на небо.
Он до сих пор помнил лишь пару молитв от монашка, не помнил, что значит четверть всех слов, а Рим и даже Утер с Амброзием казались ему чем-то волшебным, как Авалон, а значит, может, и нет его, Рима. Выдумка стариков, странный, туманный сон Альбиона. Но теперь он может говорить с ней, а от этого время его жизни на острове мчится быстрее.
Когда он однажды не к месту пробормотал что-то на греческом, всплывшее в памяти, она так обрадовалась, расцвела. Зачем-то схватила его за руку – короля передернуло по привычке от страха – потащила его в одну из множества комнат, а там на пыльных тяжёлых полках лежало множество свитков пергамента. На этих полках куда лучше стояли бы бутылки вина, подумал Артур, но ничего не сказал, а лишь улыбнулся своей Нимуэ – а она говорила и говорила. Что ж, он и сам уже, как этот монашек. Одинокий остров, пыльный пергамент, женщина, до которой он не дотронулся, жизнь, которая застыла на месте. Может, он и не против теперь, чтоб она изредка учила его.
Однажды Нимуэ-Королева смешала прекрасные краски. Раскрыла самую ветхую книгу, позвала Артура к себе. В тяжёлых маленьких ступках она размолола в труху, а затем смочила в однородную кашицу известняк, лазурит, пурпур, сусальное золото, присыпанное перламутровой крошкой. Артур не знал, но смутно догадывался, сколько стоит доставить на остров с большой земли подобные краски. Она показала ему как водить по бумаге кистью, как обновлять цвет почти выцветших невидимых красок, как писать новый рисунок поверх забытого старого. Однажды Артур все утро сидел и при блеклом утреннем свете покрывал перетертой жемчужной пылью цветочный орнамент, оставленный для него Нимуэ по краям. Простой пятилистный яблоневый цветок. Он осторожно добавил в сердцевину немного золота. Король был рад хоть каким-то краскам в этой бесцветной весне.
– У тебя недурно получается, мой король, – Нимуэ-Королева заглянула ему через плечо. Она сидела подле него и обновляла алый цвет на первых буквах пергамента.
– Еще немного, и я ослепну, как эти монахи в монастырях.
– Не много ли ты пьешь для монаха?
Он усмехнулся.
– Явно меньше твоего названного отца, королева.
Артур прикусил язык. Лодегранс был «отцом» Гвенивар, и они с Нимуэ уже несколько месяцев не вспоминали об этой стороне ее сущности. Так было спокойней. Она побледнела, но ничего не ответила.
– Слушай, – поспешно сказал он, – А я рассказывал тебе тот смешной случай про Мерлина, когда он спутал принца Ирландии с конюхом?
Случай на деле был не смешной и мог привести к очень несвоевременной и кровопролитной войне, даром что Мерлин потом заявил при всех заносчивому наследнику, что в качестве конюха тот бы ему нравился больше. Сэр Эктор говорил тогда еще совсем молодому Артуру, что только изрядные запасы медовухи из погребов отца его, Утера, сгладили происшествие.
– Ты никогда не говорил мне, почему ты сбежал.
Капля краски капнула мимо цветка. Король поджал губы.
– Ты же знаешь. У меня есть сын. Он принесет мне смерть... Но король Артур не воюет с младенцами. Так сказал мне твой суженый. Вечно он портит мне жизнь, – ответил Артур с мрачной веселостью.
Нимуэ поджала тонкие губы.
– Не будем о прошлом, – примирительно сказал ей король. – Знаешь… Да, тебе столько лет, королева, ты наверняка мудрее меня – но не тебе осуждать меня, человека. Ты на острове и здесь с тобой – яблони, Лодегранс, пара чаек и рыба. Волшебный стол. За пределами твоего крохотного Авалона, во всех других королевствах столько людей, столько узлов, столько случайностей, чтобы умереть страшной бесславной смертью. Среди океана этих случайностей у меня была одна почти что определенная – мой сын Мордред может меня убить. Я не хотел лишиться рассудка, гадая, так это или же нет. Да… Добавь в этот список Моргаузу, его мать, Гвенивар, – он запнулся, – и того одного, про которого Мерлин сказал, что я еще не знаю его. Потому я сбежал от судьбы. Пусть кто-то другой будет королем Артуром. Пусть кого-то преследуют грехи Утера Пендрагона и страшный призрак герцога Горлуа, не меня. Я оставил свой трон. А если больше я не король Артур, то и мне не нужна Гвенивар, Королева Яблок. Я думаю, еще и поэтому теперь на Авалоне не существует ее, что ты на это скажешь?
Нимуэ отставила одну ступку и стала теперь толочь чернильные орешки, что растут на сгнивших дубовых листьях.
– Ты сказал, что за пределами Авалона тысяча тысяч способов умереть нелепой внезапной смертью. И лишь пара невнятных призраков смерти, якобы тебе предначертанной. Артур, ты так гордишься тем, что сбежал от судьбы, что ни на мгновение не задумался, что вся та тысяча тысяч никуда не исчезла. И где, Артур, написано, что ты вообще доживешь до тех старых почтенных лет, чтобы тебя прирезал собственный сын. Может, ты отправишься на тот свет значительно раньше.
Тяжелый каменный пестик продолжал мерно стучать о ступку.
– Ты взял и вывернул наизнанку все, мой король. Теперь тебе здесь со мной самое место. Ты отрекся от сына, от брата, возможной жены, от лучшего друга, которого не встретил еще, от короны, от матери, от отца – и оказался здесь, рядом со мной. Ты сам мне сказал, короля Артура больше нет и не будет. Добро пожаловать домой, Король Яблок. Ты мог бы стать таким же, как я. Без сущности, без будущего, без цели. А теперь просто скажи мне – отличается это чем-то от смерти?
– Отличается, – зло ответил Артур. – Была бы ты жива, королева, то знала бы это.
Яблоневые лепестки он дорисовывал молча.
Глава VIII
В тот вечер он снова ушел к Лодегрансу, не явился на ужин, хотя они условились играть в загадки весь вечер, и знал, что Нимуэ-Королева жжет свечу у окна и, наверное, злится. Он не явился к ней еще потому, что знал, что он прав. Артур заметил занятную мелочь в поведении королевы. Она проявилась в последнюю пару недель. Теперь все отчетливее и чаще Нимуэ на словах повторяла, что она лишь белый призрак Авалона, что ей чужды радость, веселье, злость и обида, что сама она живет на границе между явью и сном и вообще почти нереальна. Артур слушал, кивал и знал, что это не так. Они отлично ладили друг с другом – Нимуэ и король – эти несколько месяцев. Как раз потому, что она исполнила обещание и стала ему добрым другом – оттого король больше не шарахался от проклятия и мог взять ее за руку. Если бы она хоть на миг снова стала похожа на что-то прекрасное, невинное, чистое – так он думал о возможной жене, искупающей всю его пропасть грехов – или, напротив, показалась ему страстной, желанной, распутной, до ужаса низменной и земной, он бы оставил ее немедленно. Но Нимуэ была спокойна, довольна, словоохотлива, порой язвительна и спесива, она была ему добрым товарищем, здесь, на забытом людьми и Богом острове Авалон. И на этом острове-призраке она казалась ему настоящей, хрупкой, худой, почти что прозрачной, черноволосой, точно русалка, так непохожей на женщин, о которых он привык слышать на родине. Байки воинов и легенды сказителей знают лишь два вида женщин – безжизненных принцесс без кровинки в лице и шлюх у дороги. О таких, как Нимуэ, бывший король особо не слышал. Он поймал себя на мысли, что если бы не его, Артура, проклятие, если бы не невидимая стена, не пускающая Королеву Яблок наружу – он бы позвал ее бродить с собой по всему этому огромному миру. На миг он представил это, и видение показалось ему разумным и правильным. Нимуэ казалась ему бодрящей холодной водой, и он смотрелся в нее, точно в зеркало. Она уже так давно не бесплотный дух со множеством лиц. И отчего-то ей боязно, и она который день изводит его.
Лодегранс был рад его видеть и уже битых два часа изводил его расспросами и разговорами, на которые Артур отвечал рассеянно и невпопад.
– Ну же, – шептал рядом с ним Лодегранс, – Смотри, мальчик мой, смотри, что есть у меня.
Он тормошил его, отвлекал, настаивал отойти от огня и пойти куда-то за ним. Король подчинился. Старик отвел его прямо к озеру, к тому месту, откуда четыре месяца назад он выловил его, еле живого. Лодегранс сдернул огромную холстину, посветил факелом – под ней оказался крепкий добротный плот.
– Смотри, мальчик, смотри, – бормотал старик ему на ухо. – Вот, что я сделал. Всего три мили к северу, там можно будет причалить, оттуда до тракта совсем уже близко… Я собрал нам в дорогу еды. Ты понимаешь, о чем я?
Артур, признаться, не понимал и посмотрел на безумца устало.
– Ты опять пил, старик. Отойди от меня.
Он развернулся и начал снова взбираться на холм в темноте.
– Шел бы ты спать, мы здесь надолго, – крикнул он, не обернувшись.
Костлявые руки снова схватили его, как в тот раз. Глаза Лодегранса лихорадочно блестели, и он казался безумней обычного. Худые пальцы сжимали его рубашку.
– Нет, Артур, кончилась наша тюрьма, слышишь. Все будет, как ты сказал. Есть плот. Есть еда. Пойдем, сынок, ты убьешь ее для меня, как сказал, ты поможешь. А я уж тебе подсоблю, когда начнешь ее резать, – он зашелся счастливым смехом. – Сынок Утера точно снимет проклятие, Лодегранс, точно снимет. Она вернула тебе меч – вот ведь глупая баба! От твоего-то меча она точно загнется.
Он потянул короля за собой.
– Идем, ведьма давно уже спит. Хочешь, расскажу, как мы резали ведьм в наше время? – он побежал вверх по склону холма так радостно, будто спешил на праздник. – Половина из них просто под руку подвернулась, но…
– Лодегранс!
– …но нам тоже понравилось. Знаешь…
– Лодегранс!
Артур наконец-то отцепил от себя старика. Тот стоял и смотрел на него удивленно и со странной собачьей надеждой, такая светлая, наивная, слюнявая радость в ожидании чьего-то убийства. Короля передернуло от этого вида.
– Иди домой, Лодегранс, – он оттолкнул от себя старого воина Утера. – Тебе нужно проспаться.
Старик улыбался и только кивал.
– Конечно, мой король, конечно. Ты сам с ней расправишься? Не сочти за дерзость, мне бы на это взглянуть, столько лет… Ну, порадуй же старика, дай одним глазком посмотреть, как она наконец-то взвоет, точно свинья.
