Пока. Он желал, чтобы Королева Яблок упала с одной из своих высоченных башен и разбилась о камни. Или чтобы ее убил Лодегранс, старый друг его отца, Утера. Это проще.
Артур, спотыкаясь, шел по берегу Авалона. Пахло мокрой черной землей, грубые сапоги вязли в ней, кое-где проглядывали первые клочки ярко-зеленой травы. С воды тянуло тем влажным весенним холодом, который дурманит голову и пьянит запахом новых дорог. Неудивительна злость Артура, безумие Лодегранса, отчаяние Королевы Яблок. Ничему новому здесь не бывать.
Он дошел обратно до замка. Теперь длинные коридоры и старые двери, покрытые мхом, не пугали его. Он шел твердым шагом по каменным плитам, ведь теперь он здесь хозяин. В зале, где Лодегранс впервые показал ему Королеву Яблок, до сих пор стоял волшебный стол, он не исчез. Артур на это рассчитывал и в лохмотья, оставшиеся от его прошлой одежды, не разбирая смахнул все, что ему приглянулось, завязал в узел и забросил на спину. Он будет приходить сюда раз в неделю, не чаще. Общая ненависть объединяет, Артур надеялся, что Лодегранс его не прогонит.
Старик все так же сидел у своей кривой хижины, сложенной у обрыва. Буйная седая борода клочьями, мускулистые руки, бешенный взгляд – Гвенивар сказала, что тот попался к ней в самом расцвете сил, на самой вершине воинской славы – какого-то было ему гнить здесь целые двадцать лет.
Лодегранс обернулся на звук его шагов и пробормотал себе под нос:
– Свинячий потрох.
– Это твое новое имя? – бывший король мрачно пошутил и протянул ему флягу горького эля. По крайней мере король думал, что это он. После утренней трапезы он рисковать не спешил.
Лодегранс посмотрел на него, принял флягу и ответил беззлобно:
– Вот теперь может быть.
Он подвинулся, Артур сел рядом со стариком на гнилое бревно. Лодегранс опрокинул в себя сразу пол фляги.
– Вижу ты пообщался с дочкой, – горько сказал он, а потом рассмеялся. – Что ж, у меня теперь будет сынок, хе?
– Она ведь сказала тебе, кто я такой? Ради сапог ты бы вряд ли помчался тащить меня из воды.
Лодегранс вытянул вперед ноги. Дорогие королевские сапоги были ему отчаянно малы, но он все равно натянул их, сделав по надрезу на голенище.
– Башмачки королевской дочки, – презрительно ответил он. Но затем добавил: – В свое время у меня были и побогаче.
Он протянул флягу обратно Артуру. Тот принял, ожидая вновь почувствовать пресную воду, но во рту разлилась хорошо знакомая горечь. Что ж, теперь, возможно, ему это действительно нужно. Эль, еда и холодный берег. Лодегранс так живёт много лет.
– Сколько ты здесь?
– Восемнадцать лет, – нехотя ответил старик. – После того как прирезали Горлуа, я ещё на два года остался при Утере. Даже видел, как ты родился. Розовый комок, что твой поросенок. Утер прочил за тебя мою дочь. Мою настоящую дочь.
Он помрачнел и замолк. Артур глотнул ещё немного горького эля и бесцельно уставился на холодное озеро в сумерках. Какой была та Гвенивар, «настоящая»? Была ли она, как говорил Мерлин, прекраснее, добрее, нежнее всех женщин на свете, могла ли она стать его искуплением, как он наивно хотел? Наверняка могла бы, Артур настойчиво думал об этом, чтоб ненавидеть Королеву Яблок ещё сильнее и яростней.
– Какой была твоя дочь? – спросил Артур Лодегранса.
– Умерла, когда ей было четыре. Я бросил и мать, и ее, ушел воевать за Утера Пендрагона. Потом узнал – и возвращаться стало не нужно. Тогда я совсем не хотел семьи.
Лодегранс ещё помолчал.
– Мою-то звали Гвениверой, эту я прозвал Гвенивар. Вроде дочь, вроде нет. Белый дух. Лишь бы сдохла.
Эль закончился. Артур вдохнул полной грудью влажный холодный воздух и кинул ещё одну полу гнилую ветку в костер старика. Та зашипела.
– За восемнадцать лет ты ее не убил, – промолвил король. – Почему?
Рядом не было Мерлина, чтобы укорить его за такие слова.
Лодегранс усмехнулся.
– Я смотрю, поросенок, ты ещё не свыкся с тем, что ты здесь надолго. Да, я тоже думал убить ее. Первые десять лет. А потом… – он замолк. – Тогда я окончательно понял одно. Если я действительно ее порешу. Если вонжу нож в ее бледное бесцветное тело, а остров меня не выпустит все равно – все эти долгие дни мне придётся здесь доживать в одиночестве. Мне не было страшно, когда я стоял в стене щитов бок о бок с твоим отцом. Но тогда, представь, через десять лет заточения меня объял смертный ужас. На другой день я посмотрел в озеро и увидел, что моя борода уже почти поседела. Я вернулся к ней в ее замок и крикнул ей: «Эй, дочь, давай уже есть!» И сказал, что отныне буду звать ее Гвенивар. Она так обрадовалась… Я все равно ненавижу ее.
Артур слушал объяснения Лодегранса в пол-уха. За двадцать лет храбрый воин так и не решился рискнуть и одолеть своего тюремщика. Лодегранс размяк, состарился и обрюзг. От него в этом плену уже толка не будет.
– Забавно, правда, – продолжал о чем-то говорить Лодегранс. – Там, за этой незримой стеной, меня ждут полторы тысячи воинов, или тысяча если кто-то ушел на покой или умер. Твой отец, помнится, очень ценил мое войско, когда мы пришли в Тинтагель к Горлуа – а теперь ни один из моих верных людей, не может прорваться сквозь стену и убить эту тварь, мою дочурку со светлой косой.
«У него дурь в голове, – думал Артур. – Друг отца, если бы… Если бы все сложилось, я бы мог звать его дядей и сделал бы его своим первым советником.»
Если бы жива была мать, если бы он рос рядом с отцом, а не с опекуном, сэром Эктором… Тогда бы он вырос на легендах о том, что Горлуа был страшным врагом Камелота, а Игрейна его ненавидела. Вот и все. Тысяча воинов «короля» Лодегранса. Артур вспомнил, что остатки войска короля Бана из Арморики и ещё пары-тройки союзников до сих пор охраняют восток границы. Если он переманит людей Лодегранса, вернёт им вождя, если они выступят за него… У Артура быстро забилось сердце. Тогда одиннадцать королей уйдут навсегда в темноту, а королева Моргауза, его ночной кошмар, будет долго молить о пощаде в холодной темнице. Что будет с сыном, его собственным сыном, он еще не придумал. Это решится после победы, которую принесет ему Лодегранс.
– Знаешь, – бросил Артур будто бы невзначай. – Ты можешь гадать ещё тридцать лет, отпустит ли тебя Авалон, если ты убьешь «Гвенивар». Но подумай, старик, вот о чем. Если мы останемся здесь, для бесед у тебя останется король Камелота, Артур. Не самая плохая компания, чтобы наконец встретить старость. А уж как она хороша на воле после смерти твоей названной дочери…
Он настойчиво душил отчаяние, которое рвалось изнутри, вой честной, благородной, невинной молодости, которую последние месяцы он истязал, как последнего пленника. Рыцарь Артур. Что мог тогда давно разглядеть в нем Мерлин? Он осудил невиновную Королеву Яблок на смерть, ещё и сделает это чужими руками. Перед глазами возник образ Моргаузы, она смеялась и скалила зубы. На этой дороге коварства и подлости она легко обыграет его. Артур чувствовал, что ещё чуть-чуть, и волны этого волшебного озера с головой накроют его.
«Мне надо уснуть», – подумал Артур. – «Уснуть и надеяться, что Лодегранс все же Страж Переправы, а все это – лишь видения после смерти».
Он улегся на жесткой земле возле костра Лодегранса. Язычки пламени складывались в причудливые цветы. Старик подкинул в огонь обрубленную ветку яблони Гвенивар и затянул древнюю песню о корабле с золотыми веслами.
Когда он проснулся утром, Лодегранс уже ворошил угли от нового костра. Артур приподнялся на локте и увидел, что ночью старик укрыл его своим старым плащом. Благодарить его было явно дурацкой затеей, так что он просто свернул плащ и оставил в сторонке. Лодегранс пек в золе красные свежие яблоки.
– А, ты очнулся, – только и пробормотал он. Затем перехватил удивленный взгляд короля. – Это не с ее корявых деревьев, не думай, принес недавно из замка. Здесь все готовое, это верно, но все приятней иногда самому что-то сделать.
Он осторожно вытащил одно яблоко из золы, распилил ножом, висящим на поясе, и полил его медом. Странно, Гвенивар говорила королю то же самое, когда показывала сад своих яблонь. Неподалеку от их кострища и старой лачуги лежало что-то, завернутое в большую холстину. Лодегранс мрачно посмотрел и вздохнул.
– Это тебе, – нехотя произнес он. – Она принесла на рассвете. Я обещал передать, хоть это мне не по сердцу.
Артур подошел к лежащему свертку и осторожно отдернул холстину. Это был Экскалибур, выловленный из озера, на рукояти еще остались прилипшие темные водоросли. Он сжал его дрожащей рукой, перехватил поудобнее. Наконец-то. С оружием в руках он больше не чувствовал себя беспомощным и обреченным. Под мечом лежал намокший лист пергамента. Артур поднял его, поднес ближе к глазам – на нем быстрыми, размашистыми, невнятными буквами, процарапанными дрянным пером, говорилось, что Гвенивар, Королева Яблок, просит его вернуться в разрушенный замок. Она обещала больше не сманивать его, не завлекать, не делать ничего, что могло привести к его, Артура, возможной опасности. В знак доброй воли и своей честности она выловила из озера его утонувший меч. Пусть он приходит, писала она, пусть приходит, и когда он увидит ее, то поймет, почему ему больше не стоит бояться.
Бояться. Король раздражённо смял пергамент. Затем сжал рукоять Экскалибура до белых костяшек. Он ее не боится, здесь что-то другое.
– Пойдешь к ней? – окликнул его Лодегранс. – Да, не смотри так. Я все прочёл. Послушай совета, не иди, парень. Будет только дурное. Я здесь уже столько лет… Она ни разу не договаривалась со мной.
Не свинячий потрох, не поросенок.
– Я вернусь, – Артур кивнул старику, но больше ничего не сказал. Тот покачал головой.
Ножен не было, и он шел с обнаженным мечом. На переговоры не ходят с оружием, но раз переговоры он ведёт с ведьмой, можно не следовать этикету. Он вспомнил свою раннюю юность, молочного брата Кая, Лионору, опекуна сэра Эктора, и его лицо перекосила усмешка. Чего они все ожидали – незнакомый и далекий отец, Мерлин, знать в этом гнилом Камелоте, где даже крыша течет? Ему почти двадцать лет говорили, что он просто чей-то ублюдок, взятый из милости на воспитание. Смешно ожидать, что за один жалкий год он станет кем-то, подобным дяде Амброзию. Это не его судьба, не его почести, и не его подвиги, они все висят на нем нелепо, как чужая одежда. Пусть их ожидания засохнут в их глотке.
Он устал. Ему хотелось, как в юности Лодегранс, пойти в услужение к любому мелкому князю – а потом пить, петь и делить добычу, а может и женщин.
Такой короны он не хотел.
Ещё не доходя до замка он увидел небольшую фигурку, сидящую на ступенях и кутающуюся в расшитое покрывало. До чего же паршиво, наверно, день за днём, год за годом сидеть у этого холодного озера на промозглом ветру. Даже у Лота далеко на севере через пролив бывает несколько недель благодатного лета. Артур подошёл ближе и с удивлением воззрился на незнакомку. Он думал, что это его ждёт Гвенивар, но та была ниже, хрупче, даже костлявей, и волосы ее были чернее вороного крыла. Он перехватил Экскалибур поудобнее. Если это окажется еще один призрак Моргаузы, он не станет с ним церемониться.
Закутанная в покрывало фигура поднялась ему навстречу.
– Мой король. Вы узнаете меня?
Артур настороженно вгляделся в ее лицо, в эти тонкие острые скулы под бледной и почти что прозрачной кожей. Это была Королева Яблок, но в то же время это была не она. Как тогда, когда они сидели за одним столом, и королева была и ею, и Гвенивар.
– Я принесла тебе меч, – осторожно проговорила она. – Посмотри на меня, – она развела руками. – Я отказываюсь от всех прав на тебя, мой король. Взамен я прошу лишь намека на дружбу. Тебе не стоит больше бояться меня. И тебе не нужно больше звать меня Гвенивар.
Артур воткнул меч в землю. Он начал догадываться, что это значит. Ему на мгновение стало смешно и горько от того, как схожи теперь друг с другом бывший разбойник и лорд Лодегранс и непонятное существо, Белый дух Авалона. От одиночества злобный старик принял его в своем шалаше, спас и поделился плащом. От него же бывшая Гвенивар тянет теперь к нему свои руки, отказавшись от собственной цели.
– Я знаю, как тебя стоит звать, – ответил он, глядя на любовь своего двоюродного брата, с которой тот теперь не встретится никогда. – Добрый день, Нимуэ. Спасибо за меч.
Нимуэ-Королева смотрела на него растерянно, но была вместе с тем спокойна, Артур помнил, как менялось ее лицо вчера, как податливый воск, какую неприязнь нагоняло это странное зрелище.
– Раздели со мной снова трапезу, – попросила она.
Враги не сидят за одним столом друг с другом. Но если он останется лишь с Лодегрансом на эти тысячи дней, вся эта тоска и смотрение на воду отравят ему разум однажды. «У тебя два пути, мой король. Набраться храбрости, смириться и пережить – или лишиться рассудка. Поверь, рассудок ценнее жизни.» Возможно, ему стоило слушаться Мерлина чаще.
– Хорошо, – ответил король. Ему стало зябко на влажном ветру, и он некстати вспомнил о яблоках на углях. – Но не больно-то говори обо мне Лодегрансу. И не спрашивай почему.
Она протянула ему холодную, худую ладонь. Он взял ее в свою и не произошло ничего. Между ними установился негласный мир.
А потом потянулись дни, которые смутно напоминали Артуру жизнь у опекуна сэра Эктора – тогда все дни напролет был он, Кай и туманный сосновый лес на пригорке. Застывшая жизнь, точно сон. Теперь вместо Кая была Нимуэ-Королева. Через две недели отчаяния, гнева и злости, которые Нимуэ принимала смиренно и молча, Артур успокоился. Это случилось одним туманным полднем, когда он вспомнил слова Лодегранса о сделанном своими руками и предложил Нимуэ самим наудить рыбы на ужин, а не ждать милостей от стола в ее замке. Нимуэ согласилась.
Туман обволакивал их обоих, они сидели рядом, молчали, и темноволосая, бледная, почти нереальная Королева Яблок – или кем бы она ни была – действительно казалась владычицей всех морей, ветров и озер, и сама будто соткана из дождевой пыли и воздуха. Такая бы могла околдовать даже Мерлина. Или только его. И вот тогда, до ума короля Артура долетела мысль, которая сделала все простым и разумным, и его черная тоска отступила, оставив место покою. Говорят, что жизнь – это дорога, но это не так. В этом крылась тоска короля, тоска многих, кто был до него и будет после. Он думал, будто ему обрубили ноги, и он лежит на этой самой пыльной дороге, а цель и суть его жизни маячат где-то на горизонте. Но жизнь оказалась книгой, он стоит недвижимо со дня своего рождения, а дни листаются, точно страницы – и ему никуда не надо бежать.
– Расскажи мне о Мерлине, – сказала в тот день Нимуэ, когда они делили улов и откладывали избыток в сторонку, чтобы потом засолить. Король вопросительно на нее посмотрел. – Да, я знаю, я никогда его не увижу. Но мне интересно, кто он – тот, кому я предназначена в этом обличии. Я ждала вас обоих на этом острове, но тебя я знаю теперь…
«И я жалок, озлоблен и слаб, – спокойно подумал Артур. – Таким, она видит меня, и ей нужна очередная мечта, чтобы вставать по утрам из постели.»
Артур, спотыкаясь, шел по берегу Авалона. Пахло мокрой черной землей, грубые сапоги вязли в ней, кое-где проглядывали первые клочки ярко-зеленой травы. С воды тянуло тем влажным весенним холодом, который дурманит голову и пьянит запахом новых дорог. Неудивительна злость Артура, безумие Лодегранса, отчаяние Королевы Яблок. Ничему новому здесь не бывать.
Он дошел обратно до замка. Теперь длинные коридоры и старые двери, покрытые мхом, не пугали его. Он шел твердым шагом по каменным плитам, ведь теперь он здесь хозяин. В зале, где Лодегранс впервые показал ему Королеву Яблок, до сих пор стоял волшебный стол, он не исчез. Артур на это рассчитывал и в лохмотья, оставшиеся от его прошлой одежды, не разбирая смахнул все, что ему приглянулось, завязал в узел и забросил на спину. Он будет приходить сюда раз в неделю, не чаще. Общая ненависть объединяет, Артур надеялся, что Лодегранс его не прогонит.
Старик все так же сидел у своей кривой хижины, сложенной у обрыва. Буйная седая борода клочьями, мускулистые руки, бешенный взгляд – Гвенивар сказала, что тот попался к ней в самом расцвете сил, на самой вершине воинской славы – какого-то было ему гнить здесь целые двадцать лет.
Лодегранс обернулся на звук его шагов и пробормотал себе под нос:
– Свинячий потрох.
– Это твое новое имя? – бывший король мрачно пошутил и протянул ему флягу горького эля. По крайней мере король думал, что это он. После утренней трапезы он рисковать не спешил.
Лодегранс посмотрел на него, принял флягу и ответил беззлобно:
– Вот теперь может быть.
Он подвинулся, Артур сел рядом со стариком на гнилое бревно. Лодегранс опрокинул в себя сразу пол фляги.
– Вижу ты пообщался с дочкой, – горько сказал он, а потом рассмеялся. – Что ж, у меня теперь будет сынок, хе?
– Она ведь сказала тебе, кто я такой? Ради сапог ты бы вряд ли помчался тащить меня из воды.
Лодегранс вытянул вперед ноги. Дорогие королевские сапоги были ему отчаянно малы, но он все равно натянул их, сделав по надрезу на голенище.
– Башмачки королевской дочки, – презрительно ответил он. Но затем добавил: – В свое время у меня были и побогаче.
Он протянул флягу обратно Артуру. Тот принял, ожидая вновь почувствовать пресную воду, но во рту разлилась хорошо знакомая горечь. Что ж, теперь, возможно, ему это действительно нужно. Эль, еда и холодный берег. Лодегранс так живёт много лет.
– Сколько ты здесь?
– Восемнадцать лет, – нехотя ответил старик. – После того как прирезали Горлуа, я ещё на два года остался при Утере. Даже видел, как ты родился. Розовый комок, что твой поросенок. Утер прочил за тебя мою дочь. Мою настоящую дочь.
Он помрачнел и замолк. Артур глотнул ещё немного горького эля и бесцельно уставился на холодное озеро в сумерках. Какой была та Гвенивар, «настоящая»? Была ли она, как говорил Мерлин, прекраснее, добрее, нежнее всех женщин на свете, могла ли она стать его искуплением, как он наивно хотел? Наверняка могла бы, Артур настойчиво думал об этом, чтоб ненавидеть Королеву Яблок ещё сильнее и яростней.
– Какой была твоя дочь? – спросил Артур Лодегранса.
– Умерла, когда ей было четыре. Я бросил и мать, и ее, ушел воевать за Утера Пендрагона. Потом узнал – и возвращаться стало не нужно. Тогда я совсем не хотел семьи.
Лодегранс ещё помолчал.
– Мою-то звали Гвениверой, эту я прозвал Гвенивар. Вроде дочь, вроде нет. Белый дух. Лишь бы сдохла.
Эль закончился. Артур вдохнул полной грудью влажный холодный воздух и кинул ещё одну полу гнилую ветку в костер старика. Та зашипела.
– За восемнадцать лет ты ее не убил, – промолвил король. – Почему?
Рядом не было Мерлина, чтобы укорить его за такие слова.
Лодегранс усмехнулся.
– Я смотрю, поросенок, ты ещё не свыкся с тем, что ты здесь надолго. Да, я тоже думал убить ее. Первые десять лет. А потом… – он замолк. – Тогда я окончательно понял одно. Если я действительно ее порешу. Если вонжу нож в ее бледное бесцветное тело, а остров меня не выпустит все равно – все эти долгие дни мне придётся здесь доживать в одиночестве. Мне не было страшно, когда я стоял в стене щитов бок о бок с твоим отцом. Но тогда, представь, через десять лет заточения меня объял смертный ужас. На другой день я посмотрел в озеро и увидел, что моя борода уже почти поседела. Я вернулся к ней в ее замок и крикнул ей: «Эй, дочь, давай уже есть!» И сказал, что отныне буду звать ее Гвенивар. Она так обрадовалась… Я все равно ненавижу ее.
Артур слушал объяснения Лодегранса в пол-уха. За двадцать лет храбрый воин так и не решился рискнуть и одолеть своего тюремщика. Лодегранс размяк, состарился и обрюзг. От него в этом плену уже толка не будет.
– Забавно, правда, – продолжал о чем-то говорить Лодегранс. – Там, за этой незримой стеной, меня ждут полторы тысячи воинов, или тысяча если кто-то ушел на покой или умер. Твой отец, помнится, очень ценил мое войско, когда мы пришли в Тинтагель к Горлуа – а теперь ни один из моих верных людей, не может прорваться сквозь стену и убить эту тварь, мою дочурку со светлой косой.
«У него дурь в голове, – думал Артур. – Друг отца, если бы… Если бы все сложилось, я бы мог звать его дядей и сделал бы его своим первым советником.»
Если бы жива была мать, если бы он рос рядом с отцом, а не с опекуном, сэром Эктором… Тогда бы он вырос на легендах о том, что Горлуа был страшным врагом Камелота, а Игрейна его ненавидела. Вот и все. Тысяча воинов «короля» Лодегранса. Артур вспомнил, что остатки войска короля Бана из Арморики и ещё пары-тройки союзников до сих пор охраняют восток границы. Если он переманит людей Лодегранса, вернёт им вождя, если они выступят за него… У Артура быстро забилось сердце. Тогда одиннадцать королей уйдут навсегда в темноту, а королева Моргауза, его ночной кошмар, будет долго молить о пощаде в холодной темнице. Что будет с сыном, его собственным сыном, он еще не придумал. Это решится после победы, которую принесет ему Лодегранс.
– Знаешь, – бросил Артур будто бы невзначай. – Ты можешь гадать ещё тридцать лет, отпустит ли тебя Авалон, если ты убьешь «Гвенивар». Но подумай, старик, вот о чем. Если мы останемся здесь, для бесед у тебя останется король Камелота, Артур. Не самая плохая компания, чтобы наконец встретить старость. А уж как она хороша на воле после смерти твоей названной дочери…
Он настойчиво душил отчаяние, которое рвалось изнутри, вой честной, благородной, невинной молодости, которую последние месяцы он истязал, как последнего пленника. Рыцарь Артур. Что мог тогда давно разглядеть в нем Мерлин? Он осудил невиновную Королеву Яблок на смерть, ещё и сделает это чужими руками. Перед глазами возник образ Моргаузы, она смеялась и скалила зубы. На этой дороге коварства и подлости она легко обыграет его. Артур чувствовал, что ещё чуть-чуть, и волны этого волшебного озера с головой накроют его.
«Мне надо уснуть», – подумал Артур. – «Уснуть и надеяться, что Лодегранс все же Страж Переправы, а все это – лишь видения после смерти».
Он улегся на жесткой земле возле костра Лодегранса. Язычки пламени складывались в причудливые цветы. Старик подкинул в огонь обрубленную ветку яблони Гвенивар и затянул древнюю песню о корабле с золотыми веслами.
Глава VI
Когда он проснулся утром, Лодегранс уже ворошил угли от нового костра. Артур приподнялся на локте и увидел, что ночью старик укрыл его своим старым плащом. Благодарить его было явно дурацкой затеей, так что он просто свернул плащ и оставил в сторонке. Лодегранс пек в золе красные свежие яблоки.
– А, ты очнулся, – только и пробормотал он. Затем перехватил удивленный взгляд короля. – Это не с ее корявых деревьев, не думай, принес недавно из замка. Здесь все готовое, это верно, но все приятней иногда самому что-то сделать.
Он осторожно вытащил одно яблоко из золы, распилил ножом, висящим на поясе, и полил его медом. Странно, Гвенивар говорила королю то же самое, когда показывала сад своих яблонь. Неподалеку от их кострища и старой лачуги лежало что-то, завернутое в большую холстину. Лодегранс мрачно посмотрел и вздохнул.
– Это тебе, – нехотя произнес он. – Она принесла на рассвете. Я обещал передать, хоть это мне не по сердцу.
Артур подошел к лежащему свертку и осторожно отдернул холстину. Это был Экскалибур, выловленный из озера, на рукояти еще остались прилипшие темные водоросли. Он сжал его дрожащей рукой, перехватил поудобнее. Наконец-то. С оружием в руках он больше не чувствовал себя беспомощным и обреченным. Под мечом лежал намокший лист пергамента. Артур поднял его, поднес ближе к глазам – на нем быстрыми, размашистыми, невнятными буквами, процарапанными дрянным пером, говорилось, что Гвенивар, Королева Яблок, просит его вернуться в разрушенный замок. Она обещала больше не сманивать его, не завлекать, не делать ничего, что могло привести к его, Артура, возможной опасности. В знак доброй воли и своей честности она выловила из озера его утонувший меч. Пусть он приходит, писала она, пусть приходит, и когда он увидит ее, то поймет, почему ему больше не стоит бояться.
Бояться. Король раздражённо смял пергамент. Затем сжал рукоять Экскалибура до белых костяшек. Он ее не боится, здесь что-то другое.
– Пойдешь к ней? – окликнул его Лодегранс. – Да, не смотри так. Я все прочёл. Послушай совета, не иди, парень. Будет только дурное. Я здесь уже столько лет… Она ни разу не договаривалась со мной.
Не свинячий потрох, не поросенок.
– Я вернусь, – Артур кивнул старику, но больше ничего не сказал. Тот покачал головой.
Ножен не было, и он шел с обнаженным мечом. На переговоры не ходят с оружием, но раз переговоры он ведёт с ведьмой, можно не следовать этикету. Он вспомнил свою раннюю юность, молочного брата Кая, Лионору, опекуна сэра Эктора, и его лицо перекосила усмешка. Чего они все ожидали – незнакомый и далекий отец, Мерлин, знать в этом гнилом Камелоте, где даже крыша течет? Ему почти двадцать лет говорили, что он просто чей-то ублюдок, взятый из милости на воспитание. Смешно ожидать, что за один жалкий год он станет кем-то, подобным дяде Амброзию. Это не его судьба, не его почести, и не его подвиги, они все висят на нем нелепо, как чужая одежда. Пусть их ожидания засохнут в их глотке.
Он устал. Ему хотелось, как в юности Лодегранс, пойти в услужение к любому мелкому князю – а потом пить, петь и делить добычу, а может и женщин.
Такой короны он не хотел.
Ещё не доходя до замка он увидел небольшую фигурку, сидящую на ступенях и кутающуюся в расшитое покрывало. До чего же паршиво, наверно, день за днём, год за годом сидеть у этого холодного озера на промозглом ветру. Даже у Лота далеко на севере через пролив бывает несколько недель благодатного лета. Артур подошёл ближе и с удивлением воззрился на незнакомку. Он думал, что это его ждёт Гвенивар, но та была ниже, хрупче, даже костлявей, и волосы ее были чернее вороного крыла. Он перехватил Экскалибур поудобнее. Если это окажется еще один призрак Моргаузы, он не станет с ним церемониться.
Закутанная в покрывало фигура поднялась ему навстречу.
– Мой король. Вы узнаете меня?
Артур настороженно вгляделся в ее лицо, в эти тонкие острые скулы под бледной и почти что прозрачной кожей. Это была Королева Яблок, но в то же время это была не она. Как тогда, когда они сидели за одним столом, и королева была и ею, и Гвенивар.
– Я принесла тебе меч, – осторожно проговорила она. – Посмотри на меня, – она развела руками. – Я отказываюсь от всех прав на тебя, мой король. Взамен я прошу лишь намека на дружбу. Тебе не стоит больше бояться меня. И тебе не нужно больше звать меня Гвенивар.
Артур воткнул меч в землю. Он начал догадываться, что это значит. Ему на мгновение стало смешно и горько от того, как схожи теперь друг с другом бывший разбойник и лорд Лодегранс и непонятное существо, Белый дух Авалона. От одиночества злобный старик принял его в своем шалаше, спас и поделился плащом. От него же бывшая Гвенивар тянет теперь к нему свои руки, отказавшись от собственной цели.
– Я знаю, как тебя стоит звать, – ответил он, глядя на любовь своего двоюродного брата, с которой тот теперь не встретится никогда. – Добрый день, Нимуэ. Спасибо за меч.
Нимуэ-Королева смотрела на него растерянно, но была вместе с тем спокойна, Артур помнил, как менялось ее лицо вчера, как податливый воск, какую неприязнь нагоняло это странное зрелище.
– Раздели со мной снова трапезу, – попросила она.
Враги не сидят за одним столом друг с другом. Но если он останется лишь с Лодегрансом на эти тысячи дней, вся эта тоска и смотрение на воду отравят ему разум однажды. «У тебя два пути, мой король. Набраться храбрости, смириться и пережить – или лишиться рассудка. Поверь, рассудок ценнее жизни.» Возможно, ему стоило слушаться Мерлина чаще.
– Хорошо, – ответил король. Ему стало зябко на влажном ветру, и он некстати вспомнил о яблоках на углях. – Но не больно-то говори обо мне Лодегрансу. И не спрашивай почему.
Она протянула ему холодную, худую ладонь. Он взял ее в свою и не произошло ничего. Между ними установился негласный мир.
Глава VII
А потом потянулись дни, которые смутно напоминали Артуру жизнь у опекуна сэра Эктора – тогда все дни напролет был он, Кай и туманный сосновый лес на пригорке. Застывшая жизнь, точно сон. Теперь вместо Кая была Нимуэ-Королева. Через две недели отчаяния, гнева и злости, которые Нимуэ принимала смиренно и молча, Артур успокоился. Это случилось одним туманным полднем, когда он вспомнил слова Лодегранса о сделанном своими руками и предложил Нимуэ самим наудить рыбы на ужин, а не ждать милостей от стола в ее замке. Нимуэ согласилась.
Туман обволакивал их обоих, они сидели рядом, молчали, и темноволосая, бледная, почти нереальная Королева Яблок – или кем бы она ни была – действительно казалась владычицей всех морей, ветров и озер, и сама будто соткана из дождевой пыли и воздуха. Такая бы могла околдовать даже Мерлина. Или только его. И вот тогда, до ума короля Артура долетела мысль, которая сделала все простым и разумным, и его черная тоска отступила, оставив место покою. Говорят, что жизнь – это дорога, но это не так. В этом крылась тоска короля, тоска многих, кто был до него и будет после. Он думал, будто ему обрубили ноги, и он лежит на этой самой пыльной дороге, а цель и суть его жизни маячат где-то на горизонте. Но жизнь оказалась книгой, он стоит недвижимо со дня своего рождения, а дни листаются, точно страницы – и ему никуда не надо бежать.
– Расскажи мне о Мерлине, – сказала в тот день Нимуэ, когда они делили улов и откладывали избыток в сторонку, чтобы потом засолить. Король вопросительно на нее посмотрел. – Да, я знаю, я никогда его не увижу. Но мне интересно, кто он – тот, кому я предназначена в этом обличии. Я ждала вас обоих на этом острове, но тебя я знаю теперь…
«И я жалок, озлоблен и слаб, – спокойно подумал Артур. – Таким, она видит меня, и ей нужна очередная мечта, чтобы вставать по утрам из постели.»
