- Сестра?
- Не знала ты?
Устя головой качнула.
Прабабушка говорила про Аксинью, да Устя попросту забыла. Тут все одно к одному и легло. Батюшка приехал, прабабушка уехала, потом боярин Раенский с визитом… теперь вот, все подворье на ушах стоит. Платья шьют, суетятся… Аксинья и из головы вылетела.
- Я и не подумала. Говори, что знаешь?
Настасья тоже таить не стала.
- Знаю. Встречаются они малым не каждый день, на сеновале.
- Ох, Ксюха!
- Вроде как до бесчестья у них не дошло. Но Егор…
- Егор тоже знает?
- Тут такое дело, боярышня…
Настасья рассказывала честно.
Конюх Егор ей люб был давно. Только вот он холоп, она холопка, над ними боярская воля. Куда тут денешься. А потом еще люба она оказалась боярину.
Егор тогда чуть с ума не сошел, Настасья его кое-как утешала. Говорила, что натешится с ней боярин, да и выкинет. А коли сейчас попробовать у него игрушку отбить – пропадут они оба.
Егор умом все это понимал, а сердце-то не каменное!
Вот и бегала к нему Настасья, боялась, что любимый натворит что-нибудь… а бегать-то как? Скажет кто боярину, что полюбовницу он с конюхом делит – обоим головы бы не сносить!
Приходилось таиться, да по сторонам оглядываться.
Вот, в одну из ночей Настасья и заметила Аксинью. Которая точно так же кралась, оглядывалась – и направлялась на сеновал.
Какая бы женщина устояла?
Настасья исключением не оказалась. Егор ее в ту ночь не дождался, Настасья занималась более важным делом. Подсматривала и подслушивала.
Как она поняла, Аксинья и Михайла…
- КТО!?!
Устинье чуть дурно не стало.
- Михайлой она его зовет, боярышня.
- Оххххх…
- Никак знаешь ты его?
- Волосы светлые, глаза зеленые, высокий…
- Глаза не видела, темно было. А волосы светлые и высокий. И вроде как из царевичевых ближников он, сам говорил.
- Он…
- Боярышня?
Устя дышала. Ровно и размеренно.
- Ты… уффф говори, Настасья. Уффф… Слово даю, уфффф, молчать буду. Уфффф… Дурной то человек…
Настасья только головой покачала.
Чудит боярышня. А и то, коли сестра с каким поганцем свяжется, тут всем достанется.
- Он ей рассказывает, как любит. И она ему тоже. Целуются иногда. А вот до греха плотского у них вроде и не дошло. Она бы и не против, да он останавливает.
- Сволочь. Уфффф…
- Может и так, боярышня. Встречаются они не так, чтобы часто, но раз в пять – десять дней увидятся обязательно.
Устя медленно кивнула. Сердце чуточку успокоилось, черный огонь внутри больше не обжигал.
Ах ты ж мразь такая!
Что ж ты с моей сестрой-то делаешь?! Ненавижу, Жива-Матушка, как же я его НЕНАВИЖУ!!! До крика, до безумия, до черной волны, которая застилает разум, стоит только ту последнюю ночь вспомнить – и вой к небу рвется, ровно волчий.
Не спущуууууу!
Не прощууууу!
И за сестру – тоже спрошу!
- Как Михайла на подворье к нам попадает – знаешь?
- Нет, боярышня.
- Настя… вот что. Три рубля хочешь? На обзаведение?
- Хочу, боярышня.
- Узнай, как он на подворье попадает. Попроси Егора своего поглядеть за Аксиньей, и сама постарайся. А за мной не пропадет.
- Я вам и так отслужу, боярышня. Вы нам с Егором жизнь спасли.
Устя коснулась руки холопки.
- За то, что я сделала, Настасья, ты со мной полностью расплатилась. Я тебе должна.
- Поговорю я с Егором. Они уж дней шесть не виделись, со дня на день должны.
- Хотела бы я их застать. Раньше, чем батюшка…
Настасья задумалась.
- Не знаю, боярышня. Я с Егором поговорю, а дальше – только молиться и останется.
Устя кивнула. Можно и помолиться. Но Михайла…
Аксинья…
Да что ж она, дурочка, не думает ни о чем?! Он же… она же…
Матушка-Жива, да что ж это делается-то?!
- Боренька, нельзя нам сегодня. Разве что рядом полежим…
- Маринушка моя. Мне с тобой всегда радостно, русалочка моя.
Царица Марина опустилась на кровать.
- Хоть побыть рядышком.
Борис тоже вытянулся на кровати, притянул супругу к себе.
- Ребеночка от тебя хочу, Маринушка. А лучше двоих или троих.
- Я ведь говорила, Боренька, не лгала тебе изначально. Я у матушки одна получилась. В роду нашем бабы поздно созревают, поздно рожают, но и старятся тоже поздно. Рожу я тебе еще… подожди чуточку.
- Буду ждать, сколько скажешь. Только сына мне подари. Или дочку, с такими же глазищами, как у тебя.
- Подарю, Боренька. Бог даст, и двоих подарю, и троих. Может, и мне на богомолье съездить? Ты поедешь в один монастырь, ну и я тут, рядышком?
- Расставаться с тобой не хочу. Даже на день, даже на час. Уж сколько лет вместе, а я без тебя сам не свой делаюсь.
Царица приподнялась на постели скользнула губами по губам…
- Я на пару дней, Боренька. Помолюсь, да и вернусь. Пожалуйста!
- Ну коли просишь…
- Отпустишь?
- Ждать буду.
- Любый мой….
Губы скользили по мужскому телу.
- Нельзя ведь. Грех это…
- Отмолю.
И губы скользнули еще ниже, вызывая довольный мужской вздох.
Ладно уж… семь грехов – один храм. И то… отмолим!
- Велигнев, я не просто так к тебе пришла. Разговор у меня есть.
- Слушаю, Агафья. Или тебя иным именем назвать?
- Называй Агафьей. Привыкла я, среди людей живу. Это ты в чащу ушел…
- Разве ж от тебя уйдешь? Ты и под землей разыщешь, коли надобно.
- А не было б надобности, я б сюда и не полезла. Ты меня послушай, Велигнев. Я не просто так пришла, я с другими поговорила. Пятьдесят лет назад в Россе было сто двадцать две священные рощи. Тридцать лет тому – восемьдесят шесть. Сейчас – сорок две. Не страшно тебе? Богиня ответ дала. За эти годы к ней пятьсот двенадцать душ ушло. Не простых, а НАШИХ. А всего-то нас хорошо, если тысяча наберется. И эти пятьсот смертей – они не от возраста, не от болезни. Это те, кого огнем и мечом извели, ядом и коварством.
- Агафья… всерьез ли ты?
- Смеяться будешь, я тоже не замечала. Как в тумане жила. Внучка у меня в силу вошла, я ее обучать начала, а она спрашивать. А как ответы я нашла, так и сама задумалась. Что происходит, Велигнев? Тебе многое ведомо, кто это может быть?
Обманчиво скромная пара.
Старушка в простом тулупчике и платке – и старик в одной телогрейке поверх холщовой рубахи, в портах полотняных, в лаптях. Даже без шапки, седые волосы в разные стороны торчат. Никакой в нем благостности, никакого величия.
Пока в глаза не поглядишь – и не поймешь, с кем столкнулся.
А как посмотришь…
Глаза у Велигнева голубые.
Ясные-ясные. Словно безоблачное летнее небо. Чистые и спокойные.
Только вот Агафья точно знала, не просто так его Велигневом прозвали. Вот и сейчас… голубые глаза начинали медленно темнеть. От зрачка – и все дальше, дальше, словно тучи на небо сходились.
- Не знаю я. Не думал. А ведь права твоя внучка. И еще кое-что случилось недавно, ровно мир дрогнул…
- Когда, Гневушка?
Велигнев время назвал, подумала Агафья.
- А мне в то же время Жива-Матушка приснилась, повелела к Устинье ехать.
- Неспроста это.
- Но… не моя ж внучка тут виной? Я ее силу видела, не злая она…
- Понятное дело. Но как-то причастна она к происходящему, не поговори ты с ней, и ко мне бы не пришла, верно?
- Верно, Гневушка.
- Может, и еще что хорошего от нее будет. Сейчас мы хоть задумались, что враг у нас есть, искать его надобно…
- Будешь искать, Гневушка?
- Время мне на то потребуется. Буду спрашивать, буду ответа ждать. Сама знаешь, в сказке все просто. Крикни – и сбегутся птицы-звери, и ответят на все вопросы. В жизни так не получится, чудес не будет.
- Мне и не чудеса нужны, а ответы.
- Ответов подождать придется.
- Подожду я, сколько надобно.
- Ну коли так… через месяц вернешься. Что узнаю – расскажу.
- Вернусь.
Велигнев и не сомневался. Еще как вернется.
А и правда – почему никто не видел? Не замечал?
Как глаза всем отвели. И бежит, бежит по спине холодок. Неуж кто-то старую веру изводит? Свою насадить хочет?
С тем волхв в святилище и отправился. У него своя дорога, у Агафьи своя. Не друзья они, да сейчас всем крепко стоять надобно, плечом к плечу. То-то ему ночью стена огня снилась, накатывает, лес поглощает, корчатся в огне белые стволы берез, темнеет кора…
Невольно руки в кулаки сжались.
Не допущу!
Сам костьми лягу, но веру отцов и прадедов отстою!
И где-то в вышине звонко и яростно прокричал сокол.
- Просыпайся, боярышня.
Устя из сна вынырнула не сразу. Глаза открыла…
- Настасья?
- Ты про сестру спрашивала. Там они, на сеновале.
Большего Усте и не понадобилось. Сарафан натянула, в платок завернулась – и за Настасьей. Уже на полдороге опамятовала.
- Настя, ты можешь меня к щели проводить? Где ты сама подслушивала? Посмотреть хочу, кто и как. Шум поднять легко, отмыться трудно…
Настасья кивнула.
И то… ежели сейчас пойдет боярышня на сеновал, кто знает, чем дело кончится? Ночь-полночь, да ведь не все спят! Первый шум, и сбегутся люди, а что потом-то? Ой, не порадуется боярин Заболоцкий скандалу. Девок своих, может, и простит, а Настасью точно засекут насмерть.
Так что сеновал они обошли – и с другой стороны, туда, где в задней стене сарая было окошко. Небольшое, сено ж проветривать надо!
И невысоко оно. Ежели бревнышко подставить, как раз к окошку ухом достанешь.
Устя и прислушалась.
- …тоскую я.
- Ксюшенька, сокровище мое, нельзя нам покамест. Вот во дворец с сестрой отправитесь, там чаще видеться будем.
Устя чуть с бревнышка не упала. Спасибо Настасье – поддержала, не дала шею свернуть.
Михайла.
Ах ты ж погань подколодная! Змей ядовитый! Нашел куда заползти, пролез-таки! И Ксюхе наивной голову морочишь! А она и тает, растекается! Вот, жалуется, что тяжко ей… что?!
Ах ты, поганка! Это я-то тебя обижаю и утесняю?!
Ну, подожди ты у меня! Косу выдеру!
Устинья аж кулаки сжала. Сейчас бы сарай крУгом обойти, да и в дверь. А там…
Михайлу – вилами, Ксюху за косу выдрать, коли не понимает, дурища, чем играет! И ведь лепечет… неуж сама не слышит? Играют с ней! Просто играют! Как с котенком месячным!
У нее-то голосок влюбленный, а Михайле скучно. Едва не позевывает.
Нельзя шум поднимать. Нельзя.
Оставалось стоять и слушать. И Ксюхины жалобы на злобную-вредную Устинью. И Ксюхины рассказы про их семью… да что ж ты делаешь-то дуреха?! Ты ж чужому человеку такое рассказываешь, что и близким лучше не знать! К чему ему дела отцовские? К чему ему боярин Раенский?
Так бы и треснула чем потяжелее!
А Михайла выспрашивает, интересуется… ведь не просто так!
Нет.
Нельзя ей дольше тут находиться. Не выдержит она, сейчас к двери ринется, да в глаза негодяю вцепится. И не оторвут.
Развернулась Устя, да и к себе, обратно.
Настасье три рубля отдала, поблагодарила, на лавку легла… у самой сна ни в одном глазу.
Михайла.
И Ксения.
Неуж и тогда он сестренке голову морочил? А ведь мог! Еще как мог!
И заморочить, и влюбить в себя, и…
И всю жизнь, как он сам сказал, он одну Устинью любил.
Не оттуда ли ненависть Ксюхина? Когда б Устинья такое узнала, она б тоже не простила. Никогда не простила. Чтобы мужчина тебе голову морочил, а сам другую любил? Такое не простишь, не забудешь.
Но Устя-то в чем виновата?
А в том, что на свете есть, так-то.
Вспомни, Устя, монастырь. И девчонку-трудницу, которую мать во всем винила. Когда б не дочь первой родилась, а сын, муж бы и не выпил на радостях, не оскользнулся бы в сугробе, не ударился б головой и не замерз. Не пришлось бы горе мыкать…
Чем тут дочь виновата?
Тем, что дочерью родилась, не сыном. Такую жизнь несчастной девчонке устроили, что та лишь в монастыре и успокаивалась.
И Ксюха так же… хоть и невиновна Устя, а достанется ей и за себя, и за Михайлу. А делать-то что?
С Аксиньей поговорить? Объяснить, что не нужна она Михайле? А как? Что сказать, чтобы сестрица поверила? Кроме крика и лая пустого ничего и не получится. Не поверит она, потому что верить не захочет.
С Михайлой поговорить?
Даже если время выбрать, если получится с ним увидеться, кто сказал, что прислушается он? Ему ж в этой жизни только деньги и власть нужны, он к ним лезет, и хватка у него мертвая. И не нужна ему Ксюха будет, а не отпустит. Разве что Устя еще в его паутине запутается.
И…
Не сможет Устя пока с ним поговорить. Не выдержит.
Закричит, в морду вцепится…
Ни к чему.
А делать-то что? Или ничего не делать? Пусть идет, как получится? Что Михайла сейчас сестре сделает? Да ничего, разве голову заморочит!
Что Устинья ему может сделать, сказать?
Опять ничего.
Остается только ждать. А чего дождется – Бог весть. Может, бабушка приедет, хоть что прояснится? Скорее бы…
Боярина Ижорского Михайла в лицо давно узнал.
А вот что боярин на него внимание обратил… стоит посреди коридора, в три дня на коне не объедешь. Грузный, неповоротливый…
- Ты, что ли, Ижорский будешь?
- Я, Роман Феоктистович.
- И меня знаешь? Откуда?
- Я тебе, боярин, в родню не набиваюсь. Своя есть. А только любопытно было, вот и посмотрел.
Боярин нахмурился. Что рядом с царевичем какой-то Ижорский находится, он знал. Да сколько их? Пятый сын, седьмого сына… там поди, разберись, кто кому и кем приходится. Общая кровь есть, может, капля. А может, и того уж нет.
- Посмотрел, значит. Ладно. Хоть и дальнее родство между нами, а все ж ты Ижорский. Случится что – заходи. Может, и помогу.
Михайла поклонился, поблагодарил, как положено, и получил одобрительный взгляд от боярина.
Мол, старайся. А там и за Ижорских словечко замолвишь. Или мы за тебя, кто ж знает?
Боярин ушел, а Михайла стоял, дух переводил и радовался.
Бедных родственников никто знать не захочет. А коли уж Михайлу признали… значит, дела у него пока хорошо идут! Теперь удержаться бы, да дальше продвинуться…
А вдруг получится?
У Михайлы была цель, и он шел к ней. Устя… его ангел с серыми глазами… ты подожди немножко, я всего добьюсь!
Дни бежали, словно быстрая река.
С Аксиньей Устя так и не решилась поговорить. По хозяйству распоряжалась, матери помогала, платья шила…
В храм ходила обязательно.
Вот и сейчас…
Служба шла своим чередом. Да только к Устинье потихоньку подошла женщина. Вроде как обычная тетка, в темном простом сарафане, в темном платке замотана. Кто она? Любой из верующих поглядит, да и плечами пожмет. Ничего особенного. Такие женщины встречаются при каждом храме.
Чем они занимаются? Да пожалуй, что и всем. Чистоту наводят, облачение в порядок приводят, свечи лепят, просфоры пекут… работницы? Трудницы?
Иногда живут при храме, иногда с утра приходят, а потом к себе домой уходят. Всяко бывает. Устя и таких навидалась. Иногда они послушание принимают, иногда просто помогают, а когда и свою выгоду ищут.
Подошла, посмотрела из-под черного платка.
- Ты ли боярышня Устинья, дочь боярина Алексея?
- Я.
- Пойдем со мной. Видеть тебя хотят.
Устя глазами на мать показала. Мол, я не сама по себе, с матерью и разговаривайте.
Женщина усмехнулась краем губ, подошла к боярыне и тихо что-то шепнула. Боярыня аж дернулась. Оглянуться хотела, да женщина головой качнула.
Потом опять к Усте подошла.
- Куда идти?
- Вверх. На хоры.
Устя кивнула, да и за женщиной пошла. Кто другой бы удивился, а она даже бровью не повела. Потому как знала она эту женщину.
Хорошо знала.
Боярыня Раенская это.
Варвара Симеоновна. Жена Платона Раенского. И царицына постоянная наперсница. Только вот у Усти на нее зла не было.
- Не знала ты?
Устя головой качнула.
Прабабушка говорила про Аксинью, да Устя попросту забыла. Тут все одно к одному и легло. Батюшка приехал, прабабушка уехала, потом боярин Раенский с визитом… теперь вот, все подворье на ушах стоит. Платья шьют, суетятся… Аксинья и из головы вылетела.
- Я и не подумала. Говори, что знаешь?
Настасья тоже таить не стала.
- Знаю. Встречаются они малым не каждый день, на сеновале.
- Ох, Ксюха!
- Вроде как до бесчестья у них не дошло. Но Егор…
- Егор тоже знает?
- Тут такое дело, боярышня…
Настасья рассказывала честно.
Конюх Егор ей люб был давно. Только вот он холоп, она холопка, над ними боярская воля. Куда тут денешься. А потом еще люба она оказалась боярину.
Егор тогда чуть с ума не сошел, Настасья его кое-как утешала. Говорила, что натешится с ней боярин, да и выкинет. А коли сейчас попробовать у него игрушку отбить – пропадут они оба.
Егор умом все это понимал, а сердце-то не каменное!
Вот и бегала к нему Настасья, боялась, что любимый натворит что-нибудь… а бегать-то как? Скажет кто боярину, что полюбовницу он с конюхом делит – обоим головы бы не сносить!
Приходилось таиться, да по сторонам оглядываться.
Вот, в одну из ночей Настасья и заметила Аксинью. Которая точно так же кралась, оглядывалась – и направлялась на сеновал.
Какая бы женщина устояла?
Настасья исключением не оказалась. Егор ее в ту ночь не дождался, Настасья занималась более важным делом. Подсматривала и подслушивала.
Как она поняла, Аксинья и Михайла…
- КТО!?!
Устинье чуть дурно не стало.
- Михайлой она его зовет, боярышня.
- Оххххх…
- Никак знаешь ты его?
- Волосы светлые, глаза зеленые, высокий…
- Глаза не видела, темно было. А волосы светлые и высокий. И вроде как из царевичевых ближников он, сам говорил.
- Он…
- Боярышня?
Устя дышала. Ровно и размеренно.
- Ты… уффф говори, Настасья. Уффф… Слово даю, уфффф, молчать буду. Уфффф… Дурной то человек…
Настасья только головой покачала.
Чудит боярышня. А и то, коли сестра с каким поганцем свяжется, тут всем достанется.
- Он ей рассказывает, как любит. И она ему тоже. Целуются иногда. А вот до греха плотского у них вроде и не дошло. Она бы и не против, да он останавливает.
- Сволочь. Уфффф…
- Может и так, боярышня. Встречаются они не так, чтобы часто, но раз в пять – десять дней увидятся обязательно.
Устя медленно кивнула. Сердце чуточку успокоилось, черный огонь внутри больше не обжигал.
Ах ты ж мразь такая!
Что ж ты с моей сестрой-то делаешь?! Ненавижу, Жива-Матушка, как же я его НЕНАВИЖУ!!! До крика, до безумия, до черной волны, которая застилает разум, стоит только ту последнюю ночь вспомнить – и вой к небу рвется, ровно волчий.
Не спущуууууу!
Не прощууууу!
И за сестру – тоже спрошу!
- Как Михайла на подворье к нам попадает – знаешь?
- Нет, боярышня.
- Настя… вот что. Три рубля хочешь? На обзаведение?
- Хочу, боярышня.
- Узнай, как он на подворье попадает. Попроси Егора своего поглядеть за Аксиньей, и сама постарайся. А за мной не пропадет.
- Я вам и так отслужу, боярышня. Вы нам с Егором жизнь спасли.
Устя коснулась руки холопки.
- За то, что я сделала, Настасья, ты со мной полностью расплатилась. Я тебе должна.
- Поговорю я с Егором. Они уж дней шесть не виделись, со дня на день должны.
- Хотела бы я их застать. Раньше, чем батюшка…
Настасья задумалась.
- Не знаю, боярышня. Я с Егором поговорю, а дальше – только молиться и останется.
Устя кивнула. Можно и помолиться. Но Михайла…
Аксинья…
Да что ж она, дурочка, не думает ни о чем?! Он же… она же…
Матушка-Жива, да что ж это делается-то?!
***
- Боренька, нельзя нам сегодня. Разве что рядом полежим…
- Маринушка моя. Мне с тобой всегда радостно, русалочка моя.
Царица Марина опустилась на кровать.
- Хоть побыть рядышком.
Борис тоже вытянулся на кровати, притянул супругу к себе.
- Ребеночка от тебя хочу, Маринушка. А лучше двоих или троих.
- Я ведь говорила, Боренька, не лгала тебе изначально. Я у матушки одна получилась. В роду нашем бабы поздно созревают, поздно рожают, но и старятся тоже поздно. Рожу я тебе еще… подожди чуточку.
- Буду ждать, сколько скажешь. Только сына мне подари. Или дочку, с такими же глазищами, как у тебя.
- Подарю, Боренька. Бог даст, и двоих подарю, и троих. Может, и мне на богомолье съездить? Ты поедешь в один монастырь, ну и я тут, рядышком?
- Расставаться с тобой не хочу. Даже на день, даже на час. Уж сколько лет вместе, а я без тебя сам не свой делаюсь.
Царица приподнялась на постели скользнула губами по губам…
- Я на пару дней, Боренька. Помолюсь, да и вернусь. Пожалуйста!
- Ну коли просишь…
- Отпустишь?
- Ждать буду.
- Любый мой….
Губы скользили по мужскому телу.
- Нельзя ведь. Грех это…
- Отмолю.
И губы скользнули еще ниже, вызывая довольный мужской вздох.
Ладно уж… семь грехов – один храм. И то… отмолим!
***
- Велигнев, я не просто так к тебе пришла. Разговор у меня есть.
- Слушаю, Агафья. Или тебя иным именем назвать?
- Называй Агафьей. Привыкла я, среди людей живу. Это ты в чащу ушел…
- Разве ж от тебя уйдешь? Ты и под землей разыщешь, коли надобно.
- А не было б надобности, я б сюда и не полезла. Ты меня послушай, Велигнев. Я не просто так пришла, я с другими поговорила. Пятьдесят лет назад в Россе было сто двадцать две священные рощи. Тридцать лет тому – восемьдесят шесть. Сейчас – сорок две. Не страшно тебе? Богиня ответ дала. За эти годы к ней пятьсот двенадцать душ ушло. Не простых, а НАШИХ. А всего-то нас хорошо, если тысяча наберется. И эти пятьсот смертей – они не от возраста, не от болезни. Это те, кого огнем и мечом извели, ядом и коварством.
- Агафья… всерьез ли ты?
- Смеяться будешь, я тоже не замечала. Как в тумане жила. Внучка у меня в силу вошла, я ее обучать начала, а она спрашивать. А как ответы я нашла, так и сама задумалась. Что происходит, Велигнев? Тебе многое ведомо, кто это может быть?
Обманчиво скромная пара.
Старушка в простом тулупчике и платке – и старик в одной телогрейке поверх холщовой рубахи, в портах полотняных, в лаптях. Даже без шапки, седые волосы в разные стороны торчат. Никакой в нем благостности, никакого величия.
Пока в глаза не поглядишь – и не поймешь, с кем столкнулся.
А как посмотришь…
Глаза у Велигнева голубые.
Ясные-ясные. Словно безоблачное летнее небо. Чистые и спокойные.
Только вот Агафья точно знала, не просто так его Велигневом прозвали. Вот и сейчас… голубые глаза начинали медленно темнеть. От зрачка – и все дальше, дальше, словно тучи на небо сходились.
- Не знаю я. Не думал. А ведь права твоя внучка. И еще кое-что случилось недавно, ровно мир дрогнул…
- Когда, Гневушка?
Велигнев время назвал, подумала Агафья.
- А мне в то же время Жива-Матушка приснилась, повелела к Устинье ехать.
- Неспроста это.
- Но… не моя ж внучка тут виной? Я ее силу видела, не злая она…
- Понятное дело. Но как-то причастна она к происходящему, не поговори ты с ней, и ко мне бы не пришла, верно?
- Верно, Гневушка.
- Может, и еще что хорошего от нее будет. Сейчас мы хоть задумались, что враг у нас есть, искать его надобно…
- Будешь искать, Гневушка?
- Время мне на то потребуется. Буду спрашивать, буду ответа ждать. Сама знаешь, в сказке все просто. Крикни – и сбегутся птицы-звери, и ответят на все вопросы. В жизни так не получится, чудес не будет.
- Мне и не чудеса нужны, а ответы.
- Ответов подождать придется.
- Подожду я, сколько надобно.
- Ну коли так… через месяц вернешься. Что узнаю – расскажу.
- Вернусь.
Велигнев и не сомневался. Еще как вернется.
А и правда – почему никто не видел? Не замечал?
Как глаза всем отвели. И бежит, бежит по спине холодок. Неуж кто-то старую веру изводит? Свою насадить хочет?
С тем волхв в святилище и отправился. У него своя дорога, у Агафьи своя. Не друзья они, да сейчас всем крепко стоять надобно, плечом к плечу. То-то ему ночью стена огня снилась, накатывает, лес поглощает, корчатся в огне белые стволы берез, темнеет кора…
Невольно руки в кулаки сжались.
Не допущу!
Сам костьми лягу, но веру отцов и прадедов отстою!
И где-то в вышине звонко и яростно прокричал сокол.
***
- Просыпайся, боярышня.
Устя из сна вынырнула не сразу. Глаза открыла…
- Настасья?
- Ты про сестру спрашивала. Там они, на сеновале.
Большего Усте и не понадобилось. Сарафан натянула, в платок завернулась – и за Настасьей. Уже на полдороге опамятовала.
- Настя, ты можешь меня к щели проводить? Где ты сама подслушивала? Посмотреть хочу, кто и как. Шум поднять легко, отмыться трудно…
Настасья кивнула.
И то… ежели сейчас пойдет боярышня на сеновал, кто знает, чем дело кончится? Ночь-полночь, да ведь не все спят! Первый шум, и сбегутся люди, а что потом-то? Ой, не порадуется боярин Заболоцкий скандалу. Девок своих, может, и простит, а Настасью точно засекут насмерть.
Так что сеновал они обошли – и с другой стороны, туда, где в задней стене сарая было окошко. Небольшое, сено ж проветривать надо!
И невысоко оно. Ежели бревнышко подставить, как раз к окошку ухом достанешь.
Устя и прислушалась.
- …тоскую я.
- Ксюшенька, сокровище мое, нельзя нам покамест. Вот во дворец с сестрой отправитесь, там чаще видеться будем.
Устя чуть с бревнышка не упала. Спасибо Настасье – поддержала, не дала шею свернуть.
Михайла.
Ах ты ж погань подколодная! Змей ядовитый! Нашел куда заползти, пролез-таки! И Ксюхе наивной голову морочишь! А она и тает, растекается! Вот, жалуется, что тяжко ей… что?!
Ах ты, поганка! Это я-то тебя обижаю и утесняю?!
Ну, подожди ты у меня! Косу выдеру!
Устинья аж кулаки сжала. Сейчас бы сарай крУгом обойти, да и в дверь. А там…
Михайлу – вилами, Ксюху за косу выдрать, коли не понимает, дурища, чем играет! И ведь лепечет… неуж сама не слышит? Играют с ней! Просто играют! Как с котенком месячным!
У нее-то голосок влюбленный, а Михайле скучно. Едва не позевывает.
Нельзя шум поднимать. Нельзя.
Оставалось стоять и слушать. И Ксюхины жалобы на злобную-вредную Устинью. И Ксюхины рассказы про их семью… да что ж ты делаешь-то дуреха?! Ты ж чужому человеку такое рассказываешь, что и близким лучше не знать! К чему ему дела отцовские? К чему ему боярин Раенский?
Так бы и треснула чем потяжелее!
А Михайла выспрашивает, интересуется… ведь не просто так!
Нет.
Нельзя ей дольше тут находиться. Не выдержит она, сейчас к двери ринется, да в глаза негодяю вцепится. И не оторвут.
Развернулась Устя, да и к себе, обратно.
Настасье три рубля отдала, поблагодарила, на лавку легла… у самой сна ни в одном глазу.
Михайла.
И Ксения.
Неуж и тогда он сестренке голову морочил? А ведь мог! Еще как мог!
И заморочить, и влюбить в себя, и…
И всю жизнь, как он сам сказал, он одну Устинью любил.
Не оттуда ли ненависть Ксюхина? Когда б Устинья такое узнала, она б тоже не простила. Никогда не простила. Чтобы мужчина тебе голову морочил, а сам другую любил? Такое не простишь, не забудешь.
Но Устя-то в чем виновата?
А в том, что на свете есть, так-то.
Вспомни, Устя, монастырь. И девчонку-трудницу, которую мать во всем винила. Когда б не дочь первой родилась, а сын, муж бы и не выпил на радостях, не оскользнулся бы в сугробе, не ударился б головой и не замерз. Не пришлось бы горе мыкать…
Чем тут дочь виновата?
Тем, что дочерью родилась, не сыном. Такую жизнь несчастной девчонке устроили, что та лишь в монастыре и успокаивалась.
И Ксюха так же… хоть и невиновна Устя, а достанется ей и за себя, и за Михайлу. А делать-то что?
С Аксиньей поговорить? Объяснить, что не нужна она Михайле? А как? Что сказать, чтобы сестрица поверила? Кроме крика и лая пустого ничего и не получится. Не поверит она, потому что верить не захочет.
С Михайлой поговорить?
Даже если время выбрать, если получится с ним увидеться, кто сказал, что прислушается он? Ему ж в этой жизни только деньги и власть нужны, он к ним лезет, и хватка у него мертвая. И не нужна ему Ксюха будет, а не отпустит. Разве что Устя еще в его паутине запутается.
И…
Не сможет Устя пока с ним поговорить. Не выдержит.
Закричит, в морду вцепится…
Ни к чему.
А делать-то что? Или ничего не делать? Пусть идет, как получится? Что Михайла сейчас сестре сделает? Да ничего, разве голову заморочит!
Что Устинья ему может сделать, сказать?
Опять ничего.
Остается только ждать. А чего дождется – Бог весть. Может, бабушка приедет, хоть что прояснится? Скорее бы…
***
Боярина Ижорского Михайла в лицо давно узнал.
А вот что боярин на него внимание обратил… стоит посреди коридора, в три дня на коне не объедешь. Грузный, неповоротливый…
- Ты, что ли, Ижорский будешь?
- Я, Роман Феоктистович.
- И меня знаешь? Откуда?
- Я тебе, боярин, в родню не набиваюсь. Своя есть. А только любопытно было, вот и посмотрел.
Боярин нахмурился. Что рядом с царевичем какой-то Ижорский находится, он знал. Да сколько их? Пятый сын, седьмого сына… там поди, разберись, кто кому и кем приходится. Общая кровь есть, может, капля. А может, и того уж нет.
- Посмотрел, значит. Ладно. Хоть и дальнее родство между нами, а все ж ты Ижорский. Случится что – заходи. Может, и помогу.
Михайла поклонился, поблагодарил, как положено, и получил одобрительный взгляд от боярина.
Мол, старайся. А там и за Ижорских словечко замолвишь. Или мы за тебя, кто ж знает?
Боярин ушел, а Михайла стоял, дух переводил и радовался.
Бедных родственников никто знать не захочет. А коли уж Михайлу признали… значит, дела у него пока хорошо идут! Теперь удержаться бы, да дальше продвинуться…
А вдруг получится?
У Михайлы была цель, и он шел к ней. Устя… его ангел с серыми глазами… ты подожди немножко, я всего добьюсь!
***
Дни бежали, словно быстрая река.
С Аксиньей Устя так и не решилась поговорить. По хозяйству распоряжалась, матери помогала, платья шила…
В храм ходила обязательно.
Вот и сейчас…
Служба шла своим чередом. Да только к Устинье потихоньку подошла женщина. Вроде как обычная тетка, в темном простом сарафане, в темном платке замотана. Кто она? Любой из верующих поглядит, да и плечами пожмет. Ничего особенного. Такие женщины встречаются при каждом храме.
Чем они занимаются? Да пожалуй, что и всем. Чистоту наводят, облачение в порядок приводят, свечи лепят, просфоры пекут… работницы? Трудницы?
Иногда живут при храме, иногда с утра приходят, а потом к себе домой уходят. Всяко бывает. Устя и таких навидалась. Иногда они послушание принимают, иногда просто помогают, а когда и свою выгоду ищут.
Подошла, посмотрела из-под черного платка.
- Ты ли боярышня Устинья, дочь боярина Алексея?
- Я.
- Пойдем со мной. Видеть тебя хотят.
Устя глазами на мать показала. Мол, я не сама по себе, с матерью и разговаривайте.
Женщина усмехнулась краем губ, подошла к боярыне и тихо что-то шепнула. Боярыня аж дернулась. Оглянуться хотела, да женщина головой качнула.
Потом опять к Усте подошла.
- Куда идти?
- Вверх. На хоры.
Устя кивнула, да и за женщиной пошла. Кто другой бы удивился, а она даже бровью не повела. Потому как знала она эту женщину.
Хорошо знала.
Боярыня Раенская это.
Варвара Симеоновна. Жена Платона Раенского. И царицына постоянная наперсница. Только вот у Усти на нее зла не было.
