На свекровь было.
А Варвара… как-то так получилось, что впрямую она с Устиньей не сталкивалась, зла они друг другу не делали. А когда единственный раз Устя с той поговорила, оказалось, что и у Варвары положение не лучше. Муж приказал – она и делает. А самой страшно до ужаса.
Возле трона всегда смерть.
То и оправдалось. Не дожила Варвара до заточения Устиньи в монастырь, раньше жизнью поплатилась. Убийцу так и не сыскали.
А может, и не искали. Тогда и Платона зарезали.
Забрались на подворье грабители, да в боярские покои влезли. Боярина пытали, мучили, боярыню сразу прирезали.
Царица уж померла к тому времени. А Фёдор себя тогда странно повел. Разве что плечами пожал, мол, случается. А следствие и само заглохло.
Почему так получилось?
Устя за боярыней шла, а сама и думала. Мог Фёдор что-то знать? Или может, по его приказу к Раенским пришли? Но что такого было у Платона? Или что он знал такого? В палатах ничего не скроешь, слух ходил, пытали боярина страшно, глаза выкололи, уши отрезали, боярыню хоть сразу убили, а вот Платона Раенского не пощадили тати. Остался б жив – о смерти бы, как о милости просил.
Может, Варвару расспросить? Ежели получится?
При царице она просто на посылках, мало ли, что понадобится боярину передать, или какое поручение выполнить. Своей воли у Варвары и нет, она за блага для детей своих, считай, расплачивается. Но ведь что-то она знать должна!
А захочет ли рассказать?
Видно будет!
А пока…
Устя и не удивилась, и не задохнулась, когда к ней оборотилась та, кого она бы век не видела.
Царица Любава Никодимовна. Ее бывшая – будущая свекровь.
В молодости царица была красива, и сейчас, постарев, той красоты не утратила. А пуще красоты в ней характер чувствуется. Жесткий, неуступчивый. Глаза большие, ясные, смотрят холодно.
- Ты ли Устинья Заболоцкая.
- Я, государыня.
- Знаешь меня?
- Кто ж тебя в Ладоге не знает, государыня? Ты всем ведома.
Говорила Устя ровно. А внутри все жгутами скручивалось.
Ты!!!
Ты, гадина!!!
Ты ЕГО убила, ты меня убила, ты сына своего на трон посадить хотела, все ты…
Получила ты власть?! А не получилось поцарствовать всласть! И десяти лет не прошло со свадьбы нашей, как ушла ты в могилу, и жалко мне тебя не было. Федька, помнится, тогда слезами уливался. Рыдал-горевал, чуть не месяц горе вином зеленым заливал. А я радовалась.
Злорадствовала, ходила мрачная, а когда одна оставалась, вспоминала, что нет тебя – и торжествовала! Хоть так!
Хоть это!
Царица же мыслей услышать не могла. Просто смотрела.
Вот, стоит перед ней девица. Спокойная, явно о чем-то своем думает, на роспись потолочную смотрит. И не боится ничуточки.
- Что ведома, хорошо. А не догадываешься ли, боярышня, к чему я тебя сюда позвала?
- Мне боярин Раенский уже все объяснил, государыня.
- А сама ты что скажешь? Хочешь за моего сына замуж?
Устя кривить душой не стала.
- Не хочу, государыня.
Удивить царицу ей удалось, Любава аж рот разинула.
- Нет?! Царевич он! Не конюх какой!
- Понимаю, государыня.
- Хммм. Не хочешь ты за него замуж. А пойдешь, коли прикажут?
- У девки выбора нет, кого отец укажет, за того и пойду, - отозвалась Устинья так же ровно.
Любава задумчиво кивнула.
- Не люб тебе мой сын.
- Не люб, государыня.
- Почему?
Как на такое ответить? Потому что дрянь он, хоть и царевич? И Россу кровью зальет, и меня казнит, и знаю я, чем то супружество закончится?
Так-то и не ответишь. Пришлось снова солгать – не солгав.
- Государыня, я твоего сына пару раз в жизни и видела. Один раз говорила. Когда тут полюбить?
Объяснение Любаву успокоило. Так-то понятно, просто рассудительная девушка попалась, не мечтает понапрасну. А все-таки…
- Ты ведь на отбор приглашена будешь. Коли Федя тебя выберет, что скажешь? Чем ответишь?
- Мне ведь никто не позволит отказаться, государыня. К чему меня спрашивать, когда за меня все отец решит?
- Умна ты, Устинья. А все же, коли замуж за Феденьку выйдешь, не хотелось бы мне меж нами разлада.
Устя только плечами пожала.
- Какой меж нами разлад может быть, государыня? Кто ты, а кто я? Думать о таком – и то смешно.
- Говорят, ночная кукушка дневную перекукует.
- Говорят, государыня. Только как я тебе ответить могу? Клятвы давать? Что я сказать должна, чтобы ты мне поверила?
- И то верно. Ничего ты не скажешь.
- А что скажу, в то уже ты не поверишь, государыня. Важнее тебя у царевича никого нет. На ком бы он ни женился, а к тебе прислушиваться будет. Ежели кто между вами раздор творить посмеет, ты не стерпишь. Я же с тобой воевать не стану, потому как это понимаю.
- Понимаешь ты много. Не слишком ли многое?
- Я, государыня, лучше промолчу лишний раз. И сейчас бы смолчала, да выхода нет.
Любава Никодимовна в задумчивости зарукавье повертела, на игру камней драгоценных полюбовалась.
- Хотела я на свои вопросы ответ получить. А получила только больше вопросов.
Устинья вновь промолчала. Ее ж не спрашивали, а чего там и кто хотел – не ее печаль.
- Значит, воевать со мной не будешь. И Федю от меня не оторвешь. Что ж. Хорошо. Услышала я тебя. Иди, Устинья Алексеевна.
Устя поклонилась, да и пошла. А чего ей стоять? Скоро уж и служба закончится…
Показалось ей – или что-то металлическое за спиной зазвенело, по полу покатилось?
Показалось…
Не успела Устинья уйти, как к царице Варвара сунулась.
- Водички, матушка царица?
Воду царица выпила в три глотка. А кубок что есть сил о пол шваркнула. Зазвенел, покатился, даже сплющился чуточку.
- Стерва!!!
- Государыня?
- Ох и девку себе Фёдор отыскал! НапАсть на мою голову! Вот что, Варька, позови Платошу вечером. Думать с ним будем. Поняла?
- Да, государыня.
- А как поняла – пошла отсюда!
Варвара из комнаты вылетела опрометью. А царица руки стиснула.
Хорошо это или плохо – умная жена у Фёдора? Кто ж знает…
Фёдору, может, и хорошо будет. А ей – точно плохо.
Надо, надо с этим что-то делать. Вот и поговорит она о том с Платошей.
Всю дорогу до дома боярыня молчала. Уже потом Устинью к себе позвала. Не хотела, чтобы Аксинья и Дарёна слышали. Ни к чему им такое…
- Устя, что от тебя государыня хотела?
- Того же, матушка, что и боярин Раенский от батюшки. Приглядеться, примериться.
- Ох, Устенька.
И такой потерянный вид был у боярыни.
- Маменька, ты ведь не хочешь, чтобы я во дворец шла? Замуж за царевича выходила. Верно?
Боярыня только вздохнула.
- Не хочу, Устенька. Не при батюшке твоем будь сказано, не хочу.
- Почему, маменька?
- Не первый это отбор на моей памяти. Помню я, как невесту для царевича Бориса выбирали.
- Маменька, так давно уж было…
- Давно, да не забылось. Я тогда уж и замужем была, и непраздна, а вот сестра моя младшая на отбор пошла. Правда, не ее выбрали, ее подругу.
Боярыня замолчала. Смотрела в стену, а видела там не роспись с цветами и птицами, а что-то горькое, тоскливое…
- Маменька? – осторожно подтолкнула Устя.
- Яд царевичевой избраннице подсыпали. Чудо спасло… сестра моя младшая там оказалась. Да яд ненароком и отведала. Спасти не успели, - глухо вымолвила боярыня. – Дружили они, вот и угостились девушки фруктами заморскими, диковинными. Сестричка первая съела, да и упала…
- Матушка, - Устя плюнула на все, да и обняла боярыню покрепче, прижимаясь к матери, прогоняя своим теплом стылый призрак былой горести. Разгоняя тоску, отводя боль. – Не бойся за меня. Не хочу я невестой царевичевой быть, все сделаю, чтобы не случиться тому.
- Страшно мне за тебя, Устенька. Очень страшно.
- И мне тоже страшно, маменька. Не хотела я этого, Бог видит. Но коли случилось, так до конца пойду.
- К власти?
- К счастью. Не нужна мне власть, мне любимый человек надобен.
- Это не царевич Фёдор?
- Нет, маменька.
Боярыня кое-как дух перевела, и Устя еще раз обняла ее.
- Маменька, я справлюсь.
В этот раз я справлюсь.
- Платоша, Федя плохой выбор сделал.
- Очень плохой? Мне боярышня понравилась.
- Мне она тоже понравилась. Но не как жена для моего сына. Слишком она умная. Слишком…
- Так оно б и неплохо?
Платону Раенскому любовь разум не застила, он цену Фёдору примерно представлял.
- Плохо. Она себе на уме, как Феденька на ней женится, мы с ней наплачемся…
Платон так не думал, но понимал, что с Любавой лучше не спорить. Баба же! Как упрется, так и не своротишь!
- Хорошо, сестрица. Чего ты хочешь?
- Клин клином вышибают, Платоша. Слушай, что сделать надобно…
Лебединое, дорогущее перо, медленно скользит по бумаге. Вычерчивает ровные, одна к одной буковки.
… девицу, что царевичу Федору понравилась, зовут Устинья Заболоцкая, дочь же она боярина Алексея Заболоцкого. Мне она тако же всем показалась.
Глядишь, на Красную Горку молодых и оженят.
На отбор и кого другого пригласят, но это для вида так, выбор-от уже сделан и царевичем и царицей…
Боярин дописал письмо, еще раз пробежал глазами.
Пожалуй что.
Ни помарочки, ни кляксы, ни ошибок. Можно запечатать, да и отправить.
Уже не первое письмо отправляет боярин в Орден Чистоты Веры. И платят они щедро. Не деньгами платят, нет! Платят они тем, что ценнее денег!
Помощью и знанием.
Легко ли из безродной Захарьиной – царицей стать?
Тут усилий и не понадобилось, старый государь глуп да слаб был, и до сладенького лаком. А вот удержаться…
Знать, где сказать, где промолчать, где соломки подстелить, а то и убрать кого особо умного… и такое было. Помог он сестре тогда…
Рука руку моет, так сказать.
Он – магистру, магистр – Даниле. Он Родалю услугу окажет, магистр ему чем сможет поможет.
Предательство?
Да помилуйте! Выгодная сделка это! Вот! Очень выгодная.
Два умных человека-то завсегда меж собой договорятся. А государство? А такими категориями боярин Данила Никодимович и не мыслил никогда, чего ему о государстве думать? Чай, не царь он. А и царем был бы… Росса большая, не он, так другой кто магистру новости поведает, а Данила локотки с досады обкусает.
И боярин решительно принялся плавить сургуч в маленькой чашечке.
Сегодня же письмо в путь отправится.
Фёдор был чуточку навеселе, возвращаясь в свои покои.
Его дядюшка к себе пригласил. Данила хотел ему нового жеребца показать, да прокатиться предложил.
На это Фёдор с радостью согласился.
Жеребец тоже оказался хорош. Молодой, горячий, резвый, едва обломали черта вороного. Два раза чуть не сбросил, зараза!
Потом посидели немного, выпили молодого вина, правда, по дороге часть хмеля выветрилась. Но возвращался Фёдор в хорошем настроении.
А вот в покоях…
Дверь в опочивальню открыть не успел, она сама приоткрылась.
- Любый мой!
И фигура девичья оттуда.
Рубашка белая, коса длинная, рыжеватая, лицо в полумраке точнее не видать…
- Устя?
- Иди ко мне….
И голос, тихий, нежный, зовущий…
Может, не будь Фёдор под хмельком, и сообразил бы он, что дело неладное. Но вино рванулось, ударило в голову, потом совсем в другое место – и Фёдор сам не понял, как подхватил на руки гибкое девичье тело.
Тонкие руки обвили шею, русалочий смех защекотал ухо…
- Горячий какой, нетерпеливый…
Шепотом, чтобы несхожесть в голосах не бросалась в глаза.
А до ложа всего два шага.
Упасть, придавить собой женщину, рвануть белое полотно, с тихим треском расходящееся в стороны – и сорваться вдвоем в сладкое безумие.
Сорваться, не помня ни себя, ни окружающего мира…
Сорваться…
И в самый сладкий момент освобождения взгляд падает на лицо женщины, которая извивается под Фёдором.
Это – НЕ Устинья!
Не ее глаза, не ее губы, лицо… да, похожа, но это НЕ ОНА! Не ее запах, не ее голос… и руки в ярости стискивают тонкую шею.
Мерзавка!
Обманщица!!!
Женщина бьется и выгибается под ним, но сбросить озверевшего от чужой крови и боли молодого мужчину невозможно. И пальцы сжимаются все крепче и крепче… пока не стихает последнее биение жизни.
А Фёдор падает рядом.
Он ничего не осознает. Он впадает в забытье, напоминающее глубокий сон. Ему хорошо…
И тело женщины рядом с ним, Фёдора совсем не волнует.
- Что там?
За происходящим в спальне наблюдали две пары глаз.
Боярин Раенский подглядывал и отчитывался царице Любаве. А то кому ж? Ее затея была с девкой.
Найти подходящую, с Устиньей лицом и фигурой схожую, да и подложить Феденьке. Пусть натешится сыночек любимый, а там и блажь у него пройдет.
Нашли.
Боярин Раенский нашел. И люди его доверенные.
Нашли да и выкупили холопку, лицом и телом с Устиньей схожую, привезли в палаты, отмыли, в царевичевы покои привели и сказали, что от нее требуется.
Та и рада была стараться.
Рада, пока жизни не лишилась.
А боярин от увиденного так ошалел, что и слова вначале вымолвить не мог. Так и стоял согнувшись, нелепо зад отклянчив.
- Платоша!
Пока царица его не пихнула, что есть сил, и не опамятовал.
- Любава…. Ой, беда!
- Что случилось? – царица с неженской силой отпихнула боярина и сама приникла к потайному глазку. – Ой… мамочки! Что это?
- Что видишь, - с неожиданной злобой отозвался боярин. – Сынок твой девку убил, да и сам рядышком лежит, отдыхает.
Материнская любовь на такие мелочи, как умершая холопка, внимания не обратила.
- Феденька жив?!
- Он-то жив. А девка – нет.
Царица на секунду задумалась.
- Пойдем-ка, Платоша, сыночка моего навестим.
- Любава?
- А почему нет? Могу я с сыночком поговорить? С любимым и единственным?
Платон последовал за царицей, думая, что дело-то получается плохое. Вонючее дело.
Холопку удавили?
Это ерунда, кому там до холопок дело есть? Хоть бы и десяток девиц удавил Федька, не страшно. Но вот то, что холопка на боярышню похожа…
А когда б женился он, да супругу так и удавил? Что тогда?
Борис, чистоплюй проклятый, такого не поймет. Он Фёдора мигом в монастырь отправит. А когда и не отправит, наследником Федьке больше не бывать. Никогда.
А ведь ради этого все и затевается. Чтобы в перспективе, возможно… только возможно! – получить ВЛАСТЬ! Настоящую! Вкусную! Много!
И пожалуйста!
Борис и правда может Федьку в монастырь сплавить.
Даже если и нет…
Боярин отлично понимал, что это неправильно. Вкусы у всех разные, пристрастия разные, но душить девок… это как-то нехорошо. Это не поймут.
Кажется, Фёдор…
Боярин не мог не то, что выговорить это слово. Он даже старался его и не думать. Но напрашивалось само.
Душевнобольной.
Любава в опочивальню к Феденьке влетела вихрем.
Тряхнула чадушко.
- Федя! Очнись!
Бесполезно.
Спит.
Любава сыночка еще потрясла, но потом смирилась и рукой махнула.
- Платоша, это убрать надобно.
- Что?! – даже не сразу понял боярин.
Тонкая рука царицы, щедро украшенная кольцами, показала на девичье тело.
- Вот это.
- Да в уме ли ты, сестрица?
- Платоша, нельзя, чтобы это здесь нашли. Федю никто ни в чем заподозрить не должен.
С этим Платон был согласен. Но…
- Любавушка, а как я это сделать должен?
С минуту царица подумала. А потом…
- Платоша, придется пока ее в потайной ход затащить. А потом я Данилу попрошу. Следующей ночью вы ее по подземному ходу пронесете и в Ладогу скинете. Есть место, где ходы к реке выводят, мне супруг показал.
- Любава…
Платон только вздохнул. А выбора-то и не было.
А Варвара… как-то так получилось, что впрямую она с Устиньей не сталкивалась, зла они друг другу не делали. А когда единственный раз Устя с той поговорила, оказалось, что и у Варвары положение не лучше. Муж приказал – она и делает. А самой страшно до ужаса.
Возле трона всегда смерть.
То и оправдалось. Не дожила Варвара до заточения Устиньи в монастырь, раньше жизнью поплатилась. Убийцу так и не сыскали.
А может, и не искали. Тогда и Платона зарезали.
Забрались на подворье грабители, да в боярские покои влезли. Боярина пытали, мучили, боярыню сразу прирезали.
Царица уж померла к тому времени. А Фёдор себя тогда странно повел. Разве что плечами пожал, мол, случается. А следствие и само заглохло.
Почему так получилось?
Устя за боярыней шла, а сама и думала. Мог Фёдор что-то знать? Или может, по его приказу к Раенским пришли? Но что такого было у Платона? Или что он знал такого? В палатах ничего не скроешь, слух ходил, пытали боярина страшно, глаза выкололи, уши отрезали, боярыню хоть сразу убили, а вот Платона Раенского не пощадили тати. Остался б жив – о смерти бы, как о милости просил.
Может, Варвару расспросить? Ежели получится?
При царице она просто на посылках, мало ли, что понадобится боярину передать, или какое поручение выполнить. Своей воли у Варвары и нет, она за блага для детей своих, считай, расплачивается. Но ведь что-то она знать должна!
А захочет ли рассказать?
Видно будет!
А пока…
Устя и не удивилась, и не задохнулась, когда к ней оборотилась та, кого она бы век не видела.
Царица Любава Никодимовна. Ее бывшая – будущая свекровь.
***
В молодости царица была красива, и сейчас, постарев, той красоты не утратила. А пуще красоты в ней характер чувствуется. Жесткий, неуступчивый. Глаза большие, ясные, смотрят холодно.
- Ты ли Устинья Заболоцкая.
- Я, государыня.
- Знаешь меня?
- Кто ж тебя в Ладоге не знает, государыня? Ты всем ведома.
Говорила Устя ровно. А внутри все жгутами скручивалось.
Ты!!!
Ты, гадина!!!
Ты ЕГО убила, ты меня убила, ты сына своего на трон посадить хотела, все ты…
Получила ты власть?! А не получилось поцарствовать всласть! И десяти лет не прошло со свадьбы нашей, как ушла ты в могилу, и жалко мне тебя не было. Федька, помнится, тогда слезами уливался. Рыдал-горевал, чуть не месяц горе вином зеленым заливал. А я радовалась.
Злорадствовала, ходила мрачная, а когда одна оставалась, вспоминала, что нет тебя – и торжествовала! Хоть так!
Хоть это!
Царица же мыслей услышать не могла. Просто смотрела.
Вот, стоит перед ней девица. Спокойная, явно о чем-то своем думает, на роспись потолочную смотрит. И не боится ничуточки.
- Что ведома, хорошо. А не догадываешься ли, боярышня, к чему я тебя сюда позвала?
- Мне боярин Раенский уже все объяснил, государыня.
- А сама ты что скажешь? Хочешь за моего сына замуж?
Устя кривить душой не стала.
- Не хочу, государыня.
Удивить царицу ей удалось, Любава аж рот разинула.
- Нет?! Царевич он! Не конюх какой!
- Понимаю, государыня.
- Хммм. Не хочешь ты за него замуж. А пойдешь, коли прикажут?
- У девки выбора нет, кого отец укажет, за того и пойду, - отозвалась Устинья так же ровно.
Любава задумчиво кивнула.
- Не люб тебе мой сын.
- Не люб, государыня.
- Почему?
Как на такое ответить? Потому что дрянь он, хоть и царевич? И Россу кровью зальет, и меня казнит, и знаю я, чем то супружество закончится?
Так-то и не ответишь. Пришлось снова солгать – не солгав.
- Государыня, я твоего сына пару раз в жизни и видела. Один раз говорила. Когда тут полюбить?
Объяснение Любаву успокоило. Так-то понятно, просто рассудительная девушка попалась, не мечтает понапрасну. А все-таки…
- Ты ведь на отбор приглашена будешь. Коли Федя тебя выберет, что скажешь? Чем ответишь?
- Мне ведь никто не позволит отказаться, государыня. К чему меня спрашивать, когда за меня все отец решит?
- Умна ты, Устинья. А все же, коли замуж за Феденьку выйдешь, не хотелось бы мне меж нами разлада.
Устя только плечами пожала.
- Какой меж нами разлад может быть, государыня? Кто ты, а кто я? Думать о таком – и то смешно.
- Говорят, ночная кукушка дневную перекукует.
- Говорят, государыня. Только как я тебе ответить могу? Клятвы давать? Что я сказать должна, чтобы ты мне поверила?
- И то верно. Ничего ты не скажешь.
- А что скажу, в то уже ты не поверишь, государыня. Важнее тебя у царевича никого нет. На ком бы он ни женился, а к тебе прислушиваться будет. Ежели кто между вами раздор творить посмеет, ты не стерпишь. Я же с тобой воевать не стану, потому как это понимаю.
- Понимаешь ты много. Не слишком ли многое?
- Я, государыня, лучше промолчу лишний раз. И сейчас бы смолчала, да выхода нет.
Любава Никодимовна в задумчивости зарукавье повертела, на игру камней драгоценных полюбовалась.
- Хотела я на свои вопросы ответ получить. А получила только больше вопросов.
Устинья вновь промолчала. Ее ж не спрашивали, а чего там и кто хотел – не ее печаль.
- Значит, воевать со мной не будешь. И Федю от меня не оторвешь. Что ж. Хорошо. Услышала я тебя. Иди, Устинья Алексеевна.
Устя поклонилась, да и пошла. А чего ей стоять? Скоро уж и служба закончится…
Показалось ей – или что-то металлическое за спиной зазвенело, по полу покатилось?
Показалось…
***
Не успела Устинья уйти, как к царице Варвара сунулась.
- Водички, матушка царица?
Воду царица выпила в три глотка. А кубок что есть сил о пол шваркнула. Зазвенел, покатился, даже сплющился чуточку.
- Стерва!!!
- Государыня?
- Ох и девку себе Фёдор отыскал! НапАсть на мою голову! Вот что, Варька, позови Платошу вечером. Думать с ним будем. Поняла?
- Да, государыня.
- А как поняла – пошла отсюда!
Варвара из комнаты вылетела опрометью. А царица руки стиснула.
Хорошо это или плохо – умная жена у Фёдора? Кто ж знает…
Фёдору, может, и хорошо будет. А ей – точно плохо.
Надо, надо с этим что-то делать. Вот и поговорит она о том с Платошей.
***
Всю дорогу до дома боярыня молчала. Уже потом Устинью к себе позвала. Не хотела, чтобы Аксинья и Дарёна слышали. Ни к чему им такое…
- Устя, что от тебя государыня хотела?
- Того же, матушка, что и боярин Раенский от батюшки. Приглядеться, примериться.
- Ох, Устенька.
И такой потерянный вид был у боярыни.
- Маменька, ты ведь не хочешь, чтобы я во дворец шла? Замуж за царевича выходила. Верно?
Боярыня только вздохнула.
- Не хочу, Устенька. Не при батюшке твоем будь сказано, не хочу.
- Почему, маменька?
- Не первый это отбор на моей памяти. Помню я, как невесту для царевича Бориса выбирали.
- Маменька, так давно уж было…
- Давно, да не забылось. Я тогда уж и замужем была, и непраздна, а вот сестра моя младшая на отбор пошла. Правда, не ее выбрали, ее подругу.
Боярыня замолчала. Смотрела в стену, а видела там не роспись с цветами и птицами, а что-то горькое, тоскливое…
- Маменька? – осторожно подтолкнула Устя.
- Яд царевичевой избраннице подсыпали. Чудо спасло… сестра моя младшая там оказалась. Да яд ненароком и отведала. Спасти не успели, - глухо вымолвила боярыня. – Дружили они, вот и угостились девушки фруктами заморскими, диковинными. Сестричка первая съела, да и упала…
- Матушка, - Устя плюнула на все, да и обняла боярыню покрепче, прижимаясь к матери, прогоняя своим теплом стылый призрак былой горести. Разгоняя тоску, отводя боль. – Не бойся за меня. Не хочу я невестой царевичевой быть, все сделаю, чтобы не случиться тому.
- Страшно мне за тебя, Устенька. Очень страшно.
- И мне тоже страшно, маменька. Не хотела я этого, Бог видит. Но коли случилось, так до конца пойду.
- К власти?
- К счастью. Не нужна мне власть, мне любимый человек надобен.
- Это не царевич Фёдор?
- Нет, маменька.
Боярыня кое-как дух перевела, и Устя еще раз обняла ее.
- Маменька, я справлюсь.
В этот раз я справлюсь.
***
- Платоша, Федя плохой выбор сделал.
- Очень плохой? Мне боярышня понравилась.
- Мне она тоже понравилась. Но не как жена для моего сына. Слишком она умная. Слишком…
- Так оно б и неплохо?
Платону Раенскому любовь разум не застила, он цену Фёдору примерно представлял.
- Плохо. Она себе на уме, как Феденька на ней женится, мы с ней наплачемся…
Платон так не думал, но понимал, что с Любавой лучше не спорить. Баба же! Как упрется, так и не своротишь!
- Хорошо, сестрица. Чего ты хочешь?
- Клин клином вышибают, Платоша. Слушай, что сделать надобно…
***
Лебединое, дорогущее перо, медленно скользит по бумаге. Вычерчивает ровные, одна к одной буковки.
… девицу, что царевичу Федору понравилась, зовут Устинья Заболоцкая, дочь же она боярина Алексея Заболоцкого. Мне она тако же всем показалась.
Глядишь, на Красную Горку молодых и оженят.
На отбор и кого другого пригласят, но это для вида так, выбор-от уже сделан и царевичем и царицей…
Боярин дописал письмо, еще раз пробежал глазами.
Пожалуй что.
Ни помарочки, ни кляксы, ни ошибок. Можно запечатать, да и отправить.
Уже не первое письмо отправляет боярин в Орден Чистоты Веры. И платят они щедро. Не деньгами платят, нет! Платят они тем, что ценнее денег!
Помощью и знанием.
Легко ли из безродной Захарьиной – царицей стать?
Тут усилий и не понадобилось, старый государь глуп да слаб был, и до сладенького лаком. А вот удержаться…
Знать, где сказать, где промолчать, где соломки подстелить, а то и убрать кого особо умного… и такое было. Помог он сестре тогда…
Рука руку моет, так сказать.
Он – магистру, магистр – Даниле. Он Родалю услугу окажет, магистр ему чем сможет поможет.
Предательство?
Да помилуйте! Выгодная сделка это! Вот! Очень выгодная.
Два умных человека-то завсегда меж собой договорятся. А государство? А такими категориями боярин Данила Никодимович и не мыслил никогда, чего ему о государстве думать? Чай, не царь он. А и царем был бы… Росса большая, не он, так другой кто магистру новости поведает, а Данила локотки с досады обкусает.
И боярин решительно принялся плавить сургуч в маленькой чашечке.
Сегодня же письмо в путь отправится.
***
Фёдор был чуточку навеселе, возвращаясь в свои покои.
Его дядюшка к себе пригласил. Данила хотел ему нового жеребца показать, да прокатиться предложил.
На это Фёдор с радостью согласился.
Жеребец тоже оказался хорош. Молодой, горячий, резвый, едва обломали черта вороного. Два раза чуть не сбросил, зараза!
Потом посидели немного, выпили молодого вина, правда, по дороге часть хмеля выветрилась. Но возвращался Фёдор в хорошем настроении.
А вот в покоях…
Дверь в опочивальню открыть не успел, она сама приоткрылась.
- Любый мой!
И фигура девичья оттуда.
Рубашка белая, коса длинная, рыжеватая, лицо в полумраке точнее не видать…
- Устя?
- Иди ко мне….
И голос, тихий, нежный, зовущий…
Может, не будь Фёдор под хмельком, и сообразил бы он, что дело неладное. Но вино рванулось, ударило в голову, потом совсем в другое место – и Фёдор сам не понял, как подхватил на руки гибкое девичье тело.
Тонкие руки обвили шею, русалочий смех защекотал ухо…
- Горячий какой, нетерпеливый…
Шепотом, чтобы несхожесть в голосах не бросалась в глаза.
А до ложа всего два шага.
Упасть, придавить собой женщину, рвануть белое полотно, с тихим треском расходящееся в стороны – и сорваться вдвоем в сладкое безумие.
Сорваться, не помня ни себя, ни окружающего мира…
Сорваться…
И в самый сладкий момент освобождения взгляд падает на лицо женщины, которая извивается под Фёдором.
Это – НЕ Устинья!
Не ее глаза, не ее губы, лицо… да, похожа, но это НЕ ОНА! Не ее запах, не ее голос… и руки в ярости стискивают тонкую шею.
Мерзавка!
Обманщица!!!
Женщина бьется и выгибается под ним, но сбросить озверевшего от чужой крови и боли молодого мужчину невозможно. И пальцы сжимаются все крепче и крепче… пока не стихает последнее биение жизни.
А Фёдор падает рядом.
Он ничего не осознает. Он впадает в забытье, напоминающее глубокий сон. Ему хорошо…
И тело женщины рядом с ним, Фёдора совсем не волнует.
***
- Что там?
За происходящим в спальне наблюдали две пары глаз.
Боярин Раенский подглядывал и отчитывался царице Любаве. А то кому ж? Ее затея была с девкой.
Найти подходящую, с Устиньей лицом и фигурой схожую, да и подложить Феденьке. Пусть натешится сыночек любимый, а там и блажь у него пройдет.
Нашли.
Боярин Раенский нашел. И люди его доверенные.
Нашли да и выкупили холопку, лицом и телом с Устиньей схожую, привезли в палаты, отмыли, в царевичевы покои привели и сказали, что от нее требуется.
Та и рада была стараться.
Рада, пока жизни не лишилась.
А боярин от увиденного так ошалел, что и слова вначале вымолвить не мог. Так и стоял согнувшись, нелепо зад отклянчив.
- Платоша!
Пока царица его не пихнула, что есть сил, и не опамятовал.
- Любава…. Ой, беда!
- Что случилось? – царица с неженской силой отпихнула боярина и сама приникла к потайному глазку. – Ой… мамочки! Что это?
- Что видишь, - с неожиданной злобой отозвался боярин. – Сынок твой девку убил, да и сам рядышком лежит, отдыхает.
Материнская любовь на такие мелочи, как умершая холопка, внимания не обратила.
- Феденька жив?!
- Он-то жив. А девка – нет.
Царица на секунду задумалась.
- Пойдем-ка, Платоша, сыночка моего навестим.
- Любава?
- А почему нет? Могу я с сыночком поговорить? С любимым и единственным?
Платон последовал за царицей, думая, что дело-то получается плохое. Вонючее дело.
Холопку удавили?
Это ерунда, кому там до холопок дело есть? Хоть бы и десяток девиц удавил Федька, не страшно. Но вот то, что холопка на боярышню похожа…
А когда б женился он, да супругу так и удавил? Что тогда?
Борис, чистоплюй проклятый, такого не поймет. Он Фёдора мигом в монастырь отправит. А когда и не отправит, наследником Федьке больше не бывать. Никогда.
А ведь ради этого все и затевается. Чтобы в перспективе, возможно… только возможно! – получить ВЛАСТЬ! Настоящую! Вкусную! Много!
И пожалуйста!
Борис и правда может Федьку в монастырь сплавить.
Даже если и нет…
Боярин отлично понимал, что это неправильно. Вкусы у всех разные, пристрастия разные, но душить девок… это как-то нехорошо. Это не поймут.
Кажется, Фёдор…
Боярин не мог не то, что выговорить это слово. Он даже старался его и не думать. Но напрашивалось само.
Душевнобольной.
***
Любава в опочивальню к Феденьке влетела вихрем.
Тряхнула чадушко.
- Федя! Очнись!
Бесполезно.
Спит.
Любава сыночка еще потрясла, но потом смирилась и рукой махнула.
- Платоша, это убрать надобно.
- Что?! – даже не сразу понял боярин.
Тонкая рука царицы, щедро украшенная кольцами, показала на девичье тело.
- Вот это.
- Да в уме ли ты, сестрица?
- Платоша, нельзя, чтобы это здесь нашли. Федю никто ни в чем заподозрить не должен.
С этим Платон был согласен. Но…
- Любавушка, а как я это сделать должен?
С минуту царица подумала. А потом…
- Платоша, придется пока ее в потайной ход затащить. А потом я Данилу попрошу. Следующей ночью вы ее по подземному ходу пронесете и в Ладогу скинете. Есть место, где ходы к реке выводят, мне супруг показал.
- Любава…
Платон только вздохнул. А выбора-то и не было.
