Или он сейчас труп уберет, или его найдет кто-то ненадобный. И…
Ничего хорошего точно не будет. Так что…
Боярин нагнулся над кроватью, подхватил девичье тело, выронил…
Тяжелое.
Мертвое тело завсегда тяжелее кажется.
Перехватил за руки, потянул за собой. Голова провисла, рыжая коса стелилась по полу…боярину жутко было. А надобно…
Кое-как затащил он жуткую ношу свою в потайной ход, пристроил у стены, вышел обратно. И почудилось ему, что несчастная мертвая холопка смотрит ему в спину. Безмолвно вопрошает – за что?!
За что ты меня приговорил, боярин?
А и неважно!
Сейчас боярину не до того, Феденьку спасать надобно.
Любава кое-как пыталась сына в чувство привести.
Получалось плохо. Но когда в ход пошли нюхательные соли, Федя не выдержал. Расчихался, глаза приоткрыл…
- Феденька! Приходи в себя, сынок! Надобно!
Федя глаза открывал, как из омута выплывал. Черного, жутковатого…
- Маменька?
- Федя, с тобой все хорошо? Что она с тобой сделала?
С точки зрения боярина Платона, с Федей-то ничего не случилось. А вот с девушкой…
- Фёдор, ты что помнишь-то?
Голос боярина словно какую-то плотину прорвал. Фёдор огляделся, наткнулся взглядом на обрывки девичьей рубахи – и лицо руками закрыл.
- Ох!
- Это не впервой? Такое? – озарило боярина.
Фёдор ссутулился еще больше.
Любава рот открыла, да тут же его и закрыла. А боярин приказал со всей строгостью.
- Рассказывай, Федя.
- Рассказывать нечего, - глухо отозвался царевич. – Было однажды. Руди порадеть решил…
- Еще и Руди?
- Он мне такую же девку подсунул. И… случилось. Тело он потом вынес, никто ничего плохого и не подумал. Татей ночных обвинили.
- Та-ак… только один раз?
- Да.
- И тоже… она тоже рыжая была?
Фёдор голову вскинул и на дядю посмотрел недобро.
- Она тоже была на Устю похожа. Но – подделка!
Боярин даже опешил. А Фёдор добил.
- Не знаю, что себе Руди думал, что ты думал, боярин, но больше я такого видеть не хочу.
Платон только квакнул. Будь он один, кто знает, чем дело бы кончилось. Но царица себя в обиду не дала. Уперла руки в бока, как купчиха с ярмарки, и на сына уставилась. В упор.
- Феденька, а когда женишься, ты Устинью свою так задушишь?
- Не задушу, - спокойно ответил Фёдор.
Возбуждение прошло, и теперь парня охватило равнодушие. Так что отвечал он спокойно и рассудительно.
- Ты в том уверен?
- Уверен, маменька. Я себя помню… почти. Я так озлился из-за подделки… не Устинья это! понимаешь, не Устя! Другое, чужое, не мое! Руки сами сомкнулись! А когда с обычной девкой, такого не случилось. Мы с Руди проверили!
- Вот как…
Платон Митрофанович не знал, что делать.
Хотя…
Ежели по Правде, то за убийство холопки вира полагается. Но и только. Хорошо, заплатит Фёдор ему несколько рублей серебром, чай, не обеднеет. А дальше что?
Ему ведь за это больше и не будет ничего. Разве что Борис прогневается, бояре косо смотреть будут… А больше и ничего такого. *
*- по Русской Правде так и было. Вира за убийство холопа - и свободен. Разница только в размере виры. Но Фёдор, как царский брат, мог убивать практически безнаказанно. Прим. авт.
- А коли так… изволь мне помочь, племянник. Али мне слуг кликнуть и приказать из твоих покоев мертвое тело вынести? Ладога сплетнями полнится, мигом до твоей Устиньи добегут…
Фёдор побледнел.
А вот об этом он не подумал. Сможет ли он все объяснить Усте?
И как она смотреть на него будет?
- Не смей! - выдохнул он.
Рот искривился, руки напряглись… сейчас кинется.
- Не буду. И запомни, племянник. Я-то молчать буду. И матушка твоя молчать будет. А вот кто другой – не знаю.
- Руди молчит.
- Руди тоже виновен в смерти той девушки… кто она была?
- Не знаю… какая-то лембергская девка. Лиза, кажется… Я потом ее семье денег дал.
- Ясно. Так вот, когда не хочешь, чтобы о тебе черные слухи пошли, изволь помочь.
- А ты, дядя… маменька, это ведь вы оба затеяли?
Любава Никодимовна вздохнула.
- Мы как лучше хотели, сынок.
- Знаю. Только впредь так не делайте никогда.
Любава и не собиралась. Из этой беды выбраться бы.
И с Руди она поговорит. О таких вещах она знать должна! Обязана! Много на себя взял Истерман, окорачивать пора!
- Уверен ты насчет Устиньи, сынок?
Фёдор еще раз кивнул.
- Матушка, я потом пробовал… неважно. Такое у меня только когда я понимаю, что обмануть меня хотят. Что не она это, а кто-то под нее подделывается. А когда я знаю, что не Устинья это, все в порядке. Мы с Руди проверяли.
Счет к Руди увеличился. Царица зубами скрипнула…
- Феденька, мы сейчас никого звать не будем. Ты себя как чувствуешь?
- Лучше. Эта хоть руки мне не подрала. И то радует.
Руки и правда были целы. На груди пара царапин, но это так, мелочи.
- Тогда одевайся, Феденька… то есть одежду поправь, и иди с дядей. Помоги ему тело вынести, да и возвращайся.
Фёдор кивнул, послушно подтянул штаны, затянул ремень, и отправился вслед за боярином. Тело и правда надо было убрать.
А царица, оставшись одна, упала на колени перед иконами.
- Господь наш, Творец и защитник…*
*- вольная импровизация автора, не начало молитвы. Прим. авт.
Как-то молиться было тяжеловато.
Мысли кружились и вспыхивали огнями. Обжигали и замораживали одновременно.
Неужели это – за ТОТ грех?
Неужели это расплата?
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я сделала все, что могла.
Фёдор меня видел и заинтересовался. Бывшего мужа я знаю. Когда б я ему глазки строила, да хихикала, он бы ко мне мигом интерес потерял. Не нужно ему то, что легко достается.
Ему то подай, что просто так не получишь.
Когда б он от меня отказался и ушел, я бы порадовалась. Но – и в этот раз события не изменились.
Почему я его привлекаю?
Сейчас я могу предположить, что его привлекает моя сила, моя пробужденная кровь. Она его и тогда привлекала, чуял он во мне скрытое, но кровь так и не запела, не проснулась. Фёдор разочаровался, и отослал меня в монастырь.
Может быть.
После смерти любимого я не жила, я существовала. Какая уж тут сила… если и тянул он с меня что-то… много я отдать не могла, не жила я – существовала, угасала. И любимый умер, и ребеночка я потом хоть и смогла зачать, а потеряла…
Сейчас я более привлекательна для Фёдора. Ежели его дядя, боярин Раенский, об отборе для невест царевичевых заговорил… смотрины мне устроил. Сначала он.
Потом царица Любава.
Дрянь мерзкая!
Вот кому бы я зубами в горло впилась, не пожалела. Она заговор устроила, она моего любимого в могилу свела, ее руками все сделано было. А не руками, так задумками.
Что уж теперь…
Тогда я ей подходила как невестка.
Глупая, покорная, спокойная – чего еще желать? Чтобы Фёдор при моей юбке сидел денно и нощно, чтобы мы оба ее слушались. Она это получила. Почти.
Фёдор все же срывался, уходил с Истерманом, с дружками… потом возвращался. А она правила Россой в свое удовольствие. Она и ее семейка.
Твари жадные!
НЕНАВИЖУ!!!
Сейчас я сделала, что могла. Фёдору я по душе пришлась, он меня в палаты тянуть будет. На отбор, в невесты. Так что попаду я, куда мне надобно. Хотя и ненадолго, да мне надолго и ни к чему. Тут уж либо пан, либо пропал.
Царице я, напротив, не по душе. Она все сделает, чтобы Феденьку своего обожаемого от меня отвернуть, другую ему подсунуть.
А и пусть.
Мне главное в палаты царские попасть. А потом… потом я разберусь уже, что делать. Найду тропиночку. Пролезу, гадюкой проскользну, на брюхе проползу. Ничего не побоюсь, ни осуждения, ни проклятия, лишь бы ОН жив был.
Даже не со мной!
Даже сам по себе, но пусть жив будет! Пусть радуется новому дню, пусть улыбается, пусть живет, встречает рассветы и провожает закаты.
Даже если без меня – неважно!
Лишь бы жил!
А я буду дышать одним воздухом с НИМ, оберегать любимого и буду тем счастлива.
Замужество?
Да и пусть его! Прабабушка меня поддержит, отец с ней спорить не насмелится! Обойдусь! На капище уйду! Волхвой стану!
Лишь бы жив был!
Первые шаги я сделала. Посмотрим, к чему это приведет…
Любава размахнулась, Рудольфусу пощечину отвесила.
Хотела, увернулся Руди, руку карающую перехватил.
- Почто немилость такая, Любушка?
- Ты почему мне правды не сказал!? Как вы посмели с Федькой такое утаить?
- О чем ты, Любушка?
- О девке рыжей, красивой такой…
Понял Руди, помрачнел.
- Думал я, Любушка, как беду эту избыть. Думал… было… и знаешь ты, почему так получилось.
После рассказа подробного горестно покачала головой Любава.
Знала, и догадывалась она о причинах, и… кому ж свою вину признавать захочется?
- Так что ж теперь-то, Руди?
- Не спеши, Любушка, да не дави на Феденьку. Все я решу…
- Делай, Руди, ежели что, помогу я тебе.
Рудольфус только кивнул.
Поможет, конечно. В одной они лодке, и много кто еще там, рядом с ними… все утонут, ежели что. Нет у Любавы другого выхода, только помогать.
- Ты мне вот еще о чем скажи! Ты… просила на Заболоцкую посмотреть?
Теперь уж очередь Любавы ухмыляться настала.
- Просила, Руди. Поглядела на нее племяшка, сказала, что кровь в Устинье сильная, старая.
- И ничего более?
- А что еще должно быть? Сил в ней много, светится она вся, ровно яблоко наливное, только сорвать да съесть осталось.
Помнил Руди про девушку, которая Федору помогла. Но ведь… Устинья то? Или нет?
- Не ведьма она? Нет?
- Этого в ней нет.
Руди дух перевел. А про волхвов и не подумал никто из них, даже и мысли не мелькнуло. Не приходит такое-то в голову сразу! Волхвы же!
Роща стоит да, и старуха в ней сидит какая-то. Волхвы – они отшельники, седые, грозные… опасно рядом с ними. А тут боярышня… как ее в таком-то заподозрить?
И мысли не мелькнуло даже.
А кто ж все-таки Федору помог? Но… видел Руди глаза Устиньи. Не стала бы она добром помогать, нет, не стала. Значит, не она.
Ну и ладно. Ему же проще будет.
- А все ж не по душе она тебе, Любушка?
- Не по душе. И Феденьку эта гадина не иначе, как приворожила.
Рудольфус об этом думал. Но…
- Любушка, так ведь и сам мог парень влюбиться, возраст уж такой, что и можно!
- Можно?! МОЖНО?! Руди, он мне заявил, что эта гадина ему трона дороже!
- Так он покамест и не на троне.
- Руди!!!
- Любушка, ты от меня-то чего хочешь?
- Чтобы ты как-то ее…
- Соблазнил? Не получится.
- Почему же?
Руди только сглотнул. Воспоминания уж больно нехорошие были. Долго он о своем разговоре с Устиньей размышлял. А о соблазнении и не задумался. Какое уж тут соблазнение, когда на тебя смотрят даже не как на мужчину! Как на слизня особо гадкого!
Можно и сил не тратить, не получится ничего. Но царице о том знать не обязательно.
- Пробовал я, Любушка. Надеялся, что отстанет она от Теодора, ан – зря.
- Так что ж теперь?! Терпеть все это?!
- Любушка, ты ведь не пришла бы, когда б терпеть решилась. Что ты придумала?
Царица Любава Никодимовна покрутила один из перстней. Большой сапфир, граненый кабошоном. Звездчатый, безумных денег стоящий. Его царь на рождение сына подарил.
- Придумала, Руди. Когда Феденька ее хочет, надобно ему дать желаемое. Можно ведь схватить ее, скрутить и привезти куда в потайное место. А там… пусть Феденька с ней натешится, а когда и придушит наглую девку – не велик ущерб.
- Любушка, а коли не получится по-твоему?
- А для того ты там будешь, Руди. Ты его туда привезешь, ты их там покараулишь.
Руди задумался.
Идея Любавы у него никакого протеста не вызвала.
Устинью он видел, и понимал, что ей не нравится. Договориться, может, и выйдет, так ведь бабы! С мужчинами проще, с ними как договоришься, так и будет. А бабы сорок раз все по-своему перерешают, да еще ты виноват останешься. И то…
Пока еще договорится, а сколько вреда Устинья ДО того принесет? Была б она тихой, скромной, спокойной – дело другое. Можно и не трогать бы. Да не получится.
- Хорошо, Любушка. Будь по-твоему. Только денег много потребуется.
Любава и не сомневалась в ответе.
- Будут деньги, Руди. Сколько нужно, будет. Только сделай…
Руди и не возражал. Сделает, чего ж не сделать? Дело-то хорошее, дело нужное.
Ишь ты, взял мальчишка моду! Влюблен он!
Старших он не слушает!
Исправлять надобно! И только – так.
- Боярышня, поговорить надобно.
Настасья мимо тенью скользнула.
С помощью Устиньи из дома ее убрали, перевели к швеям, так что боярину она на глаза не попадалась. Одна беда – у всех на виду.
Устя только веки опустила.
- Ночью буду ТАМ ждать.
И это было понятно.
Там – за сеновалом, больше они с Настасьей нигде не виделись. Ладно, коли надобно, Устя придет. Хоть и не до того ей. Хозяйство заботы требует, маменьке она помогает всерьез, та наконец, продохнуть смогла.
Батюшка снова по делам уехал, Илюшка… то ли увлекся кем, то ли еще чего…
А и ладно! Пусть гуляет, кровь молодая, чего ему еще? А самой Усте надо дождаться ночи.
- Что скажешь мне, Велигнев?
Агафья явилась за ответом через месяц, как и сказал волхв. И сейчас с ужасом смотрела на давнего знакомого.
Не были они друзьями, но силу волхва она признавала, а то и побаивалась немножко. Сейчас страх на лицо выплеснулся, не совладала она с собой.
Если раньше волхву никто бы и пятидесяти лет не дал, то сейчас…
Стоит перед ней скелет, кожей обтянутый, глаза запали, щеки провалились… хоть ты бери, да и Кощея Бессмертного с него рисуй. Ворон на плече у хозяина сидит, с тревогой смотрит, о щеку его трется, поддерживает…
Но стоит Велигнев прямо, глаза сверкают нехорошим стальным блеском…
- Недобрые вести у меня, Агафья. Кто стоит за всей бедой нашей, я пока не знаю, а вот откуда зараза поползла – точно скажу. Из Джермана.
- Джермана? Что ж там такого, необычного?
- Там лет сорок назад объявился такой Эваринол Родаль. Орден основал. Чистоты веры. Не доводилось слышать?
- Доводилось. Наслушаешься поневоле… так ведь идиоты они! Женщин сосудом греха объявили, считают, что сила страх сказать, даже не в целомудрии, а в грехе между мужчинами. Тьфу, срамота! *
*- конкретных европейских религиозных орденов и течений называть не буду. Но было. И карали их не только за ересь, а еще и за то самое, за что Господь карал Содом с Гоморрой. Очень нетолерантные времена были. Прим. авт.
- Вот. От них это и пошло. И к нам эта ересь доползла, нашлись идиоты… а точнее, не так. не знаю уж, кто у них там такой умный оказался, а только в их землях все поделено. Кто кого окормляет, кто с кого кормится. Понимаешь? А им паства нужна.
- А тут Росса…
- И вера у нас своя, старая. А им место надобно. Вот и поползли к нам змеями хитрыми. Воевать боятся, решили коварством взять.
Агафья кивнула.
Это она понимала, чего ж не понять.
Кто на Россу приходил, те в земле и оставались, кровью своей ее заливали. Потом трава только гуще росла. И джерманцы бывали.
Последний раз всего лет пятьдесят назад, она этот налет хорошо помнила. И джерманцы тоже, наверное. Все полегли в тот раз, а войско было отборное.
- Всего я не знаю пока, а только известно мне, что Великий Магистр Родаль кого-то к нам отправил.
- Та-ак….
- Хотели они войско собрать из наемников и идти нас воевать, но в тот раз отборные рыцари полегли. А шваль государь наш тем паче положит. Да и не решит это ничего. Когда вторгнутся негодяи, начнут капища наши рушить, священные рощи вырубать… что народ сделает?
Ничего хорошего точно не будет. Так что…
Боярин нагнулся над кроватью, подхватил девичье тело, выронил…
Тяжелое.
Мертвое тело завсегда тяжелее кажется.
Перехватил за руки, потянул за собой. Голова провисла, рыжая коса стелилась по полу…боярину жутко было. А надобно…
Кое-как затащил он жуткую ношу свою в потайной ход, пристроил у стены, вышел обратно. И почудилось ему, что несчастная мертвая холопка смотрит ему в спину. Безмолвно вопрошает – за что?!
За что ты меня приговорил, боярин?
А и неважно!
Сейчас боярину не до того, Феденьку спасать надобно.
***
Любава кое-как пыталась сына в чувство привести.
Получалось плохо. Но когда в ход пошли нюхательные соли, Федя не выдержал. Расчихался, глаза приоткрыл…
- Феденька! Приходи в себя, сынок! Надобно!
Федя глаза открывал, как из омута выплывал. Черного, жутковатого…
- Маменька?
- Федя, с тобой все хорошо? Что она с тобой сделала?
С точки зрения боярина Платона, с Федей-то ничего не случилось. А вот с девушкой…
- Фёдор, ты что помнишь-то?
Голос боярина словно какую-то плотину прорвал. Фёдор огляделся, наткнулся взглядом на обрывки девичьей рубахи – и лицо руками закрыл.
- Ох!
- Это не впервой? Такое? – озарило боярина.
Фёдор ссутулился еще больше.
Любава рот открыла, да тут же его и закрыла. А боярин приказал со всей строгостью.
- Рассказывай, Федя.
- Рассказывать нечего, - глухо отозвался царевич. – Было однажды. Руди порадеть решил…
- Еще и Руди?
- Он мне такую же девку подсунул. И… случилось. Тело он потом вынес, никто ничего плохого и не подумал. Татей ночных обвинили.
- Та-ак… только один раз?
- Да.
- И тоже… она тоже рыжая была?
Фёдор голову вскинул и на дядю посмотрел недобро.
- Она тоже была на Устю похожа. Но – подделка!
Боярин даже опешил. А Фёдор добил.
- Не знаю, что себе Руди думал, что ты думал, боярин, но больше я такого видеть не хочу.
Платон только квакнул. Будь он один, кто знает, чем дело бы кончилось. Но царица себя в обиду не дала. Уперла руки в бока, как купчиха с ярмарки, и на сына уставилась. В упор.
- Феденька, а когда женишься, ты Устинью свою так задушишь?
- Не задушу, - спокойно ответил Фёдор.
Возбуждение прошло, и теперь парня охватило равнодушие. Так что отвечал он спокойно и рассудительно.
- Ты в том уверен?
- Уверен, маменька. Я себя помню… почти. Я так озлился из-за подделки… не Устинья это! понимаешь, не Устя! Другое, чужое, не мое! Руки сами сомкнулись! А когда с обычной девкой, такого не случилось. Мы с Руди проверили!
- Вот как…
Платон Митрофанович не знал, что делать.
Хотя…
Ежели по Правде, то за убийство холопки вира полагается. Но и только. Хорошо, заплатит Фёдор ему несколько рублей серебром, чай, не обеднеет. А дальше что?
Ему ведь за это больше и не будет ничего. Разве что Борис прогневается, бояре косо смотреть будут… А больше и ничего такого. *
*- по Русской Правде так и было. Вира за убийство холопа - и свободен. Разница только в размере виры. Но Фёдор, как царский брат, мог убивать практически безнаказанно. Прим. авт.
- А коли так… изволь мне помочь, племянник. Али мне слуг кликнуть и приказать из твоих покоев мертвое тело вынести? Ладога сплетнями полнится, мигом до твоей Устиньи добегут…
Фёдор побледнел.
А вот об этом он не подумал. Сможет ли он все объяснить Усте?
И как она смотреть на него будет?
- Не смей! - выдохнул он.
Рот искривился, руки напряглись… сейчас кинется.
- Не буду. И запомни, племянник. Я-то молчать буду. И матушка твоя молчать будет. А вот кто другой – не знаю.
- Руди молчит.
- Руди тоже виновен в смерти той девушки… кто она была?
- Не знаю… какая-то лембергская девка. Лиза, кажется… Я потом ее семье денег дал.
- Ясно. Так вот, когда не хочешь, чтобы о тебе черные слухи пошли, изволь помочь.
- А ты, дядя… маменька, это ведь вы оба затеяли?
Любава Никодимовна вздохнула.
- Мы как лучше хотели, сынок.
- Знаю. Только впредь так не делайте никогда.
Любава и не собиралась. Из этой беды выбраться бы.
И с Руди она поговорит. О таких вещах она знать должна! Обязана! Много на себя взял Истерман, окорачивать пора!
- Уверен ты насчет Устиньи, сынок?
Фёдор еще раз кивнул.
- Матушка, я потом пробовал… неважно. Такое у меня только когда я понимаю, что обмануть меня хотят. Что не она это, а кто-то под нее подделывается. А когда я знаю, что не Устинья это, все в порядке. Мы с Руди проверяли.
Счет к Руди увеличился. Царица зубами скрипнула…
- Феденька, мы сейчас никого звать не будем. Ты себя как чувствуешь?
- Лучше. Эта хоть руки мне не подрала. И то радует.
Руки и правда были целы. На груди пара царапин, но это так, мелочи.
- Тогда одевайся, Феденька… то есть одежду поправь, и иди с дядей. Помоги ему тело вынести, да и возвращайся.
Фёдор кивнул, послушно подтянул штаны, затянул ремень, и отправился вслед за боярином. Тело и правда надо было убрать.
А царица, оставшись одна, упала на колени перед иконами.
- Господь наш, Творец и защитник…*
*- вольная импровизация автора, не начало молитвы. Прим. авт.
Как-то молиться было тяжеловато.
Мысли кружились и вспыхивали огнями. Обжигали и замораживали одновременно.
Неужели это – за ТОТ грех?
Неужели это расплата?
Глава 10
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я сделала все, что могла.
Фёдор меня видел и заинтересовался. Бывшего мужа я знаю. Когда б я ему глазки строила, да хихикала, он бы ко мне мигом интерес потерял. Не нужно ему то, что легко достается.
Ему то подай, что просто так не получишь.
Когда б он от меня отказался и ушел, я бы порадовалась. Но – и в этот раз события не изменились.
Почему я его привлекаю?
Сейчас я могу предположить, что его привлекает моя сила, моя пробужденная кровь. Она его и тогда привлекала, чуял он во мне скрытое, но кровь так и не запела, не проснулась. Фёдор разочаровался, и отослал меня в монастырь.
Может быть.
После смерти любимого я не жила, я существовала. Какая уж тут сила… если и тянул он с меня что-то… много я отдать не могла, не жила я – существовала, угасала. И любимый умер, и ребеночка я потом хоть и смогла зачать, а потеряла…
Сейчас я более привлекательна для Фёдора. Ежели его дядя, боярин Раенский, об отборе для невест царевичевых заговорил… смотрины мне устроил. Сначала он.
Потом царица Любава.
Дрянь мерзкая!
Вот кому бы я зубами в горло впилась, не пожалела. Она заговор устроила, она моего любимого в могилу свела, ее руками все сделано было. А не руками, так задумками.
Что уж теперь…
Тогда я ей подходила как невестка.
Глупая, покорная, спокойная – чего еще желать? Чтобы Фёдор при моей юбке сидел денно и нощно, чтобы мы оба ее слушались. Она это получила. Почти.
Фёдор все же срывался, уходил с Истерманом, с дружками… потом возвращался. А она правила Россой в свое удовольствие. Она и ее семейка.
Твари жадные!
НЕНАВИЖУ!!!
Сейчас я сделала, что могла. Фёдору я по душе пришлась, он меня в палаты тянуть будет. На отбор, в невесты. Так что попаду я, куда мне надобно. Хотя и ненадолго, да мне надолго и ни к чему. Тут уж либо пан, либо пропал.
Царице я, напротив, не по душе. Она все сделает, чтобы Феденьку своего обожаемого от меня отвернуть, другую ему подсунуть.
А и пусть.
Мне главное в палаты царские попасть. А потом… потом я разберусь уже, что делать. Найду тропиночку. Пролезу, гадюкой проскользну, на брюхе проползу. Ничего не побоюсь, ни осуждения, ни проклятия, лишь бы ОН жив был.
Даже не со мной!
Даже сам по себе, но пусть жив будет! Пусть радуется новому дню, пусть улыбается, пусть живет, встречает рассветы и провожает закаты.
Даже если без меня – неважно!
Лишь бы жил!
А я буду дышать одним воздухом с НИМ, оберегать любимого и буду тем счастлива.
Замужество?
Да и пусть его! Прабабушка меня поддержит, отец с ней спорить не насмелится! Обойдусь! На капище уйду! Волхвой стану!
Лишь бы жив был!
Первые шаги я сделала. Посмотрим, к чему это приведет…
***
Любава размахнулась, Рудольфусу пощечину отвесила.
Хотела, увернулся Руди, руку карающую перехватил.
- Почто немилость такая, Любушка?
- Ты почему мне правды не сказал!? Как вы посмели с Федькой такое утаить?
- О чем ты, Любушка?
- О девке рыжей, красивой такой…
Понял Руди, помрачнел.
- Думал я, Любушка, как беду эту избыть. Думал… было… и знаешь ты, почему так получилось.
После рассказа подробного горестно покачала головой Любава.
Знала, и догадывалась она о причинах, и… кому ж свою вину признавать захочется?
- Так что ж теперь-то, Руди?
- Не спеши, Любушка, да не дави на Феденьку. Все я решу…
- Делай, Руди, ежели что, помогу я тебе.
Рудольфус только кивнул.
Поможет, конечно. В одной они лодке, и много кто еще там, рядом с ними… все утонут, ежели что. Нет у Любавы другого выхода, только помогать.
- Ты мне вот еще о чем скажи! Ты… просила на Заболоцкую посмотреть?
Теперь уж очередь Любавы ухмыляться настала.
- Просила, Руди. Поглядела на нее племяшка, сказала, что кровь в Устинье сильная, старая.
- И ничего более?
- А что еще должно быть? Сил в ней много, светится она вся, ровно яблоко наливное, только сорвать да съесть осталось.
Помнил Руди про девушку, которая Федору помогла. Но ведь… Устинья то? Или нет?
- Не ведьма она? Нет?
- Этого в ней нет.
Руди дух перевел. А про волхвов и не подумал никто из них, даже и мысли не мелькнуло. Не приходит такое-то в голову сразу! Волхвы же!
Роща стоит да, и старуха в ней сидит какая-то. Волхвы – они отшельники, седые, грозные… опасно рядом с ними. А тут боярышня… как ее в таком-то заподозрить?
И мысли не мелькнуло даже.
А кто ж все-таки Федору помог? Но… видел Руди глаза Устиньи. Не стала бы она добром помогать, нет, не стала. Значит, не она.
Ну и ладно. Ему же проще будет.
- А все ж не по душе она тебе, Любушка?
- Не по душе. И Феденьку эта гадина не иначе, как приворожила.
Рудольфус об этом думал. Но…
- Любушка, так ведь и сам мог парень влюбиться, возраст уж такой, что и можно!
- Можно?! МОЖНО?! Руди, он мне заявил, что эта гадина ему трона дороже!
- Так он покамест и не на троне.
- Руди!!!
- Любушка, ты от меня-то чего хочешь?
- Чтобы ты как-то ее…
- Соблазнил? Не получится.
- Почему же?
Руди только сглотнул. Воспоминания уж больно нехорошие были. Долго он о своем разговоре с Устиньей размышлял. А о соблазнении и не задумался. Какое уж тут соблазнение, когда на тебя смотрят даже не как на мужчину! Как на слизня особо гадкого!
Можно и сил не тратить, не получится ничего. Но царице о том знать не обязательно.
- Пробовал я, Любушка. Надеялся, что отстанет она от Теодора, ан – зря.
- Так что ж теперь?! Терпеть все это?!
- Любушка, ты ведь не пришла бы, когда б терпеть решилась. Что ты придумала?
Царица Любава Никодимовна покрутила один из перстней. Большой сапфир, граненый кабошоном. Звездчатый, безумных денег стоящий. Его царь на рождение сына подарил.
- Придумала, Руди. Когда Феденька ее хочет, надобно ему дать желаемое. Можно ведь схватить ее, скрутить и привезти куда в потайное место. А там… пусть Феденька с ней натешится, а когда и придушит наглую девку – не велик ущерб.
- Любушка, а коли не получится по-твоему?
- А для того ты там будешь, Руди. Ты его туда привезешь, ты их там покараулишь.
Руди задумался.
Идея Любавы у него никакого протеста не вызвала.
Устинью он видел, и понимал, что ей не нравится. Договориться, может, и выйдет, так ведь бабы! С мужчинами проще, с ними как договоришься, так и будет. А бабы сорок раз все по-своему перерешают, да еще ты виноват останешься. И то…
Пока еще договорится, а сколько вреда Устинья ДО того принесет? Была б она тихой, скромной, спокойной – дело другое. Можно и не трогать бы. Да не получится.
- Хорошо, Любушка. Будь по-твоему. Только денег много потребуется.
Любава и не сомневалась в ответе.
- Будут деньги, Руди. Сколько нужно, будет. Только сделай…
Руди и не возражал. Сделает, чего ж не сделать? Дело-то хорошее, дело нужное.
Ишь ты, взял мальчишка моду! Влюблен он!
Старших он не слушает!
Исправлять надобно! И только – так.
***
- Боярышня, поговорить надобно.
Настасья мимо тенью скользнула.
С помощью Устиньи из дома ее убрали, перевели к швеям, так что боярину она на глаза не попадалась. Одна беда – у всех на виду.
Устя только веки опустила.
- Ночью буду ТАМ ждать.
И это было понятно.
Там – за сеновалом, больше они с Настасьей нигде не виделись. Ладно, коли надобно, Устя придет. Хоть и не до того ей. Хозяйство заботы требует, маменьке она помогает всерьез, та наконец, продохнуть смогла.
Батюшка снова по делам уехал, Илюшка… то ли увлекся кем, то ли еще чего…
А и ладно! Пусть гуляет, кровь молодая, чего ему еще? А самой Усте надо дождаться ночи.
***
- Что скажешь мне, Велигнев?
Агафья явилась за ответом через месяц, как и сказал волхв. И сейчас с ужасом смотрела на давнего знакомого.
Не были они друзьями, но силу волхва она признавала, а то и побаивалась немножко. Сейчас страх на лицо выплеснулся, не совладала она с собой.
Если раньше волхву никто бы и пятидесяти лет не дал, то сейчас…
Стоит перед ней скелет, кожей обтянутый, глаза запали, щеки провалились… хоть ты бери, да и Кощея Бессмертного с него рисуй. Ворон на плече у хозяина сидит, с тревогой смотрит, о щеку его трется, поддерживает…
Но стоит Велигнев прямо, глаза сверкают нехорошим стальным блеском…
- Недобрые вести у меня, Агафья. Кто стоит за всей бедой нашей, я пока не знаю, а вот откуда зараза поползла – точно скажу. Из Джермана.
- Джермана? Что ж там такого, необычного?
- Там лет сорок назад объявился такой Эваринол Родаль. Орден основал. Чистоты веры. Не доводилось слышать?
- Доводилось. Наслушаешься поневоле… так ведь идиоты они! Женщин сосудом греха объявили, считают, что сила страх сказать, даже не в целомудрии, а в грехе между мужчинами. Тьфу, срамота! *
*- конкретных европейских религиозных орденов и течений называть не буду. Но было. И карали их не только за ересь, а еще и за то самое, за что Господь карал Содом с Гоморрой. Очень нетолерантные времена были. Прим. авт.
- Вот. От них это и пошло. И к нам эта ересь доползла, нашлись идиоты… а точнее, не так. не знаю уж, кто у них там такой умный оказался, а только в их землях все поделено. Кто кого окормляет, кто с кого кормится. Понимаешь? А им паства нужна.
- А тут Росса…
- И вера у нас своя, старая. А им место надобно. Вот и поползли к нам змеями хитрыми. Воевать боятся, решили коварством взять.
Агафья кивнула.
Это она понимала, чего ж не понять.
Кто на Россу приходил, те в земле и оставались, кровью своей ее заливали. Потом трава только гуще росла. И джерманцы бывали.
Последний раз всего лет пятьдесят назад, она этот налет хорошо помнила. И джерманцы тоже, наверное. Все полегли в тот раз, а войско было отборное.
- Всего я не знаю пока, а только известно мне, что Великий Магистр Родаль кого-то к нам отправил.
- Та-ак….
- Хотели они войско собрать из наемников и идти нас воевать, но в тот раз отборные рыцари полегли. А шваль государь наш тем паче положит. Да и не решит это ничего. Когда вторгнутся негодяи, начнут капища наши рушить, священные рощи вырубать… что народ сделает?
