Конями боярин интересовался живо. Ну и… когда так все складывается – почему нет?
Пары часов не прошло, как Настасья со всем скарбом влезла в телегу, которой правил Егор, и перекрестилась на дорожку. Устя незаметно подмигнула ей.
Боярин разрешение на свадьбу дал, так что пусть сами решают. Покамест пост не начался, остановятся, вон, у первой же церкви, да и обвенчают их. А что Бог соединил, человек да не разлучит.
И Устинья довольно улыбнулась.
Верка еще…
Приглядит она за Веркой. Может, и тут беду отвести удастся. А Настасья ее, считай, спасла. Теперь и Устя долг возвращает.
Семьи Настасье крепкой да детишек побольше. Что у нее в черной жизни-то было? Устя уж и не помнила. Не до того было.
Точно она знала, что Егор бобылем до старости оставался, а вот что с Настасьей случилось? Убили, кажется? Ножом в подворотне ткнули?
Еще одна дорожка поменялась в лучшую сторону, и было от этого тепло на душе и радостно.
Жива-матушка, спаси ее и сохрани, обереги и защити. А уж Устя и дальше стараться будет.
- Теодор! Скоро начинается великий пост!
- Я знаю, Руди. И что?
- Неужели ты не хочешь разговеться как следует?
Фёдор пожал плечами.
- Не знаю. Не думаю…
- Подарок у меня будет, мин жель. Хороший подарок, для тебя.
- Какой?
- Поедешь со мной, так узнаешь.
- Мудришь, Руди?
- Мин жель, что радости в подарке, который загодя известен? Сознаться я могу, да у тебя радости будет вдвое меньше. Поехали развеемся!
Фёдор подумал, да и кивнул.
Ладно уж!
Пусть его!
- Когда поедем, Руди?
- А вот, как напишут мне, что подарок твой готов, так и поедем.
Фёдор не возражал. Даже интересно стало, что там за подарок такой? Посмотрим…
- Боярышня, шелковые нитки закончились. И бусины синие, стеклярусные, тоже…
Устя только зубами скрипнула.
Шитье… Сейчас она позволения у отца спросит, да сама в лавку к купцу ромскому и сбегает. Есть у него и шелк, и стеклярус… только б отец позволил!
Боярин и не думал возражать.
Он как раз Веркину фигуру взглядом провожал, не до того ему было. Дочь из дома – да и пусть ее!*
*- в допетровской Руси взаперти сидели очень немногие. Так-то женщины и хозяйством занимались, и закупками, и чем угодно. И выйти в лавку для них было вполне обычным делом. Прим. авт.
Нельзя ли служанку послать?
Ах, нельзя, товар уж больно дорогой? Шелк и стеклянные бусы? Ну и ладно! Иди, Устя. На смотринах ты самой красивой быть обязана. *
*- и шелк, и бусины действительно были очень дорогим товаром. Чуть ли не на вес золота. Примерно в 1600 году шелк начали осваивать на Руси, но цена сильно не упала. Прим. авт.
И холопа с собой возьми! Вот, хоть бы и Петьку! Чего он тут без дела ходит?
Устя поклонилась, да и отправилась на торжище. А боярин подозвал к себе Верку.
Пусть потрудится. Настасья уехала, да и дура она была. Верка пока еще тут. Надобно еще кого себе приглядеть, или из имения привезти. Но это еще когда будет, а пока пусть Верка потрудится.
Боярин устал, ему отдохнуть требуется.
Холопка и пошла. Побежала даже, виляя объемным задом под сарафаном, и посматривая глазами. Видите, какова я? Завидуйте!
Боярыня Евдокия, на это глядя, только зубами скрипнула.
Ладно-ладно, Вера. Погоди ж ты у меня, не век тебе с боярином… хоровод водить. Надоешь ты ему, как сотни других до тебя, и отправишься в поместье. А до того еще и я на тебе отыграюсь.
Умные бабы, когда в полюбовницы к боярину попадают, хвост прижимают, да на меня оглядываются.
А ты решила, что одна такая? Единственной будешь?
Посмотрим… ох как посмотрим!
- Вот она! Вышла!
Двое мужчин, наблюдавших за боярским подворьем, переглянулись.
Боярышня Устинья.
Одна? Нет, холоп за ней идет. И она куда-то идет… куда? Это и неважно, главное, что возвращаться будет той же дорогой.
Ладога хоть и столица, да есть в ней улицы, по которым лучше и днем не ходить. Так измараешься, что в трех водах сапоги не отмоешь. Так что…
- Ты нашим знать дай, а я за ними прослежу, мало ли что?
Мужчины переглянулись – и осторожно разошлись. Один за боярышней, второй к своим людям.
Вера была счастлива.
Они с боярином сейчас плоть потешили, он ей несколько монеток сунул, и выпроводил. Но это ж пока!
Раньше-то ей сложнее было, она боярина с Настасьей делила. А та… уж себе честно скажем! Настасья вроде и не красивее Верки, а какая-то…
Не люб ей был боярин, вот оно что! А мужики ведь за той косточкой тянутся, которую не достать! Вот боярин к себе Настасью и тащил.
Но сейчас-то ее в деревню отослали! Нет ее здесь!
А Вера есть!
И она-то все сделает, чтобы стать не просто полюбовницей, а единственной. Чтобы надолго при боярине остаться. А может, и ребеночка от него рОдить?
Он хоть и старый, да что с того?
Ребеночка-то он и признать может, а когда нет, так хоть обеспечить. И Веру при себе оставить. Может ведь?
Так-то может, но тут еще как получится?
Может ведь и всяко сложиться? К примеру, Верку с ребенком в деревню отошлют, да замуж за кого выдадут? Ох, могут…
А не хочется.
Хочется-то при боярине! С ним и тепло, и уютно, и сытно, и сладко. А семья, дом…
Да не хотела Верка себе такого! На мать свою насмотрелась! Когда к тридцати годам старуха, и детей двенадцать штук, из них четверо выжило, а восьмерых Бог забрал… да и матушки уж пятый год как нет. И что?
Себе такое устроить?
Нет уж, Верка кто хотите, а не дура! Боярыня, вон, чуть моложе ее мамки, а жизни радуется! И Верка себе такого же хочет! А для того боярина к себе присушить надобно.
Но где ж знахарку найти?
Бабка Агафья?
Та точно может, как взглянет – аж мороз по коже прошивает! Только вот боярина она привораживать не станет.
Может, Верке сходить к кому? Только вот…
И страшно, и денег надобно, и грех это великий…
А и пусть!
Отмолит, небось! А пока…. Кого бы расспросить? А то ведь за такое и на дыбу попасть можно. Карают за колдовство нещадно.
Страшно.
Верка еще подумает. Но…
Боярин ведь!
И сытая жизнь рядом с ним. Просто так оно не дается.
Устя и понять не успела, что происходит.
Просто свистнуло коротко что-то, хлопнуло….
Захрипел и осел на землю Петр, хватаясь за грудь. А в груди у него торчало что-то красное, и рубаха кровью намокала.
Устя даже и не поняла сразу, что это – арбалетный болт.
А потом уж и поздно было.
Одна рука обхватила за шею, вторая прижала к лицу едко пахнущий платок.
Устя и пискнуть не успела, как сознание потеряла. И сила ее не помогла.
Почему-то только одна мысль беспокоила. Она же и стеклярус купила, и нитки шелковые, и несколько игл тонких…
Потеряют – УБЬЮ!!!
- Попалась птичка. В клетку везем.
Руди засиял, как ясно солнышко. Он-то ждал, что больше времени понадобится. А то и выманивать боярышню придется со двора. Ан нет!
Сама в ловушку прибежала!
И ждать не пришлось!
- Проблем не было?
- Холоп с ней был, успокоить пришлось.
- Насмерть?
- А то ж!
Арбалетные болты – дорогое удовольствие, так что Петра добили, болт забрали.
- Вот и ладно. Вы уж последите за ней, завтра с утра привезу кого надобно.
- Последим, не беспокойся.
- И девку не трогайте. Попугать можете, а чтобы серьезное чего – не смейте.
- Ты, иноземец, нам платишь – мы делаем.
Намек Руди понял, и в протянутую ладонь опустил кошель с монетами. Наемник открыл его, осмотрел содержимое и кивнул.
- Любо. Будем тебя, боярин, ждать.
- Как увидите, что едем, так сразу убирайтесь. Пусть девка одна побудет, связанная. Понятно?
Наемник кивнул и убрался.
Руди прошелся по комнате.
План царицы Любавы был прост и ясен.
Ежели Фёдору эту девку хочется, пусть он ее получит. Вот ему девка, вот уединенный домик… натешится – там посмотрим, что с ней делать. Останется жива? Договоримся, ей тоже позора не захочется. Можно и замуж за кого-нибудь выдать будет.
Будет при царице, а царевич к ней захаживать сможет, когда пожелает. А женить его… да посмотрим на ком, мало ли боярышень?
Удавит ее Фёдор?
Да и пусть ее, место глухое. Руди для такого дела сам за лопату возьмется, зароет наглую тварь! Не нравится он ей! Подлое дело он замышляет!
Подумайте только!
Вот стерва!
Боярин Заболоцкий чувствовал себя преотлично. День складывался хорошо, умиротворение и спокойствие царили в его душе.
А потом….
- Устя пропала!
Ежели боярина раскаленным прутом в заднее место ткнуть – и тогда б он так не взвился.
- ЧТО?!
Боярыня Евдокия руки к щекам прижала.
- Она за шелком пошла… и нет ее! По сию пору нет!
Боярин аж за сердце схватился.
Нет ее?! А делать-то что?!
Искать?
- Она ж не одна пошла?
- Нет. Петра тоже нету. Запропали оба.
Первое, что пришло боярину в голову.
- Сбежала?
Боярыня Евдокия так головой замотала, что кика набок съехала.
- Не могла она! Никогда! Недоброе что-то случилось!
Дураком боярин не был, и светелку Устиньи первым делом проверил. Но наряды ее все на месте были, уборы, обувка…
Вздумала б она бежать, так хоть перстни с собой взяла бы. Вот, лежат, бирюзой и жемчугом светят. Продать легко, унести тоже, в карман сунь – и иди. Никто не заметит.
Опять же, теплая душегрея осталась, а сама Устинья легонькую накинула, к вечеру в такой замерзнешь. Не лето уж. Рождественский пост скоро. И по утрам ледок ложится.
Значит, не думала надолго отлучаться, только туда-обратно до лавки.
Нет. Не сбегала она.
Это радовало. Все остальное боярина только огорчало.
Устинью искать надобно?
Да еще как! Но – вот именно, как?!
Шум поднимется, вовек Устя на отбор царский не попадет. Сплетни змеями поползут ядовитыми, клыками вцепятся. То ли было что, то ли не было… опозорят девку!
А не искать?
Тоже – как ее оставить? А как убьют? Обидят? Уж всяко не для доброго дела девку похищают!
А делать-то что?!
Куда кидаться, к кому?!
Боярин за голову схватился. А за окном уж и смеркается. В ночь ее искать?
А где?
И как искать? По Ладоге бегать, да орать: «Устя!»? Опять неладно!
Так что… поступил боярин проще некуда. Отправился к себе в горницу, да и хлопнул стакан крепкого вина. А потом и второй. Вдруг какая идея и появится?
Идея оказалась вредной, и к боярину не пришла. А боярыня, как ни старалась распихать мужа, так ничего и не сумела сделать.
Самой приказы отдавать?
Да она бы и с радостью! Ну так ведь… что приказывать-то?
И Илюши, как на грех, дома нет!
Сыночек, ну ты-то где еще?!
Илюше было не до семьи и не до сестры.
Илюша в этот момент миловался с царицей Мариной. Вот ведь странность!
Так-то у него бывает, и голова болит, и кости ломит… сознаться кому – и то стыдно! Что он, дед старый, что ли? А вот как к царице приходит – ровно новенький!
Вот и сейчас, лежал он рядом с самой красивой женщиной Ладоги, и чувствовал приятную усталость. Марина ласково водила ладонью по его телу, спускаясь ниже и ниже.
- Как мне с тобой хорошо, Илюшенька.
- А уж мне как с тобой… что на облаке райском. Каждый раз не иду, а лечу сюда.
- Жаль, чаще нам видеться нельзя. Но и так ведь хорошо?
- Очень, Маринушка.
- Скоро Боря по делам уедет, чаще видеться будем.
Илья расправил плечи, демонстрируя готовность к подвигам.
- Далеко ли царь наш собрался?
- На богомолье, - лицо Марины исказила злая гримаса, но Илья ее не заметил. – Говорят, привезут чудотворные мощи из самой Франконии, к ним мужчины приходят, чтобы наследника обрести.
- Наследника, да…
Не то, чтобы Илья был трусоват. Но холодок по спине прошел.
Почему измена царю карается смертью?
Да потому, что трон наследовать должен мужчина с кровью государя Сокола. А когда прервется мужская ветвь – потомки дочерей наследовать могут. Но только с соколиной кровью. Иначе… беды неисчислимые падут на Россу. А тому, кто обманом трон займет, сто лет отмерено будет. А потом – все. Оборвется его династия.
Это-то всем известно.
Когда государь Сокол на Ладогу пришел, тут разные племена жили. Объединяли их лишь боги – и волхвы.
Отец Род, матушка Жива.
Мог Сокол свою веру насадить, по капищам огнем и мечом пройтись. Мог.
Но поступил иначе.
Договорился он с волхвами, и получил за это благословение на всю свою династию.
И правил долго и счастливо, и стольный город Ладога на реке буйной встал…
А вот ежели Илья, и царица… а вдруг от него у царицы сын будет? Или дочь? Это ведь уже не соколиная кровь. И…
Для царицы – смерть.
Для прелюбодея – тоже. Оскопят и на крест взденут. Там и подохнешь…
А ведь могут и дознаться. Если кто проговорится…
Марина словно почуяла.
- Ты не бойся, Илюшенька, стерегусь я, как могу. И ты стерегись.
Илья был согласен. Стеречься – ладно. Но отказаться от этого счастья, от этого вихря чувств, этого безумного угара?
Пусть лучше убьют!
- Маринушка моя…
И снова – сладкое безумие.
Дом?
Сестры?
Да Илья бы и не вспомнил никогда. Вот еще ерунда какая!
Устя без памяти недолго пробыла. Очнулась, как из омута вынырнула.
И словно плетью ударило, пришло осознание опасности.
Молчи!
Нельзя двигаться, нельзя говорить, нельзя… ничего нельзя! Лежи, как лежала!
Молчи и слушай!
И ведовское, древнее чутье не дало сбоя.
Устя лежала на чем-то твердом, руки были связаны впереди, но связаны не туго. Сможет она выбраться? Не ясно, надо узлы посмотреть.
Ноги свободны. Подташнивает.
Чем ее отравили? Чем одурманили?
Не знали негодяи, что на таких как она – втрое больше снадобья надо.
- Что девка, Хорь?
- Дрыхнет. Авось, до утра проваляется без чувств.
- Плохо…
- А чего ты хотел, Кроп?
- Так это… заказчик сказал – побаловать с ней можно? Не сильно, а чтобы напугать?
- Мало ли, что заказчик сказал! Знаю я вас, увлечетесь – заиграетесь, а девка ему невредимая нужна.
- Мы б не заигрались. Хорь, ты это…
- Я сказал. Перебьешься.
- Сам тогда ребятам и скажи. Пусть на тебя и злобятся.
- Кроп, иди отсюда! По-хорошему, пока дверь башкой не отворил.
Мужчина, ворча, вышел вон. Тот, кого называли Хорем, посидел пару минут. Потом вздохнул – неладно, поднялся и вышел вон. Успокаивать свою ватагу, пока те не озверели.
Устя огляделась из-под ресниц.
Потом широко открыла глаза.
Заимка? Чья-то избушка?
Да, похоже на то. Такие домики, она знала, строят для себя охотники.
Небольшой очаг, две лавки, несколько полок. Низенькая крыша, проконопаченная мхом, толстые стены – не просто так. Эти стены не взять ни волку, ни медведю.
На полках несколько мешочков.
Устя знает, с чем они. Там сухарики, может, крупа. Тот, кто придет на заимку, может съесть старый припас и положить взамен свой. А может и не положить – всяко бывает. Но потом постараться прийти и все вернуть.
Это лес.
Всякое может случиться.
Окошек нет. Зачем они на заимке, людям тут не жить. Переждать непогоду или рану, да и уйти.
Устя посмотрела на руки.
Связаны. Но по-простому, самым легким узлом. Моряков тут нет, сложные узлы вязать некому. Пожалуй, веревку она распутает. А вот что потом делать?
Сколько их там?
Похитителей?
И что она с ними сможет сделать?
Пожалуй, на первый вопрос она ответить сможет. Недаром же бабушка ее учила дышать, видеть, вслушиваться в окружающий мир.
Устя прикрыла лаза, выдохнула…
Раз, еще один… и мир постепенно начал растворяться.
Осталась только она. Только ее источник жизни. Черный огонек, горящий под сердцем.
Пары часов не прошло, как Настасья со всем скарбом влезла в телегу, которой правил Егор, и перекрестилась на дорожку. Устя незаметно подмигнула ей.
Боярин разрешение на свадьбу дал, так что пусть сами решают. Покамест пост не начался, остановятся, вон, у первой же церкви, да и обвенчают их. А что Бог соединил, человек да не разлучит.
И Устинья довольно улыбнулась.
Верка еще…
Приглядит она за Веркой. Может, и тут беду отвести удастся. А Настасья ее, считай, спасла. Теперь и Устя долг возвращает.
Семьи Настасье крепкой да детишек побольше. Что у нее в черной жизни-то было? Устя уж и не помнила. Не до того было.
Точно она знала, что Егор бобылем до старости оставался, а вот что с Настасьей случилось? Убили, кажется? Ножом в подворотне ткнули?
Еще одна дорожка поменялась в лучшую сторону, и было от этого тепло на душе и радостно.
Жива-матушка, спаси ее и сохрани, обереги и защити. А уж Устя и дальше стараться будет.
***
- Теодор! Скоро начинается великий пост!
- Я знаю, Руди. И что?
- Неужели ты не хочешь разговеться как следует?
Фёдор пожал плечами.
- Не знаю. Не думаю…
- Подарок у меня будет, мин жель. Хороший подарок, для тебя.
- Какой?
- Поедешь со мной, так узнаешь.
- Мудришь, Руди?
- Мин жель, что радости в подарке, который загодя известен? Сознаться я могу, да у тебя радости будет вдвое меньше. Поехали развеемся!
Фёдор подумал, да и кивнул.
Ладно уж!
Пусть его!
- Когда поедем, Руди?
- А вот, как напишут мне, что подарок твой готов, так и поедем.
Фёдор не возражал. Даже интересно стало, что там за подарок такой? Посмотрим…
***
- Боярышня, шелковые нитки закончились. И бусины синие, стеклярусные, тоже…
Устя только зубами скрипнула.
Шитье… Сейчас она позволения у отца спросит, да сама в лавку к купцу ромскому и сбегает. Есть у него и шелк, и стеклярус… только б отец позволил!
Боярин и не думал возражать.
Он как раз Веркину фигуру взглядом провожал, не до того ему было. Дочь из дома – да и пусть ее!*
*- в допетровской Руси взаперти сидели очень немногие. Так-то женщины и хозяйством занимались, и закупками, и чем угодно. И выйти в лавку для них было вполне обычным делом. Прим. авт.
Нельзя ли служанку послать?
Ах, нельзя, товар уж больно дорогой? Шелк и стеклянные бусы? Ну и ладно! Иди, Устя. На смотринах ты самой красивой быть обязана. *
*- и шелк, и бусины действительно были очень дорогим товаром. Чуть ли не на вес золота. Примерно в 1600 году шелк начали осваивать на Руси, но цена сильно не упала. Прим. авт.
И холопа с собой возьми! Вот, хоть бы и Петьку! Чего он тут без дела ходит?
Устя поклонилась, да и отправилась на торжище. А боярин подозвал к себе Верку.
Пусть потрудится. Настасья уехала, да и дура она была. Верка пока еще тут. Надобно еще кого себе приглядеть, или из имения привезти. Но это еще когда будет, а пока пусть Верка потрудится.
Боярин устал, ему отдохнуть требуется.
Холопка и пошла. Побежала даже, виляя объемным задом под сарафаном, и посматривая глазами. Видите, какова я? Завидуйте!
Боярыня Евдокия, на это глядя, только зубами скрипнула.
Ладно-ладно, Вера. Погоди ж ты у меня, не век тебе с боярином… хоровод водить. Надоешь ты ему, как сотни других до тебя, и отправишься в поместье. А до того еще и я на тебе отыграюсь.
Умные бабы, когда в полюбовницы к боярину попадают, хвост прижимают, да на меня оглядываются.
А ты решила, что одна такая? Единственной будешь?
Посмотрим… ох как посмотрим!
***
- Вот она! Вышла!
Двое мужчин, наблюдавших за боярским подворьем, переглянулись.
Боярышня Устинья.
Одна? Нет, холоп за ней идет. И она куда-то идет… куда? Это и неважно, главное, что возвращаться будет той же дорогой.
Ладога хоть и столица, да есть в ней улицы, по которым лучше и днем не ходить. Так измараешься, что в трех водах сапоги не отмоешь. Так что…
- Ты нашим знать дай, а я за ними прослежу, мало ли что?
Мужчины переглянулись – и осторожно разошлись. Один за боярышней, второй к своим людям.
***
Вера была счастлива.
Они с боярином сейчас плоть потешили, он ей несколько монеток сунул, и выпроводил. Но это ж пока!
Раньше-то ей сложнее было, она боярина с Настасьей делила. А та… уж себе честно скажем! Настасья вроде и не красивее Верки, а какая-то…
Не люб ей был боярин, вот оно что! А мужики ведь за той косточкой тянутся, которую не достать! Вот боярин к себе Настасью и тащил.
Но сейчас-то ее в деревню отослали! Нет ее здесь!
А Вера есть!
И она-то все сделает, чтобы стать не просто полюбовницей, а единственной. Чтобы надолго при боярине остаться. А может, и ребеночка от него рОдить?
Он хоть и старый, да что с того?
Ребеночка-то он и признать может, а когда нет, так хоть обеспечить. И Веру при себе оставить. Может ведь?
Так-то может, но тут еще как получится?
Может ведь и всяко сложиться? К примеру, Верку с ребенком в деревню отошлют, да замуж за кого выдадут? Ох, могут…
А не хочется.
Хочется-то при боярине! С ним и тепло, и уютно, и сытно, и сладко. А семья, дом…
Да не хотела Верка себе такого! На мать свою насмотрелась! Когда к тридцати годам старуха, и детей двенадцать штук, из них четверо выжило, а восьмерых Бог забрал… да и матушки уж пятый год как нет. И что?
Себе такое устроить?
Нет уж, Верка кто хотите, а не дура! Боярыня, вон, чуть моложе ее мамки, а жизни радуется! И Верка себе такого же хочет! А для того боярина к себе присушить надобно.
Но где ж знахарку найти?
Бабка Агафья?
Та точно может, как взглянет – аж мороз по коже прошивает! Только вот боярина она привораживать не станет.
Может, Верке сходить к кому? Только вот…
И страшно, и денег надобно, и грех это великий…
А и пусть!
Отмолит, небось! А пока…. Кого бы расспросить? А то ведь за такое и на дыбу попасть можно. Карают за колдовство нещадно.
Страшно.
Верка еще подумает. Но…
Боярин ведь!
И сытая жизнь рядом с ним. Просто так оно не дается.
***
Устя и понять не успела, что происходит.
Просто свистнуло коротко что-то, хлопнуло….
Захрипел и осел на землю Петр, хватаясь за грудь. А в груди у него торчало что-то красное, и рубаха кровью намокала.
Устя даже и не поняла сразу, что это – арбалетный болт.
А потом уж и поздно было.
Одна рука обхватила за шею, вторая прижала к лицу едко пахнущий платок.
Устя и пискнуть не успела, как сознание потеряла. И сила ее не помогла.
Почему-то только одна мысль беспокоила. Она же и стеклярус купила, и нитки шелковые, и несколько игл тонких…
Потеряют – УБЬЮ!!!
***
- Попалась птичка. В клетку везем.
Руди засиял, как ясно солнышко. Он-то ждал, что больше времени понадобится. А то и выманивать боярышню придется со двора. Ан нет!
Сама в ловушку прибежала!
И ждать не пришлось!
- Проблем не было?
- Холоп с ней был, успокоить пришлось.
- Насмерть?
- А то ж!
Арбалетные болты – дорогое удовольствие, так что Петра добили, болт забрали.
- Вот и ладно. Вы уж последите за ней, завтра с утра привезу кого надобно.
- Последим, не беспокойся.
- И девку не трогайте. Попугать можете, а чтобы серьезное чего – не смейте.
- Ты, иноземец, нам платишь – мы делаем.
Намек Руди понял, и в протянутую ладонь опустил кошель с монетами. Наемник открыл его, осмотрел содержимое и кивнул.
- Любо. Будем тебя, боярин, ждать.
- Как увидите, что едем, так сразу убирайтесь. Пусть девка одна побудет, связанная. Понятно?
Наемник кивнул и убрался.
Руди прошелся по комнате.
План царицы Любавы был прост и ясен.
Ежели Фёдору эту девку хочется, пусть он ее получит. Вот ему девка, вот уединенный домик… натешится – там посмотрим, что с ней делать. Останется жива? Договоримся, ей тоже позора не захочется. Можно и замуж за кого-нибудь выдать будет.
Будет при царице, а царевич к ней захаживать сможет, когда пожелает. А женить его… да посмотрим на ком, мало ли боярышень?
Удавит ее Фёдор?
Да и пусть ее, место глухое. Руди для такого дела сам за лопату возьмется, зароет наглую тварь! Не нравится он ей! Подлое дело он замышляет!
Подумайте только!
Вот стерва!
***
Боярин Заболоцкий чувствовал себя преотлично. День складывался хорошо, умиротворение и спокойствие царили в его душе.
А потом….
- Устя пропала!
Ежели боярина раскаленным прутом в заднее место ткнуть – и тогда б он так не взвился.
- ЧТО?!
Боярыня Евдокия руки к щекам прижала.
- Она за шелком пошла… и нет ее! По сию пору нет!
Боярин аж за сердце схватился.
Нет ее?! А делать-то что?!
Искать?
- Она ж не одна пошла?
- Нет. Петра тоже нету. Запропали оба.
Первое, что пришло боярину в голову.
- Сбежала?
Боярыня Евдокия так головой замотала, что кика набок съехала.
- Не могла она! Никогда! Недоброе что-то случилось!
Дураком боярин не был, и светелку Устиньи первым делом проверил. Но наряды ее все на месте были, уборы, обувка…
Вздумала б она бежать, так хоть перстни с собой взяла бы. Вот, лежат, бирюзой и жемчугом светят. Продать легко, унести тоже, в карман сунь – и иди. Никто не заметит.
Опять же, теплая душегрея осталась, а сама Устинья легонькую накинула, к вечеру в такой замерзнешь. Не лето уж. Рождественский пост скоро. И по утрам ледок ложится.
Значит, не думала надолго отлучаться, только туда-обратно до лавки.
Нет. Не сбегала она.
Это радовало. Все остальное боярина только огорчало.
Устинью искать надобно?
Да еще как! Но – вот именно, как?!
Шум поднимется, вовек Устя на отбор царский не попадет. Сплетни змеями поползут ядовитыми, клыками вцепятся. То ли было что, то ли не было… опозорят девку!
А не искать?
Тоже – как ее оставить? А как убьют? Обидят? Уж всяко не для доброго дела девку похищают!
А делать-то что?!
Куда кидаться, к кому?!
Боярин за голову схватился. А за окном уж и смеркается. В ночь ее искать?
А где?
И как искать? По Ладоге бегать, да орать: «Устя!»? Опять неладно!
Так что… поступил боярин проще некуда. Отправился к себе в горницу, да и хлопнул стакан крепкого вина. А потом и второй. Вдруг какая идея и появится?
Идея оказалась вредной, и к боярину не пришла. А боярыня, как ни старалась распихать мужа, так ничего и не сумела сделать.
Самой приказы отдавать?
Да она бы и с радостью! Ну так ведь… что приказывать-то?
И Илюши, как на грех, дома нет!
Сыночек, ну ты-то где еще?!
***
Илюше было не до семьи и не до сестры.
Илюша в этот момент миловался с царицей Мариной. Вот ведь странность!
Так-то у него бывает, и голова болит, и кости ломит… сознаться кому – и то стыдно! Что он, дед старый, что ли? А вот как к царице приходит – ровно новенький!
Вот и сейчас, лежал он рядом с самой красивой женщиной Ладоги, и чувствовал приятную усталость. Марина ласково водила ладонью по его телу, спускаясь ниже и ниже.
- Как мне с тобой хорошо, Илюшенька.
- А уж мне как с тобой… что на облаке райском. Каждый раз не иду, а лечу сюда.
- Жаль, чаще нам видеться нельзя. Но и так ведь хорошо?
- Очень, Маринушка.
- Скоро Боря по делам уедет, чаще видеться будем.
Илья расправил плечи, демонстрируя готовность к подвигам.
- Далеко ли царь наш собрался?
- На богомолье, - лицо Марины исказила злая гримаса, но Илья ее не заметил. – Говорят, привезут чудотворные мощи из самой Франконии, к ним мужчины приходят, чтобы наследника обрести.
- Наследника, да…
Не то, чтобы Илья был трусоват. Но холодок по спине прошел.
Почему измена царю карается смертью?
Да потому, что трон наследовать должен мужчина с кровью государя Сокола. А когда прервется мужская ветвь – потомки дочерей наследовать могут. Но только с соколиной кровью. Иначе… беды неисчислимые падут на Россу. А тому, кто обманом трон займет, сто лет отмерено будет. А потом – все. Оборвется его династия.
Это-то всем известно.
Когда государь Сокол на Ладогу пришел, тут разные племена жили. Объединяли их лишь боги – и волхвы.
Отец Род, матушка Жива.
Мог Сокол свою веру насадить, по капищам огнем и мечом пройтись. Мог.
Но поступил иначе.
Договорился он с волхвами, и получил за это благословение на всю свою династию.
И правил долго и счастливо, и стольный город Ладога на реке буйной встал…
А вот ежели Илья, и царица… а вдруг от него у царицы сын будет? Или дочь? Это ведь уже не соколиная кровь. И…
Для царицы – смерть.
Для прелюбодея – тоже. Оскопят и на крест взденут. Там и подохнешь…
А ведь могут и дознаться. Если кто проговорится…
Марина словно почуяла.
- Ты не бойся, Илюшенька, стерегусь я, как могу. И ты стерегись.
Илья был согласен. Стеречься – ладно. Но отказаться от этого счастья, от этого вихря чувств, этого безумного угара?
Пусть лучше убьют!
- Маринушка моя…
И снова – сладкое безумие.
Дом?
Сестры?
Да Илья бы и не вспомнил никогда. Вот еще ерунда какая!
***
Устя без памяти недолго пробыла. Очнулась, как из омута вынырнула.
И словно плетью ударило, пришло осознание опасности.
Молчи!
Нельзя двигаться, нельзя говорить, нельзя… ничего нельзя! Лежи, как лежала!
Молчи и слушай!
И ведовское, древнее чутье не дало сбоя.
Устя лежала на чем-то твердом, руки были связаны впереди, но связаны не туго. Сможет она выбраться? Не ясно, надо узлы посмотреть.
Ноги свободны. Подташнивает.
Чем ее отравили? Чем одурманили?
Не знали негодяи, что на таких как она – втрое больше снадобья надо.
- Что девка, Хорь?
- Дрыхнет. Авось, до утра проваляется без чувств.
- Плохо…
- А чего ты хотел, Кроп?
- Так это… заказчик сказал – побаловать с ней можно? Не сильно, а чтобы напугать?
- Мало ли, что заказчик сказал! Знаю я вас, увлечетесь – заиграетесь, а девка ему невредимая нужна.
- Мы б не заигрались. Хорь, ты это…
- Я сказал. Перебьешься.
- Сам тогда ребятам и скажи. Пусть на тебя и злобятся.
- Кроп, иди отсюда! По-хорошему, пока дверь башкой не отворил.
Мужчина, ворча, вышел вон. Тот, кого называли Хорем, посидел пару минут. Потом вздохнул – неладно, поднялся и вышел вон. Успокаивать свою ватагу, пока те не озверели.
Устя огляделась из-под ресниц.
Потом широко открыла глаза.
Заимка? Чья-то избушка?
Да, похоже на то. Такие домики, она знала, строят для себя охотники.
Небольшой очаг, две лавки, несколько полок. Низенькая крыша, проконопаченная мхом, толстые стены – не просто так. Эти стены не взять ни волку, ни медведю.
На полках несколько мешочков.
Устя знает, с чем они. Там сухарики, может, крупа. Тот, кто придет на заимку, может съесть старый припас и положить взамен свой. А может и не положить – всяко бывает. Но потом постараться прийти и все вернуть.
Это лес.
Всякое может случиться.
Окошек нет. Зачем они на заимке, людям тут не жить. Переждать непогоду или рану, да и уйти.
Устя посмотрела на руки.
Связаны. Но по-простому, самым легким узлом. Моряков тут нет, сложные узлы вязать некому. Пожалуй, веревку она распутает. А вот что потом делать?
Сколько их там?
Похитителей?
И что она с ними сможет сделать?
Пожалуй, на первый вопрос она ответить сможет. Недаром же бабушка ее учила дышать, видеть, вслушиваться в окружающий мир.
Устя прикрыла лаза, выдохнула…
Раз, еще один… и мир постепенно начал растворяться.
Осталась только она. Только ее источник жизни. Черный огонек, горящий под сердцем.
