Почему не понимала, что для отца – мы просто будущая выгода? Нас ведь можно выдать замуж, можно женить Илью – удачно, так, чтобы получить прибыль.
А я все пыталась получить от него хоть один ласковый взгляд. Грустно…
Мое равнодушие ко всему еще оправдать можно бы. А Илюшка?
Хоть и бестолковый, а брат! И кто-то набросил на него черный аркан.
Кто?
Неизвестно.
В черной жизни… да, Илья должен был жениться этой весной. На Марье Апухтиной. Сказал ему отец уже, что сговорил?
Мог и сказать. Не знаю я. Брат у меня красивый, статный, мог и от какой-то девки получить проклятие. Он не умрет. Но его первая жена уйдет при родах.
Потом Илья женится второй раз. И умрет вскоре после того, как родится его первенец. Воспитывать малыша будет мой отец. Кажется, потом он сойдется со второй женой Ильи, но этого я точно не знаю. Могло и такое быть.
Я успела переговорить с Добряной, пока Илюша приходил в себя. И она мне кое-что рассказала.
Черный аркан – он хорош тем, что практически незаметен. Так, силы тянет, и силы эти уходят к тому, кто аркан накинул.
А сил он тянет немного. На жизнь человеку хватает, надолго хватает. И тянуть так можно не с одного человека, а с десяти, двадцати… сколько черный колдун или ведьма пожелают, сколько держать смогут.
Да, накинуть его может кто угодно.
А еще…
Если Марья моего брата полюбила, если действительно себя ему отдала… могла и аркан на себя перетянуть. А для беременной женщины такое вдвойне, втройне опасно. И сама погибла, и ребенок с ней ушел…
Могло быть и такое.
А могло ли быть, что и на мне тот аркан был? И на сестре?
Нет, на сестре вряд ли, она себя хорошо чувствовала. А я ребенка скинула, второго зачать не смогла… могло?
Могло.
Добряна сказала, что такие, как мы – самые лакомые. Кровь у нас есть, сила спящая есть, но почуять мы ничего не можем, сами скинуть эту удавку тоже не сумеем. Только тот, кто любит, сможет ее на себя забрать. И то – неосознанно. Может, и у Марьи ничего бы не получилось, но брата моего она, похоже, любила. И сына от него ждала.
Илья?
А вот не помню я, чтобы он от счастья светился. Или не люба ему была Машенька, или кого-то другого он любил, но глаза у него равнодушными были.
Аркан по-разному действовать может.
И равнодушие тоже от него может быть. Искренние чувства его и порвать могут, как ту удавку, с шеи скинуть… не потому ли я и очнулась после смерти любимого?
Могла?
В том и ужас, что могло так быть! Я же…. Почему я была ТАК покорна? Я ведь ДО свадьбы ЕГО увидела, до свадьбы полюбила. Почему не рванулась, почему не закричала, не стала протестовать, ничего не сделала? Просто терпела.
Просто ждала, что случится.
И ведь ничего с этой удавкой не сделаешь! Только если кто-то вроде Добряны попадется, если человек сам на капище придет, доброй волей, с чистым сердцем и благодарностью… много ли таких?
Мало.
Илья сейчас сам так и пришел. Но я-то…
Здесь и сейчас на мне ничего нет. И свою дурость я на чужую ворожбу не спишу. А потом….
Потом могли и накинуть.
До переезда в палаты царские я еще как-то дергалась, трепыхалась, не хотела я замуж за Фёдора идти. Понимала, что царевич, что почетно за него замуж выйти, что власть, что деньги…
Все понимала.
И все равно не хотела за Федьку замуж. Но не сопротивлялась. Как же – против власти родительской пойти? Нельзя.
А потом стало все равно. Просто оглушило любовью – и накатило тупое безразличие. Нельзя быть вместе с любимым?
Так хоть рядом быть. Хоть видеть его иногда…
Может, кто-то воспользовался моим замешательством? Моей уязвимостью?
И накинул аркан?
Но тогда бы его увидела Верея…
А может, и не увидела бы. Сила у нее была, а вот опыта не было. И монастырь все-таки…
Чтобы черный аркан сработал, надо рядом с его хозяином находиться. Хоть иногда. А в монастыре…
И далеко, и земля намоленная… могло и отрезать. А потом уж я начала приходить в себя от магической удавки.
Могло и так быть?
Могло.
Сейчас мне уже правды не узнать. Но я постараюсь не повторить своих ошибок.
Очень постараюсь.
До подворья Заболоцких, до Ладоги долго ехать было. Это Устинья напрямую по лесу шла, ей ни канавы, ни овраги не преграда, а на лошади так не получится, любой конь ноги переломает по бурелому. Пока доехали, Фёдор чуточку опамятовал, успокоился.
Подозвал к себе Руди.
- Правду покамест не скажем. Пеняй на себя, ежели что, и молись.*
*- тем, кто сейчас закричит – не бываить! Афффтор вреть! Советую открыть А.С. Пушкина, стихотворение «Жених». Он точно был осведомлен лучше автора. И писал ближе к тем временам. Прим. авт.
Руди кивнул.
Чувствовал он себя сейчас преотвратно. Понимал, ежели что…
Свои беды – это только его беды. А вот каких он людей подведет… тут лучше и не думать о таком.
Страшно…
Но подворье было спокойным, ни суеты, ни шума…
Холопы проворно открыли ворота, Фёдор, соблюдая вежество, спрыгнул с коня, повел его в поводу. Сзади послышался шум, спешивалась свита.
На крыльцо почти выбежал боярин Алексей, за ним поспешала боярыня Евдокия.
- Царевич! Радость-то какая!
Боярыня спохватилась быстрее, поклонилась земно, да так и застыла.
За ней принялся кланяться и боярин.
Царевич ответил поклоном. Не слишком глубоким, а все-таки…
- Я к тебе с просьбой, боярин.
- Царевич Фёдор! Добро пожаловать!
Язык не особенно слушался боярина. Да Фёдор и не настаивал, махнул рукой.
- Ты, боярин, выпрямись. О дочери твоей поговорить хочу.
Боярин выпрямился – и застыл, как суслик.
- Да ты уж и сам понял, боярин. Дочь твоя, Устинья, мне по нраву. А все ж не хотелось бы девку неволить.
Боярин так удивился, что челюсть отвисла у него.
- Царевич…
То есть – кто ее там спрашивать будет? Отец прикажет, и пойдет, как миленькая. И на отбор, и замуж, и в монастырь.
- Мог бы я сватов заслать. Могу и на отборе ее выбрать. А все ж не хотелось бы против воли ее идти. Поговорить с ней хочу, коли позволишь. Слово дам и крест на том целовать буду, что не причиню ей никакого ущерба.
Боярин кивнул.
Заметался взглядом.
Выручила боярыня.
- Батюшка-царевич, Устяша наша скоро приехать должна. Уж не побрезгуй пройти, отведать, что Бог послал? А там и дети приедут?
- Приедут? – поднял бровь Фёдор. И сам себя за глупость выругал.
Видел он себя в зеркале. Вот у брата эта гримаса хорошо получалась. А у него… печаль горькая, неощипанная.
Михайла за его спиной дух перевел.
Ежели приедут… Устя жива? Обошлось?!
Пронесло?!
Ворота наново заскрипели. Во двор въезжала колымага. Остановилась, и из нее вышел брат Устиньи…. Как его – Илья?
Да, Илья.
А за ним и Устинья спустилась. На брата оперлась, по сторонам осмотрелась – и поклонилась. В землю. Только коса по спине скользнула, земли коснулась.
Гладкая, шелковая, туго заплетенная и синей лентой перевитая. И сарафан чистый, и душегрея парчовая. И не скажешь, что беда с ней была.
Или не было?
А откуда ж они тогда приехали?
Спрашивать Фёдор не стал, только выдохнул и вперед шагнул.
- Дозволишь, боярин?
Алексей Заболоцкий только закивал. Он бы что угодно дозволил.
Честь-то какая!
Не государь, конечно, царевич, а все одно – честь! И все соседи видят…
Может, у Заболоцких особых денег и нет, а род у них древний! Еще с государем Соколом их предки на Ладогу пришли! Так-то!
Боярыня Евдокия и тут смышленее оказалась. Поклонилась и на дверь указала.
- Устя, проводи царевича Фёдора в горницу.
Устинья распрямилась, подошла к царевичу – в глаза посмотрела.
- Яви милость, царевич, угостись, чем Бог послал. Не побрезгуй нашим гостеприимством.
Фёдор и выдохнуть не мог.
Стоял, смотрел в серые глаза – и тонул, тонул в них, как в омуте. Век бы так стоял, не думал ни о чем. Грелся рядом с ней, успокаивался.
Ведь и не делает ничего, а легко рядом с ней. Радостно.
Устинья голову склонила, да вперед пошла, а Фёдор за ней. Руди выдохнул – обошлось. Едва в грязь не сполз, друзья поддержали.
Михайлу никто и не заметил даже, как он вслед за Федором скользнул тенью. Зато Аксинья едва из окна не вывалилась. Но ее уже Михайла не заметил. Триста лет ему та дурочка не нужна. И еще пятьсот не нужна будет!
В светлой горнице Устя Фёдора усадила, как положено, под образами.
Не усидел, встал, прошелся по комнате.
Устя покосилась на дверь, да только вслед за ними не вошел никто. Заперто? Кто ж знает, проверять не хочется. Еще с той жизни помнилось – Фёдор возражений не любит. Потеряет рассудок – что делать? Родители ей тут не подмога, не защита.
Осторожной надобно быть. Ровно кошка на крыше – осторожной.
- Поговорить с тобой хочу, Устинья Алексеевна.
- Всё в твоей воле, царевич.
- Не всё. Люба ты мне. Поняла уж, поди?
- Поняла, царевич.
- А коли так – ответь. Отбор проводить придется, тут моей воли нет. А я бы посватался хоть завтра. Пойдешь за меня? Люб я тебе?
Устя косу в пальцах покрутила.
- Царевич… не могу я ответить.
- Почему?
Устя ему в глаза посмотрела.
- А меня ли ты полюбил, царевич? Или картинку лубочную? Вроде тех, на которых царевен-королевен рисуют? Глаза, улыбка – это не вся боярышня, у нее еще душа есть, а что на душе – тебе важно?
- Не разговаривал бы я с тобой, когда б не важно было.
Устя кивнула. Подошла чуточку ближе, рукава рубахи коснулась. Фёдор аж замер – не спугнуть бы.
- Воля твоя, царевич. Когда прикажешь, знаю, отец меня головой выдаст. А противничать буду, так еще и поколотит.
- Я его…
- Отец в дочери волен. Муж в жене. А в сердце… не обессудь, царевич, только пока не могу я тебе любовью ответить. Не знаю я о тебе ничего. Может, добрый ты, а может, бить меня смертным боем будешь. Может, радостно с тобой будет, а может, плакать придется. Что я сказать могу?
На плечах мужские руки сжались – клещами. Не разожмешь, не оттолкнешь.
- Только согласись, Устиньюшка. На руках носить буду, листику упасть не дам! Слезинки не проронишь! Что пожелаешь – все сделаю! Жемчугом и золотом осыплю!
Устя и не вырывалась.
- Тогда дай мне время тебя узнать. Тебя, не царевича, а Фёдора.
- Время?
- Знаю я, отбор не отменить, да и не надобно. Но до Красной Горки мы еще узнавать друг друга можем. И я в палаты царские приходить могу, разве нет? И видеться мы сможем. Пусть под чужим присмотром, а все ж таки?
- Устиньюшка…
Фёдор аж засиял, ровно солнышко.
Он-то другого ожидал. И готовился…
Царевич ведь.
Кто из страха согласится, кто из корысти. А здесь… здесь его о другом просят. О том, чтобы узнать друг друга! Чтобы – полюбить?
Он и мечтать о таком не смел!
Хотел, надеялся…
- Матушку попрошу. Ей твою матушку прилично приглашать. А уж она сможет с собой и тебя брать, и сестру твою. Можно ли так?
Устя голову подняла, посмотрела серьезно.
- Так – можно. Не проси у меня любви, царевич, не хочу лгать. Не знаю я тебя, а узнать хочу. И ты на меня посмотри. Не на косу длинную и глаза опущенные, а на меня, на Устинью. Не на боярышню. Жить тебе не с косой – с человеком.
- Устиньюшка …
Объятия вытерпеть пришлось. Устинья до крови себе щеку прикусила, больно стало.
Выдержала, справилась. И отстранилась.
- Прости, царевич, а негоже это. Ты руки распускаешь, а я тебе даже пощечину дать не могу.
- Прости и ты, боярышня. Забылся я…
Устя рук не высвобождала. Знала – потом синяки нальются, но терпела. Чуяла – то вроде бешеной собаки. Или почти бешеной. Неуправляемой, опасной твари.
Сделаешь лишнее движение – кинется. И ждала.
Ждала, пока не успокоится тяжелое мужское дыхание, пока не перестанут гореть опасным огнем глаза Фёдора, пока не разожмутся пальцы. И только потом сделала шаг назад.
- Все хорошо, царевич.
- Не ждал я такого…
- Отчего? Ты ведь не только царевич, ты и человек. И жить мне не с парчой и жемчугом, жить мне рядом с тобой. С тобой постель делить, с тобой детей рожать…
Фёдор посмотрел чуточку ошалело.
- А ты… согласна?
- Я свое условие сказала. Дай мне то, что важнее жемчуга. Дай возможность узнать тебя, увидеть.
- Обещаю, Устенька. Сегодня же с матушкой поговорю.
- Спасибо… царевич Фёдор.
- Назови еще раз по имени. Пожалуйста…
- Фёдор. Федя, Феденька…
- Устенька…
Но сделать шаг вперед, сгрести в охапку, к груди прижать Устя уже не позволила. На шаг отошла, пальцем погрозила.
- Негоже, царевич.
- Прости. Не сдержался я.
- И ты прости… Фёдор.
Ответом Устинье была робкая улыбка. И она почувствовала себя вдвойне гадиной.
Жестокой и коварной.
Но разве был у нее выбор?
- Поговори с матушкой, Феденька. А я со своей поговорю. Не обижайся… трудно мне. Тяжко. Когда б ты бояричем был, куда как проще было бы.
Фёдор только руками развел.
- Поговорю.
- А сейчас – прости. И так заговорились мы, нехорошо. Сплетни пойдут…
- Да я…
- Федя, на чужой роток не накинешь платок.
С этим Фёдор согласился. И отправился восвояси.
Устя упала на лавку, закрыла лицо руками.
Мерзко, гадко, тошно, ОТВРАТИТЕЛЬНО!!!
Матушка Жива, да что ж это такое! Все она понимает! Из этого человека вырастет чудовище! И ее сожрет, и Россу сожрет…
Но почему, почему она себя сейчас чувствует последней гадиной?
У нее нет выбора, чтобы разобраться, чтобы предотвратить несчастье, ей надобно попасть в царские палаты! Но…
Она сейчас морочила Фёдору голову, и готова была взвыть от отчаяния.
Такой она себя нечистью чуяла! Вот как так-то?
Почему тот же Истерман лжет, как дышит? И сегодня он за свою ложь никакого наказания не понесет. Хотя и она все знает, и Фёдор, надо полагать, знает. Ой, не просто так он сюда заявился спозаранку!
А она ведь не солгала ни единым словом. А чувствует себя сейчас отвратительно.
За что?
Кто придумал совесть?!
- Радуешься, сестрица?
Устинья отняла ладони от лица.
Напротив стояла Аксинья, и глаза у нее были злющие. Да на что она сейчас-то ярится?
- Сестрица?
- Ты меня так не зови! В палаты царские хочешь? Да?!
- Не хочу. Ни к чему они мне.
- Врешь! Я ваш разговор слышала!
Когда б не была Устинья так измотана, может, и устроила бы она сестрице трепку. А сейчас ее едва на пару слов хватило.
- И что?
- Царицей стать метишь?
- Борис на троне, не Фёдор.
- Так и что?! Долго ли царю помереть?!
Возмущение Аксиньи оборвалось такой затрещиной, что у девицы зубы лязгнули. А боярыня Евдокия ухватила младшую дочь за косу, да как принялась трепать…
- Замолчи, дурища! Не ровен час, услышат тебя, а что тогда с нами всеми будет?
- Маменька?
- Молчи, дрянь неудельная! Не дай Бог, скажет кто, что ты на царя злоумышляешь, поносные речи говоришь. Тут и холопом быть достанет. Крикнут «Слово и дело» – и сволокут тебя в подвалы. А там ты и сама во всем признаешься! Умолять будешь, чтобы хоть помереть дали без мучений!
Аксинья дернулась, едва не оставив у матери в руках половину косы.
- Это Устька! Она…
Устинья едва не застонала.
Да что она-то?
Что жива? Что старшей родилась? Что Фёдору приглянулась? ЧТО?!
- Она-то в палаты поедет! А я?!
- Я и о тебе просила. И о матушке. Приличия ради, - едва выдавила Устинья.
В голове шумело. Хорошо еще, сидела, не то упала бы.
Боярыня посмотрела на дочерей. Подхватила старшую, а младшей приговорила холодно и жестко. Оказывается, и так она умела.
- Я перед царицей извинюсь. Лично. Скажу, что младшая моя дочь ликом дурна и нравом глупа. Пойдем, Устя, отведу я тебя в светелку. Не дойдешь ты сама. А ты, Ксюха, иди, кур покорми.
А я все пыталась получить от него хоть один ласковый взгляд. Грустно…
Мое равнодушие ко всему еще оправдать можно бы. А Илюшка?
Хоть и бестолковый, а брат! И кто-то набросил на него черный аркан.
Кто?
Неизвестно.
В черной жизни… да, Илья должен был жениться этой весной. На Марье Апухтиной. Сказал ему отец уже, что сговорил?
Мог и сказать. Не знаю я. Брат у меня красивый, статный, мог и от какой-то девки получить проклятие. Он не умрет. Но его первая жена уйдет при родах.
Потом Илья женится второй раз. И умрет вскоре после того, как родится его первенец. Воспитывать малыша будет мой отец. Кажется, потом он сойдется со второй женой Ильи, но этого я точно не знаю. Могло и такое быть.
Я успела переговорить с Добряной, пока Илюша приходил в себя. И она мне кое-что рассказала.
Черный аркан – он хорош тем, что практически незаметен. Так, силы тянет, и силы эти уходят к тому, кто аркан накинул.
А сил он тянет немного. На жизнь человеку хватает, надолго хватает. И тянуть так можно не с одного человека, а с десяти, двадцати… сколько черный колдун или ведьма пожелают, сколько держать смогут.
Да, накинуть его может кто угодно.
А еще…
Если Марья моего брата полюбила, если действительно себя ему отдала… могла и аркан на себя перетянуть. А для беременной женщины такое вдвойне, втройне опасно. И сама погибла, и ребенок с ней ушел…
Могло быть и такое.
А могло ли быть, что и на мне тот аркан был? И на сестре?
Нет, на сестре вряд ли, она себя хорошо чувствовала. А я ребенка скинула, второго зачать не смогла… могло?
Могло.
Добряна сказала, что такие, как мы – самые лакомые. Кровь у нас есть, сила спящая есть, но почуять мы ничего не можем, сами скинуть эту удавку тоже не сумеем. Только тот, кто любит, сможет ее на себя забрать. И то – неосознанно. Может, и у Марьи ничего бы не получилось, но брата моего она, похоже, любила. И сына от него ждала.
Илья?
А вот не помню я, чтобы он от счастья светился. Или не люба ему была Машенька, или кого-то другого он любил, но глаза у него равнодушными были.
Аркан по-разному действовать может.
И равнодушие тоже от него может быть. Искренние чувства его и порвать могут, как ту удавку, с шеи скинуть… не потому ли я и очнулась после смерти любимого?
Могла?
В том и ужас, что могло так быть! Я же…. Почему я была ТАК покорна? Я ведь ДО свадьбы ЕГО увидела, до свадьбы полюбила. Почему не рванулась, почему не закричала, не стала протестовать, ничего не сделала? Просто терпела.
Просто ждала, что случится.
И ведь ничего с этой удавкой не сделаешь! Только если кто-то вроде Добряны попадется, если человек сам на капище придет, доброй волей, с чистым сердцем и благодарностью… много ли таких?
Мало.
Илья сейчас сам так и пришел. Но я-то…
Здесь и сейчас на мне ничего нет. И свою дурость я на чужую ворожбу не спишу. А потом….
Потом могли и накинуть.
До переезда в палаты царские я еще как-то дергалась, трепыхалась, не хотела я замуж за Фёдора идти. Понимала, что царевич, что почетно за него замуж выйти, что власть, что деньги…
Все понимала.
И все равно не хотела за Федьку замуж. Но не сопротивлялась. Как же – против власти родительской пойти? Нельзя.
А потом стало все равно. Просто оглушило любовью – и накатило тупое безразличие. Нельзя быть вместе с любимым?
Так хоть рядом быть. Хоть видеть его иногда…
Может, кто-то воспользовался моим замешательством? Моей уязвимостью?
И накинул аркан?
Но тогда бы его увидела Верея…
А может, и не увидела бы. Сила у нее была, а вот опыта не было. И монастырь все-таки…
Чтобы черный аркан сработал, надо рядом с его хозяином находиться. Хоть иногда. А в монастыре…
И далеко, и земля намоленная… могло и отрезать. А потом уж я начала приходить в себя от магической удавки.
Могло и так быть?
Могло.
Сейчас мне уже правды не узнать. Но я постараюсь не повторить своих ошибок.
Очень постараюсь.
***
До подворья Заболоцких, до Ладоги долго ехать было. Это Устинья напрямую по лесу шла, ей ни канавы, ни овраги не преграда, а на лошади так не получится, любой конь ноги переломает по бурелому. Пока доехали, Фёдор чуточку опамятовал, успокоился.
Подозвал к себе Руди.
- Правду покамест не скажем. Пеняй на себя, ежели что, и молись.*
*- тем, кто сейчас закричит – не бываить! Афффтор вреть! Советую открыть А.С. Пушкина, стихотворение «Жених». Он точно был осведомлен лучше автора. И писал ближе к тем временам. Прим. авт.
Руди кивнул.
Чувствовал он себя сейчас преотвратно. Понимал, ежели что…
Свои беды – это только его беды. А вот каких он людей подведет… тут лучше и не думать о таком.
Страшно…
Но подворье было спокойным, ни суеты, ни шума…
Холопы проворно открыли ворота, Фёдор, соблюдая вежество, спрыгнул с коня, повел его в поводу. Сзади послышался шум, спешивалась свита.
На крыльцо почти выбежал боярин Алексей, за ним поспешала боярыня Евдокия.
- Царевич! Радость-то какая!
Боярыня спохватилась быстрее, поклонилась земно, да так и застыла.
За ней принялся кланяться и боярин.
Царевич ответил поклоном. Не слишком глубоким, а все-таки…
- Я к тебе с просьбой, боярин.
- Царевич Фёдор! Добро пожаловать!
Язык не особенно слушался боярина. Да Фёдор и не настаивал, махнул рукой.
- Ты, боярин, выпрямись. О дочери твоей поговорить хочу.
Боярин выпрямился – и застыл, как суслик.
- Да ты уж и сам понял, боярин. Дочь твоя, Устинья, мне по нраву. А все ж не хотелось бы девку неволить.
Боярин так удивился, что челюсть отвисла у него.
- Царевич…
То есть – кто ее там спрашивать будет? Отец прикажет, и пойдет, как миленькая. И на отбор, и замуж, и в монастырь.
- Мог бы я сватов заслать. Могу и на отборе ее выбрать. А все ж не хотелось бы против воли ее идти. Поговорить с ней хочу, коли позволишь. Слово дам и крест на том целовать буду, что не причиню ей никакого ущерба.
Боярин кивнул.
Заметался взглядом.
Выручила боярыня.
- Батюшка-царевич, Устяша наша скоро приехать должна. Уж не побрезгуй пройти, отведать, что Бог послал? А там и дети приедут?
- Приедут? – поднял бровь Фёдор. И сам себя за глупость выругал.
Видел он себя в зеркале. Вот у брата эта гримаса хорошо получалась. А у него… печаль горькая, неощипанная.
Михайла за его спиной дух перевел.
Ежели приедут… Устя жива? Обошлось?!
Пронесло?!
Ворота наново заскрипели. Во двор въезжала колымага. Остановилась, и из нее вышел брат Устиньи…. Как его – Илья?
Да, Илья.
А за ним и Устинья спустилась. На брата оперлась, по сторонам осмотрелась – и поклонилась. В землю. Только коса по спине скользнула, земли коснулась.
Гладкая, шелковая, туго заплетенная и синей лентой перевитая. И сарафан чистый, и душегрея парчовая. И не скажешь, что беда с ней была.
Или не было?
А откуда ж они тогда приехали?
Спрашивать Фёдор не стал, только выдохнул и вперед шагнул.
- Дозволишь, боярин?
Алексей Заболоцкий только закивал. Он бы что угодно дозволил.
Честь-то какая!
Не государь, конечно, царевич, а все одно – честь! И все соседи видят…
Может, у Заболоцких особых денег и нет, а род у них древний! Еще с государем Соколом их предки на Ладогу пришли! Так-то!
Боярыня Евдокия и тут смышленее оказалась. Поклонилась и на дверь указала.
- Устя, проводи царевича Фёдора в горницу.
Устинья распрямилась, подошла к царевичу – в глаза посмотрела.
- Яви милость, царевич, угостись, чем Бог послал. Не побрезгуй нашим гостеприимством.
Фёдор и выдохнуть не мог.
Стоял, смотрел в серые глаза – и тонул, тонул в них, как в омуте. Век бы так стоял, не думал ни о чем. Грелся рядом с ней, успокаивался.
Ведь и не делает ничего, а легко рядом с ней. Радостно.
Устинья голову склонила, да вперед пошла, а Фёдор за ней. Руди выдохнул – обошлось. Едва в грязь не сполз, друзья поддержали.
Михайлу никто и не заметил даже, как он вслед за Федором скользнул тенью. Зато Аксинья едва из окна не вывалилась. Но ее уже Михайла не заметил. Триста лет ему та дурочка не нужна. И еще пятьсот не нужна будет!
***
В светлой горнице Устя Фёдора усадила, как положено, под образами.
Не усидел, встал, прошелся по комнате.
Устя покосилась на дверь, да только вслед за ними не вошел никто. Заперто? Кто ж знает, проверять не хочется. Еще с той жизни помнилось – Фёдор возражений не любит. Потеряет рассудок – что делать? Родители ей тут не подмога, не защита.
Осторожной надобно быть. Ровно кошка на крыше – осторожной.
- Поговорить с тобой хочу, Устинья Алексеевна.
- Всё в твоей воле, царевич.
- Не всё. Люба ты мне. Поняла уж, поди?
- Поняла, царевич.
- А коли так – ответь. Отбор проводить придется, тут моей воли нет. А я бы посватался хоть завтра. Пойдешь за меня? Люб я тебе?
Устя косу в пальцах покрутила.
- Царевич… не могу я ответить.
- Почему?
Устя ему в глаза посмотрела.
- А меня ли ты полюбил, царевич? Или картинку лубочную? Вроде тех, на которых царевен-королевен рисуют? Глаза, улыбка – это не вся боярышня, у нее еще душа есть, а что на душе – тебе важно?
- Не разговаривал бы я с тобой, когда б не важно было.
Устя кивнула. Подошла чуточку ближе, рукава рубахи коснулась. Фёдор аж замер – не спугнуть бы.
- Воля твоя, царевич. Когда прикажешь, знаю, отец меня головой выдаст. А противничать буду, так еще и поколотит.
- Я его…
- Отец в дочери волен. Муж в жене. А в сердце… не обессудь, царевич, только пока не могу я тебе любовью ответить. Не знаю я о тебе ничего. Может, добрый ты, а может, бить меня смертным боем будешь. Может, радостно с тобой будет, а может, плакать придется. Что я сказать могу?
На плечах мужские руки сжались – клещами. Не разожмешь, не оттолкнешь.
- Только согласись, Устиньюшка. На руках носить буду, листику упасть не дам! Слезинки не проронишь! Что пожелаешь – все сделаю! Жемчугом и золотом осыплю!
Устя и не вырывалась.
- Тогда дай мне время тебя узнать. Тебя, не царевича, а Фёдора.
- Время?
- Знаю я, отбор не отменить, да и не надобно. Но до Красной Горки мы еще узнавать друг друга можем. И я в палаты царские приходить могу, разве нет? И видеться мы сможем. Пусть под чужим присмотром, а все ж таки?
- Устиньюшка…
Фёдор аж засиял, ровно солнышко.
Он-то другого ожидал. И готовился…
Царевич ведь.
Кто из страха согласится, кто из корысти. А здесь… здесь его о другом просят. О том, чтобы узнать друг друга! Чтобы – полюбить?
Он и мечтать о таком не смел!
Хотел, надеялся…
- Матушку попрошу. Ей твою матушку прилично приглашать. А уж она сможет с собой и тебя брать, и сестру твою. Можно ли так?
Устя голову подняла, посмотрела серьезно.
- Так – можно. Не проси у меня любви, царевич, не хочу лгать. Не знаю я тебя, а узнать хочу. И ты на меня посмотри. Не на косу длинную и глаза опущенные, а на меня, на Устинью. Не на боярышню. Жить тебе не с косой – с человеком.
- Устиньюшка …
Объятия вытерпеть пришлось. Устинья до крови себе щеку прикусила, больно стало.
Выдержала, справилась. И отстранилась.
- Прости, царевич, а негоже это. Ты руки распускаешь, а я тебе даже пощечину дать не могу.
- Прости и ты, боярышня. Забылся я…
Устя рук не высвобождала. Знала – потом синяки нальются, но терпела. Чуяла – то вроде бешеной собаки. Или почти бешеной. Неуправляемой, опасной твари.
Сделаешь лишнее движение – кинется. И ждала.
Ждала, пока не успокоится тяжелое мужское дыхание, пока не перестанут гореть опасным огнем глаза Фёдора, пока не разожмутся пальцы. И только потом сделала шаг назад.
- Все хорошо, царевич.
- Не ждал я такого…
- Отчего? Ты ведь не только царевич, ты и человек. И жить мне не с парчой и жемчугом, жить мне рядом с тобой. С тобой постель делить, с тобой детей рожать…
Фёдор посмотрел чуточку ошалело.
- А ты… согласна?
- Я свое условие сказала. Дай мне то, что важнее жемчуга. Дай возможность узнать тебя, увидеть.
- Обещаю, Устенька. Сегодня же с матушкой поговорю.
- Спасибо… царевич Фёдор.
- Назови еще раз по имени. Пожалуйста…
- Фёдор. Федя, Феденька…
- Устенька…
Но сделать шаг вперед, сгрести в охапку, к груди прижать Устя уже не позволила. На шаг отошла, пальцем погрозила.
- Негоже, царевич.
- Прости. Не сдержался я.
- И ты прости… Фёдор.
Ответом Устинье была робкая улыбка. И она почувствовала себя вдвойне гадиной.
Жестокой и коварной.
Но разве был у нее выбор?
- Поговори с матушкой, Феденька. А я со своей поговорю. Не обижайся… трудно мне. Тяжко. Когда б ты бояричем был, куда как проще было бы.
Фёдор только руками развел.
- Поговорю.
- А сейчас – прости. И так заговорились мы, нехорошо. Сплетни пойдут…
- Да я…
- Федя, на чужой роток не накинешь платок.
С этим Фёдор согласился. И отправился восвояси.
Устя упала на лавку, закрыла лицо руками.
Мерзко, гадко, тошно, ОТВРАТИТЕЛЬНО!!!
Матушка Жива, да что ж это такое! Все она понимает! Из этого человека вырастет чудовище! И ее сожрет, и Россу сожрет…
Но почему, почему она себя сейчас чувствует последней гадиной?
У нее нет выбора, чтобы разобраться, чтобы предотвратить несчастье, ей надобно попасть в царские палаты! Но…
Она сейчас морочила Фёдору голову, и готова была взвыть от отчаяния.
Такой она себя нечистью чуяла! Вот как так-то?
Почему тот же Истерман лжет, как дышит? И сегодня он за свою ложь никакого наказания не понесет. Хотя и она все знает, и Фёдор, надо полагать, знает. Ой, не просто так он сюда заявился спозаранку!
А она ведь не солгала ни единым словом. А чувствует себя сейчас отвратительно.
За что?
Кто придумал совесть?!
- Радуешься, сестрица?
Устинья отняла ладони от лица.
Напротив стояла Аксинья, и глаза у нее были злющие. Да на что она сейчас-то ярится?
- Сестрица?
- Ты меня так не зови! В палаты царские хочешь? Да?!
- Не хочу. Ни к чему они мне.
- Врешь! Я ваш разговор слышала!
Когда б не была Устинья так измотана, может, и устроила бы она сестрице трепку. А сейчас ее едва на пару слов хватило.
- И что?
- Царицей стать метишь?
- Борис на троне, не Фёдор.
- Так и что?! Долго ли царю помереть?!
Возмущение Аксиньи оборвалось такой затрещиной, что у девицы зубы лязгнули. А боярыня Евдокия ухватила младшую дочь за косу, да как принялась трепать…
- Замолчи, дурища! Не ровен час, услышат тебя, а что тогда с нами всеми будет?
- Маменька?
- Молчи, дрянь неудельная! Не дай Бог, скажет кто, что ты на царя злоумышляешь, поносные речи говоришь. Тут и холопом быть достанет. Крикнут «Слово и дело» – и сволокут тебя в подвалы. А там ты и сама во всем признаешься! Умолять будешь, чтобы хоть помереть дали без мучений!
Аксинья дернулась, едва не оставив у матери в руках половину косы.
- Это Устька! Она…
Устинья едва не застонала.
Да что она-то?
Что жива? Что старшей родилась? Что Фёдору приглянулась? ЧТО?!
- Она-то в палаты поедет! А я?!
- Я и о тебе просила. И о матушке. Приличия ради, - едва выдавила Устинья.
В голове шумело. Хорошо еще, сидела, не то упала бы.
Боярыня посмотрела на дочерей. Подхватила старшую, а младшей приговорила холодно и жестко. Оказывается, и так она умела.
- Я перед царицей извинюсь. Лично. Скажу, что младшая моя дочь ликом дурна и нравом глупа. Пойдем, Устя, отведу я тебя в светелку. Не дойдешь ты сама. А ты, Ксюха, иди, кур покорми.
