И не останавливаться.
Велика Росса, да и не сможет заказчик его в розыск объявить. Нет у него той власти.
Бежать.
Но как она сбежала-то, стерва? С медведем договорилась, что ли? Не верил Хорь в старые сказочки, вот и про волхву не подумал, и про кровь старую. Да и к чему оно наемнику? Все одно голову сложит, не сейчас, так позднее. Ему важнее ноги унести.
Так Хорь и сделал.
Устя медленно шла по лесу.
Сила волхвы постепенно угасала. Направление она чуяла, а вот ходить по лесу не умела. Не учили ее этому, а ведь наука целая, сложная. За ягодой идти – и то умение надобно, а откуда оно у Устиньи? Рассказывали бабы в монастыре, была там одна, у которой муж – охотник, но ведь слушать и делать – это разное. Так что Устинья уже и ногу несколько раз подвернула, и в какую-то гадкую паутину головой влезла, и гнездо на себя уронила… откуда только взялось!
А еще вымокла насквозь, промерзла и устала.
Сейчас она почти ползла. На упрямстве, на стиснутых зубах делала шаг за шагом.
А вот не будет татям радости! Не поймают они ее! Не допустит!
И когда начались первые березы, Устя даже не сразу себе поверила. Ткнулась лицом в белесую кору, потерлась щекой, чудом нос не ободрав.
- Дошла…
- Ну, здравствуй, волхва.
Хозяйку рощи сложно было не узнать. Стоит она, почти сливаясь белым платьем своим с березами, и волосы зеленцой отливают. А глаза глубокие, бездонные…
Старая? Молодая?
Она вне возраста…
Устя где стояла, там по березе и сползла.
- Помоги, сестрица! Ради Живы-матушки!
Волхва и колебаться не стала. Оказалась рядом, Устю на ноги вздернула, плечо подставила.
- Пойдем, Устенька. Расскажешь, что за беда у тебя приключилась.
Устя хлюпнула носом – и пошла рядом с волхвой, подозревая, что ее злоключения закончились.
Хоть сегодня…
Хоть ненадолго…
Ей бы взвара горячего, с медом, да ноги попарить, да носки теплые. И мокрую одежду снять. А потом… потом она с чем угодно справится!
- Илюшенька, беда у нас!
- Матушка, что случилось?
- Устенька пропала!
- Устя? – с Ильи и усталость слетела, куда и что девалось?
Боярыня только всхлипнула.
- Пошла на торжище – и не вернууууулась.
Илья почесал в затылке.
А что делать-то?
- Стража?
- Илюша, да что ты! Тихо все делать надобно! Отбор же…
Про отбор боярич знал. И понимал, случись хоть какой шум, хоть какой ущерб репутации, и Устинью никуда не позовут. Так нельзя.
А что можно?
Стражникам заплатить?
Людей на улицы отправить, про Устю расспрашивать?
Так что холопы-то смогут?
Тут решать что-то надобно, а что?
- А батюшка что сказал?
Евдокия Фёдоровна замялась.
Сказать, что супруг напился, чтобы не решать ничего? Что сказать-то?
Илья и сам понял.
- Матушка, может, сказать, что не Устя, а Ксюха пропала? Ее и поискать? Чай, схожи они?
- А коли не найдется Устинья? Ведь и такое быть может? Обеих опозорить?
- Найдется!
Евдокия Фёдоровна в пол смотрела, глаза прятала.
- Мам, ну что ты…
- Боюсь я за нее, Илюшенька. Устя хоть и не скажет, но беда рядом с ней ходит, неуж ты не понимаешь?
- Маменька…
- Отец ведь тебе рассказывал. И про боярина Раенского, и про государыню…
Рассказывал. Только вот у Ильи оно сильно в уме и не держалось.
Тут же царица!
Мариночка!
Глаза черные, волосы шелковые, губы ласковые… о чем вы? Какая сестра?
- Матушка, да не о том я…
Глупостей Илья наговорить не успел. Зашумели во дворе. Илья и выглянул.
Вот первый раз был он так удивлен.
Стоит посреди двора подросток, в простой рубахе домотканной, в портах некрашеных, светлые волосы тесьмой перетянуты. И грамотку протягивает.
- Поздорову ли, боярин? Алексей Заболоцкий?
- Илья я… - удивился боярич.
- Грамотка для боярина у меня. И весточка. Когда дозволишь молвить…
- Дозволяю, - растерялся Илья. – Сюда иди, чего уши чужие радовать?
Парень и пошел. Подал грамотку, и уже тише, только для ушей боярича и боярыни.
- Боярышня, Устинья Фёдоровна, челом бьет. Просит приехать за ней, да платье какое привезти. Сама она домой идти боится.
Боярыня ахнула.
- Жива моя доченька?
- Я в Рощу продукты ношу, ну и так, попросят чего, - просто сказал мальчишка. – Боярышня незадолго до рассвета пришла, попросилась к нам. Волхва ее пустила, а мне приказали грамотку на подворье отнести, да сделать все по-тихому.
Илья выдохнул.
- Матушка, поеду я за Устей? Сейчас колымагу заложим, а ты пока одежду собери, и поблагодарить чем… что там батюшка?
- Сейчас посмотрю я, сынок.
И Евдокия Фёдоровна стрелой сорвалась с места.
Нашлась ее доченька!
ЖИВАЯ!!!
Может, и не умела боярыня детям свою любовь показать. Может, и не говорила о ней ежечасно, и не целовала их, и не ласкала, и делами домашними постоянно занята была. Так ведь не это важно.
Любить-то она их все одно любила. А это главное.
Не слова, а дела.
А дело…
Боярин Заболоцкий еще спал после вчерашнего, когда тряхнули его.
- Проснись, Алешенька! Устя нашлась!
До боярина еще и не дошло сразу, кто нашелся, чего случилось… боярыня это предвидела. А потому и рассолу в кружку налила заранее. Холодного, свежего…
Вот к концу кружки и память вернулась, боярин за голову схватился.
- Устя!
- Живая она. В святилище Живы.
- Оххх…
- Илюшка за ней поедет сейчас. Я ключи от кладовых ему дала…
- Денег возьми. Рублей двадцать, или тридцать… знаешь, где лежат, - упал обратно в подушки боярин.
Сил не было. И голова трещала… вино плохое! С медовухи у него отродясь такого не бывает! Сколько ни выпей!
Ладно! Коли дочь нашлась, с остальным жена и сын разберутся. Все, считай, в порядке. *
*- лично видела такую реакцию на проблемы у одного «мушшшыны»-татарина. Нажраться, заорать, что его все достало и упасть в кровать. И пусть жена и старший сын все проблемы решают. И решают ведь. Прим. авт.
Опять же, разве неправильно он поступил? Проблема-то решилась, и без него! А так бы сколько он промучился, считай, всю ночь? Правильно, только в следующий раз не вина надо выпить будет, а медовухи.
Боярыня и отправилась разбираться.
Денег взяла, аж целых пятьдесят рублей, тяжеленький мешочек получился. Меда приказала погрузить, окороков несколько, так, еще кое-чего, по мелочи… за дочь – не жалко.
Для Усти одежду собрала. Илья в колымагу сел, да и поехали вместе с мальчишкой.
Ох, только б все обошлось!
Только бы все обошлось!!!
Не хотелось Илье в Рощу ехать. Ой, не хотелось.
Да кто ж его спрашивал? Отец сейчас не поедет, оно и понятно. А что Илюше остается? Не мать же посылать?
Вот и ехал, и чувствовал себя чем дальше, тем хуже, Укачало, наверное.
Доехал до берез, да там и вылез. Нехорошо как-то, когда тебя в священной роще выворачивает.
Спутник его на это посмотрел, да и растворился меж белых стволов. А Илья остался.
В желудке у него словно еж ворочался. Жирный такой, с кучей игл…
Долго ждать ему не пришлось. Ветви шелохнулись – и вдруг спеленали его, подхватили, поддержали.
- Замри и не шевелись, человек.
И на виски легли прохладные женские ладони.
Илья взвыл от боли. Теперь еж перебрался из желудка – в голову. И две самых острых иглы пронзили ее насквозь.
- За что?!
- Не двигайся! – прикрикнула женщина. – Стой, если пожить еще хочешь!
- Добряна? – из рощи к ним бежала Устинья. В такой же белой рубахе, вышитой по подолу и вороту, с распущенными волосами, в которые была вплетена какая-то трава и цветы. – Что с ним?
- Неладное что-то. Темный аркан наброшен. Когда б не сняла я его, мог бы и года не прожить.
Илья замер, как поленом ударенный. Березовым.
Многое говорят о волхвах. И капризны они, и могучи, и с человеком что пожелают, то и сделают.
Одно неизменно.
Волхвы не лгут.
Могут умолчать, могут не сказать всей правды, отказаться отвечать, еще как-то увернуться. Даже поговорка есть. У змеи сто извивов, у волхва – триста. Но впрямую солгать – никогда.
- Аркан? На м-меня?
- На тебя, человек. Думай, кому ты дорогу перешел. Кто тебя уморить пожелал?
Илья так рот и открыл.
- Не знаю… Государыня…
- Добряной зови. Не правлю я никем.
- Хозяйка Добряна, что со мной было?
- Плохо тебе было. Ты и в рощу войти не мог, аркан на тебе удавкой сжимался.
Илья медленно кивнул.
- Да. Наверное…
- Я его с тебя сняла. Только кто раз его накинул, тот и повторить может.
Илью аж передернуло. Стрелы или мечного боя он не боялся, честная схватка – это по нему.
А вот так, исподтишка, сгнить по чужому умыслу… да за что ж его?
Кто его?
Волхва все по его лицу поняла.
- Думай, парень. Ты молодой, красивый, может, кому дорогу перешел, может, чью жену с пути сбил… не знаю я. На аркане не написано, кто его накинул.
- Аркан? – тихо спросила Устинья.
Добряна на нее короткий взгляд бросила, Устя и примолкла. На все при посторонних обсуждать надо. Пусть даже это ее брат родной.
- Удавка, петля… много слов сказать можно, а смысл один. Потому он в рощу войти и не мог. Потому и плохо ему было. Небось, и приступы накатывали? Жить не хотелось, тоска одолевала?
- Бывало. Я думал – прихворнул?
- Чего тебе хворать? Силы жизненной в тебе много, лет на семьдесят хватит, когда глупости делать не станешь.
Илья улыбнулся.
Семьдесят лет – это много, это хорошо.
- И на детей твоих силы хватит, и болезни мимо обходить будут. А вот кто аркан мог накинуть – думай.
- И мужчина – и женщина?
- Да. Это не из сложных ритуалов, это всяк может.
- И ты?
- И я. Только я такое делать не стану, не для того матушка Жива мне силу дала.
Илья вздохнул.
Слабость отступала, дурнота рассеивалась. Мужчина поднялся с земли и поклонился. Низко-низко.
- Благодарствую, матушка Добряна. И за сестру, и за себя, и за науку…
- Не благодари. Сестру побереги. Не просто так на нее напали, и впредь легко не будет.
Илья посмотрел на Устинью, и встретил неожиданно спокойный и рассудительный взгляд.
Показалось ему – или проблеснули в глазах сестры крохотные зеленые искорки? По самой кромке зрачка?
Сверкнули, да и сгинули….
Показалось.
- И где ж сюрприз твой?
Руди стоял, что та сова, да глазами хлопал.
Нет никого.
Но ведь та хижина!
И… место то! А Устиньи нет!
- Погоди минуту, царевич, неладно тут!
Хотя и дураку все ясно было бы.
Неладно?
Еще как неладно!
Медведь сюда еще раз наведался, да одну лошадь себе уволок. Но вторая осталась. И тело ватажника. И следы.
Вот Руди и не мог понять, что случилось.
Хорь денег зря не просил. Устинью он похитил, и сюда привез. И ждал здесь. Вот этого мертвеца Руди, кажется, видел. Имя бы не вспомнил, а лицо знакомо. То, что от него осталось.
А что случилось потом?
Медведь пришел? Или несколько?
Не охотник Руди, так хорошо следы читать не умеет…
Но пока Истерман размышлял, Фёдор уже в хижину сунулся. И спустя несколько секунд вышел оттуда, алый от гнева.
Убегая, ватага Хоря в хижину и не зашла. А чего там делать-то? Девка сбежала, ну и они следом…
А вот обрывок ленты остался. И несколько клочьев от сарафана.
И мешочек Устиньин. С иглами и стеклярусом.
Устя его не заметила, ногой поддала, он и отлетел под одну из лавок. И Хорь не заметил, до того ли ему было.
А вот Фёдор увидел. И вышел, мрачнее тучи.
- Р-руди?!
Истерман понял – надо каяться.
- Федя… казни, мой грех. Моя вина.
- Что ты сделать хотел? – Фёдор словно камни во рту перекатывал.
- Хотел, чтобы поговорил ты с боярышней Устиньей. Она бы тебя послушала, да и сладилось бы у вас все. Смотреть не могу, как ты мучаешься!
Фёдор только зубами скрипнул.
- Она здесь была?
- Была, мин жель.
- И куда делась?
- Не знаю.
- Медведь мог ее… - произнести страшное слово Фёдору не удалось. Горло спазмом стиснуло.
- Нет, мин жель. Остались бы обрывки, что-то…
- А куда она могла деться?
А вот на этот вопрос Руди ответить и не мог.
Фёдор сверкнул на него злобными глазами.
- Сейчас мы едем в Ладогу. Идем на подворье к Заболоцким. И ты все рассказываешь. Подробно. Что, куда, для чего… понял ты меня?
Рычание было таким выразительным, что Руди закивал, словно болванчик.
Понял! Даже два раза понял. Только не казни, царевич!
А ведь может! И Любава тут не поможет, не справится она с озверевшим сыном. И как Руди не подумал, что с Устиньей беда приключиться может? Так ведь все ж было рассчитано! И что, и куда…
Медведя не посчитали. А он взял, да и пришел, с-скотина!
Невеселыми были мысли у возвращающихся в город.
Руди думал, что он будет во всем виноват. Со всех сторон. И Любава его овиноватит, и Фёдор, и боярышня. Если жива будет. А коли нет, так Заболоцкие постараются, и до царя дойдут. Дело-то такое.
И Фёдор не защитит. Еще и сам поможет, казни потребует.
Невеселыми мысли были у лембергцев. Все же, Истерман. Ежели его казнят, остальным тоже солоно придется.
Тоскливыми были мысли и у Фёдора.
Устиньюшка, радость его! Что с ней?
Сбежала? Или…
Как представишь себе ее, такую беззащитную, в осеннем, холодном и страшном лесу, так руки в кулаки и сжимаются. Словно в них горло Истермана зажато. А если уж вовсе страшное представлять… медведь-то рядом. И разбойников никто не отменял.
Может, уже и мертва она….
Фёдор едва в голос не застонал, такое отчаяние накатило…
Устяша! Жива ли ты? Что с тобой?
Только бы обошлось! Господи, помоги! Род, защити! Спаси ее, матушка Жива! Фёдор всем богам готов был молиться, лишь бы кто-то да помог. Какие угодно бы жертвы принес. Душу бы отдал, не пожалел!
Боги, даже если и прознали о выгодной сделке, скоромно молчали.
И только медведь в прозрачном осеннем лесу, бодро хрустел конскими хрящами. Его-то все устраивало. Наелся, да и еще поест. А там и в спячку можно.
Это его хорошо позвали. Вдругорядь позовут – не откажется. Хорошо…
Михайла смотрел в спину Истермана таким взглядом, что удивительно, как она не задымилась.
Для себя парень уже все решил.
Истермана он убьет.
Рано или поздно, так или иначе… за Устинью – просто убьет.
Да как он смел?!
Как ему вообще в головы мерзкую такая мысль пришла – на НЕЕ покуситься?!
Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал. Смерть и только смерть. Хорошо бы еще и помучить негодяя, чтобы на коленях ее выпрашивал, как о милости умолял!
Это Фёдор не знал, что в ватагах с женщинами делают. А Михайла-то знал, было дело, и сам участвовал. И не жалко ему никого было, и слезы с криками не трогали, злили разве что. Только вот стоило ему представить на месте тех, безымянных и ненужных ему баб – Устинью, и голова разламывалась от боли. И в груди что-то колючее ворочалось.
Не мог он!
Не мог увидеть ее мертвой, изуродованной, с остановившимся взглядом…
Не мог.
Знал – не переживет он ее смерти. Может, тело и останется, а душа навек умрет. Будет по земле бродить говорящая кукла, может, даже есть-пить будет. А может, и нет.
Просто сердце остановится, и все.
Устяша, любимая, что с тобой?! Где ты сейчас?!
Убью Истермана!
Даже если все обойдется – убью…
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я изменилась – и изменился мир вокруг меня.
Почему, почему я раньше ничего не видела, не понимала. Не хотела?
Или случилось что-то такое… недоброе?
Робкой и несмелой я и раньше была. Этого не отнять. Маменьку слушалась, батюшку боялась. Но почему я не видела, что матушка меня любит? Просто измучена она, вот и показать своей любви не может. Сил на то не имеет!
Велика Росса, да и не сможет заказчик его в розыск объявить. Нет у него той власти.
Бежать.
Но как она сбежала-то, стерва? С медведем договорилась, что ли? Не верил Хорь в старые сказочки, вот и про волхву не подумал, и про кровь старую. Да и к чему оно наемнику? Все одно голову сложит, не сейчас, так позднее. Ему важнее ноги унести.
Так Хорь и сделал.
***
Устя медленно шла по лесу.
Сила волхвы постепенно угасала. Направление она чуяла, а вот ходить по лесу не умела. Не учили ее этому, а ведь наука целая, сложная. За ягодой идти – и то умение надобно, а откуда оно у Устиньи? Рассказывали бабы в монастыре, была там одна, у которой муж – охотник, но ведь слушать и делать – это разное. Так что Устинья уже и ногу несколько раз подвернула, и в какую-то гадкую паутину головой влезла, и гнездо на себя уронила… откуда только взялось!
А еще вымокла насквозь, промерзла и устала.
Сейчас она почти ползла. На упрямстве, на стиснутых зубах делала шаг за шагом.
А вот не будет татям радости! Не поймают они ее! Не допустит!
И когда начались первые березы, Устя даже не сразу себе поверила. Ткнулась лицом в белесую кору, потерлась щекой, чудом нос не ободрав.
- Дошла…
- Ну, здравствуй, волхва.
Хозяйку рощи сложно было не узнать. Стоит она, почти сливаясь белым платьем своим с березами, и волосы зеленцой отливают. А глаза глубокие, бездонные…
Старая? Молодая?
Она вне возраста…
Устя где стояла, там по березе и сползла.
- Помоги, сестрица! Ради Живы-матушки!
Волхва и колебаться не стала. Оказалась рядом, Устю на ноги вздернула, плечо подставила.
- Пойдем, Устенька. Расскажешь, что за беда у тебя приключилась.
Устя хлюпнула носом – и пошла рядом с волхвой, подозревая, что ее злоключения закончились.
Хоть сегодня…
Хоть ненадолго…
Ей бы взвара горячего, с медом, да ноги попарить, да носки теплые. И мокрую одежду снять. А потом… потом она с чем угодно справится!
***
- Илюшенька, беда у нас!
- Матушка, что случилось?
- Устенька пропала!
- Устя? – с Ильи и усталость слетела, куда и что девалось?
Боярыня только всхлипнула.
- Пошла на торжище – и не вернууууулась.
Илья почесал в затылке.
А что делать-то?
- Стража?
- Илюша, да что ты! Тихо все делать надобно! Отбор же…
Про отбор боярич знал. И понимал, случись хоть какой шум, хоть какой ущерб репутации, и Устинью никуда не позовут. Так нельзя.
А что можно?
Стражникам заплатить?
Людей на улицы отправить, про Устю расспрашивать?
Так что холопы-то смогут?
Тут решать что-то надобно, а что?
- А батюшка что сказал?
Евдокия Фёдоровна замялась.
Сказать, что супруг напился, чтобы не решать ничего? Что сказать-то?
Илья и сам понял.
- Матушка, может, сказать, что не Устя, а Ксюха пропала? Ее и поискать? Чай, схожи они?
- А коли не найдется Устинья? Ведь и такое быть может? Обеих опозорить?
- Найдется!
Евдокия Фёдоровна в пол смотрела, глаза прятала.
- Мам, ну что ты…
- Боюсь я за нее, Илюшенька. Устя хоть и не скажет, но беда рядом с ней ходит, неуж ты не понимаешь?
- Маменька…
- Отец ведь тебе рассказывал. И про боярина Раенского, и про государыню…
Рассказывал. Только вот у Ильи оно сильно в уме и не держалось.
Тут же царица!
Мариночка!
Глаза черные, волосы шелковые, губы ласковые… о чем вы? Какая сестра?
- Матушка, да не о том я…
Глупостей Илья наговорить не успел. Зашумели во дворе. Илья и выглянул.
Вот первый раз был он так удивлен.
Стоит посреди двора подросток, в простой рубахе домотканной, в портах некрашеных, светлые волосы тесьмой перетянуты. И грамотку протягивает.
- Поздорову ли, боярин? Алексей Заболоцкий?
- Илья я… - удивился боярич.
- Грамотка для боярина у меня. И весточка. Когда дозволишь молвить…
- Дозволяю, - растерялся Илья. – Сюда иди, чего уши чужие радовать?
Парень и пошел. Подал грамотку, и уже тише, только для ушей боярича и боярыни.
- Боярышня, Устинья Фёдоровна, челом бьет. Просит приехать за ней, да платье какое привезти. Сама она домой идти боится.
Боярыня ахнула.
- Жива моя доченька?
- Я в Рощу продукты ношу, ну и так, попросят чего, - просто сказал мальчишка. – Боярышня незадолго до рассвета пришла, попросилась к нам. Волхва ее пустила, а мне приказали грамотку на подворье отнести, да сделать все по-тихому.
Илья выдохнул.
- Матушка, поеду я за Устей? Сейчас колымагу заложим, а ты пока одежду собери, и поблагодарить чем… что там батюшка?
- Сейчас посмотрю я, сынок.
И Евдокия Фёдоровна стрелой сорвалась с места.
Нашлась ее доченька!
ЖИВАЯ!!!
Может, и не умела боярыня детям свою любовь показать. Может, и не говорила о ней ежечасно, и не целовала их, и не ласкала, и делами домашними постоянно занята была. Так ведь не это важно.
Любить-то она их все одно любила. А это главное.
Не слова, а дела.
А дело…
***
Боярин Заболоцкий еще спал после вчерашнего, когда тряхнули его.
- Проснись, Алешенька! Устя нашлась!
До боярина еще и не дошло сразу, кто нашелся, чего случилось… боярыня это предвидела. А потому и рассолу в кружку налила заранее. Холодного, свежего…
Вот к концу кружки и память вернулась, боярин за голову схватился.
- Устя!
- Живая она. В святилище Живы.
- Оххх…
- Илюшка за ней поедет сейчас. Я ключи от кладовых ему дала…
- Денег возьми. Рублей двадцать, или тридцать… знаешь, где лежат, - упал обратно в подушки боярин.
Сил не было. И голова трещала… вино плохое! С медовухи у него отродясь такого не бывает! Сколько ни выпей!
Ладно! Коли дочь нашлась, с остальным жена и сын разберутся. Все, считай, в порядке. *
*- лично видела такую реакцию на проблемы у одного «мушшшыны»-татарина. Нажраться, заорать, что его все достало и упасть в кровать. И пусть жена и старший сын все проблемы решают. И решают ведь. Прим. авт.
Опять же, разве неправильно он поступил? Проблема-то решилась, и без него! А так бы сколько он промучился, считай, всю ночь? Правильно, только в следующий раз не вина надо выпить будет, а медовухи.
Боярыня и отправилась разбираться.
Денег взяла, аж целых пятьдесят рублей, тяжеленький мешочек получился. Меда приказала погрузить, окороков несколько, так, еще кое-чего, по мелочи… за дочь – не жалко.
Для Усти одежду собрала. Илья в колымагу сел, да и поехали вместе с мальчишкой.
Ох, только б все обошлось!
Только бы все обошлось!!!
***
Не хотелось Илье в Рощу ехать. Ой, не хотелось.
Да кто ж его спрашивал? Отец сейчас не поедет, оно и понятно. А что Илюше остается? Не мать же посылать?
Вот и ехал, и чувствовал себя чем дальше, тем хуже, Укачало, наверное.
Доехал до берез, да там и вылез. Нехорошо как-то, когда тебя в священной роще выворачивает.
Спутник его на это посмотрел, да и растворился меж белых стволов. А Илья остался.
В желудке у него словно еж ворочался. Жирный такой, с кучей игл…
Долго ждать ему не пришлось. Ветви шелохнулись – и вдруг спеленали его, подхватили, поддержали.
- Замри и не шевелись, человек.
И на виски легли прохладные женские ладони.
Илья взвыл от боли. Теперь еж перебрался из желудка – в голову. И две самых острых иглы пронзили ее насквозь.
- За что?!
- Не двигайся! – прикрикнула женщина. – Стой, если пожить еще хочешь!
- Добряна? – из рощи к ним бежала Устинья. В такой же белой рубахе, вышитой по подолу и вороту, с распущенными волосами, в которые была вплетена какая-то трава и цветы. – Что с ним?
- Неладное что-то. Темный аркан наброшен. Когда б не сняла я его, мог бы и года не прожить.
Илья замер, как поленом ударенный. Березовым.
Многое говорят о волхвах. И капризны они, и могучи, и с человеком что пожелают, то и сделают.
Одно неизменно.
Волхвы не лгут.
Могут умолчать, могут не сказать всей правды, отказаться отвечать, еще как-то увернуться. Даже поговорка есть. У змеи сто извивов, у волхва – триста. Но впрямую солгать – никогда.
- Аркан? На м-меня?
- На тебя, человек. Думай, кому ты дорогу перешел. Кто тебя уморить пожелал?
Илья так рот и открыл.
- Не знаю… Государыня…
- Добряной зови. Не правлю я никем.
- Хозяйка Добряна, что со мной было?
- Плохо тебе было. Ты и в рощу войти не мог, аркан на тебе удавкой сжимался.
Илья медленно кивнул.
- Да. Наверное…
- Я его с тебя сняла. Только кто раз его накинул, тот и повторить может.
Илью аж передернуло. Стрелы или мечного боя он не боялся, честная схватка – это по нему.
А вот так, исподтишка, сгнить по чужому умыслу… да за что ж его?
Кто его?
Волхва все по его лицу поняла.
- Думай, парень. Ты молодой, красивый, может, кому дорогу перешел, может, чью жену с пути сбил… не знаю я. На аркане не написано, кто его накинул.
- Аркан? – тихо спросила Устинья.
Добряна на нее короткий взгляд бросила, Устя и примолкла. На все при посторонних обсуждать надо. Пусть даже это ее брат родной.
- Удавка, петля… много слов сказать можно, а смысл один. Потому он в рощу войти и не мог. Потому и плохо ему было. Небось, и приступы накатывали? Жить не хотелось, тоска одолевала?
- Бывало. Я думал – прихворнул?
- Чего тебе хворать? Силы жизненной в тебе много, лет на семьдесят хватит, когда глупости делать не станешь.
Илья улыбнулся.
Семьдесят лет – это много, это хорошо.
- И на детей твоих силы хватит, и болезни мимо обходить будут. А вот кто аркан мог накинуть – думай.
- И мужчина – и женщина?
- Да. Это не из сложных ритуалов, это всяк может.
- И ты?
- И я. Только я такое делать не стану, не для того матушка Жива мне силу дала.
Илья вздохнул.
Слабость отступала, дурнота рассеивалась. Мужчина поднялся с земли и поклонился. Низко-низко.
- Благодарствую, матушка Добряна. И за сестру, и за себя, и за науку…
- Не благодари. Сестру побереги. Не просто так на нее напали, и впредь легко не будет.
Илья посмотрел на Устинью, и встретил неожиданно спокойный и рассудительный взгляд.
Показалось ему – или проблеснули в глазах сестры крохотные зеленые искорки? По самой кромке зрачка?
Сверкнули, да и сгинули….
Показалось.
***
- И где ж сюрприз твой?
Руди стоял, что та сова, да глазами хлопал.
Нет никого.
Но ведь та хижина!
И… место то! А Устиньи нет!
- Погоди минуту, царевич, неладно тут!
Хотя и дураку все ясно было бы.
Неладно?
Еще как неладно!
Медведь сюда еще раз наведался, да одну лошадь себе уволок. Но вторая осталась. И тело ватажника. И следы.
Вот Руди и не мог понять, что случилось.
Хорь денег зря не просил. Устинью он похитил, и сюда привез. И ждал здесь. Вот этого мертвеца Руди, кажется, видел. Имя бы не вспомнил, а лицо знакомо. То, что от него осталось.
А что случилось потом?
Медведь пришел? Или несколько?
Не охотник Руди, так хорошо следы читать не умеет…
Но пока Истерман размышлял, Фёдор уже в хижину сунулся. И спустя несколько секунд вышел оттуда, алый от гнева.
Убегая, ватага Хоря в хижину и не зашла. А чего там делать-то? Девка сбежала, ну и они следом…
А вот обрывок ленты остался. И несколько клочьев от сарафана.
И мешочек Устиньин. С иглами и стеклярусом.
Устя его не заметила, ногой поддала, он и отлетел под одну из лавок. И Хорь не заметил, до того ли ему было.
А вот Фёдор увидел. И вышел, мрачнее тучи.
- Р-руди?!
Истерман понял – надо каяться.
- Федя… казни, мой грех. Моя вина.
- Что ты сделать хотел? – Фёдор словно камни во рту перекатывал.
- Хотел, чтобы поговорил ты с боярышней Устиньей. Она бы тебя послушала, да и сладилось бы у вас все. Смотреть не могу, как ты мучаешься!
Фёдор только зубами скрипнул.
- Она здесь была?
- Была, мин жель.
- И куда делась?
- Не знаю.
- Медведь мог ее… - произнести страшное слово Фёдору не удалось. Горло спазмом стиснуло.
- Нет, мин жель. Остались бы обрывки, что-то…
- А куда она могла деться?
А вот на этот вопрос Руди ответить и не мог.
Фёдор сверкнул на него злобными глазами.
- Сейчас мы едем в Ладогу. Идем на подворье к Заболоцким. И ты все рассказываешь. Подробно. Что, куда, для чего… понял ты меня?
Рычание было таким выразительным, что Руди закивал, словно болванчик.
Понял! Даже два раза понял. Только не казни, царевич!
А ведь может! И Любава тут не поможет, не справится она с озверевшим сыном. И как Руди не подумал, что с Устиньей беда приключиться может? Так ведь все ж было рассчитано! И что, и куда…
Медведя не посчитали. А он взял, да и пришел, с-скотина!
Невеселыми были мысли у возвращающихся в город.
Руди думал, что он будет во всем виноват. Со всех сторон. И Любава его овиноватит, и Фёдор, и боярышня. Если жива будет. А коли нет, так Заболоцкие постараются, и до царя дойдут. Дело-то такое.
И Фёдор не защитит. Еще и сам поможет, казни потребует.
Невеселыми мысли были у лембергцев. Все же, Истерман. Ежели его казнят, остальным тоже солоно придется.
Тоскливыми были мысли и у Фёдора.
Устиньюшка, радость его! Что с ней?
Сбежала? Или…
Как представишь себе ее, такую беззащитную, в осеннем, холодном и страшном лесу, так руки в кулаки и сжимаются. Словно в них горло Истермана зажато. А если уж вовсе страшное представлять… медведь-то рядом. И разбойников никто не отменял.
Может, уже и мертва она….
Фёдор едва в голос не застонал, такое отчаяние накатило…
Устяша! Жива ли ты? Что с тобой?
Только бы обошлось! Господи, помоги! Род, защити! Спаси ее, матушка Жива! Фёдор всем богам готов был молиться, лишь бы кто-то да помог. Какие угодно бы жертвы принес. Душу бы отдал, не пожалел!
Боги, даже если и прознали о выгодной сделке, скоромно молчали.
И только медведь в прозрачном осеннем лесу, бодро хрустел конскими хрящами. Его-то все устраивало. Наелся, да и еще поест. А там и в спячку можно.
Это его хорошо позвали. Вдругорядь позовут – не откажется. Хорошо…
***
Михайла смотрел в спину Истермана таким взглядом, что удивительно, как она не задымилась.
Для себя парень уже все решил.
Истермана он убьет.
Рано или поздно, так или иначе… за Устинью – просто убьет.
Да как он смел?!
Как ему вообще в головы мерзкую такая мысль пришла – на НЕЕ покуситься?!
Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал. Смерть и только смерть. Хорошо бы еще и помучить негодяя, чтобы на коленях ее выпрашивал, как о милости умолял!
Это Фёдор не знал, что в ватагах с женщинами делают. А Михайла-то знал, было дело, и сам участвовал. И не жалко ему никого было, и слезы с криками не трогали, злили разве что. Только вот стоило ему представить на месте тех, безымянных и ненужных ему баб – Устинью, и голова разламывалась от боли. И в груди что-то колючее ворочалось.
Не мог он!
Не мог увидеть ее мертвой, изуродованной, с остановившимся взглядом…
Не мог.
Знал – не переживет он ее смерти. Может, тело и останется, а душа навек умрет. Будет по земле бродить говорящая кукла, может, даже есть-пить будет. А может, и нет.
Просто сердце остановится, и все.
Устяша, любимая, что с тобой?! Где ты сейчас?!
Убью Истермана!
Даже если все обойдется – убью…
Глава 11
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я изменилась – и изменился мир вокруг меня.
Почему, почему я раньше ничего не видела, не понимала. Не хотела?
Или случилось что-то такое… недоброе?
Робкой и несмелой я и раньше была. Этого не отнять. Маменьку слушалась, батюшку боялась. Но почему я не видела, что матушка меня любит? Просто измучена она, вот и показать своей любви не может. Сил на то не имеет!
