Впрочем, подобный макияж придавал чертам девушки какую-то дьявольскую привлекательность. Было ясно, что она всячески подчеркивает этот мрачный имидж. Вся одежда – черная: водолазка, закрывающая шею до подбородка, тонкие ноги обтягивают джинсы с аккуратно прорезанными дырочками, длинное, почти до самой земли осеннее пальтишко не застегнуто, демонстрируя поблескивающий на груди кулон – какой-то древнеегипетский знак. Дополняли все это проклепанный широкий пояс, такой же колючий напульсник на запястье и несколько серебристых перстней на пальцах с выкрашенными черным лаком ногтями. В принципе в ее возрасте подобный эпатаж нормален – даже в полумраке я оценил ее лет на шестнадцать-семнадцать. Хотя, возможно, она выглядела так молодо из-за роста, ведь ее макушка едва достигала моего подбородка.
– Меня Марта зовут, – представилась она и прибавила печально: – И, если честно, у меня теперь тоже никого нет.
Повисла пауза, во время которой я напряженно думал о том, что, быть может, сама судьба дает мне шанс. Единственный шанс вспомнить природные инстинкты. Надо же как-то жить дальше!..
– Проводишь меня? – самоуверенно спросила девушка.
Я кивнул, и мы пошли в безразличном для меня направлении.
Город вокруг сверкал фейерверком: окна многоэтажек, витрины, машины, фонари… В детстве у меня в альбоме хранилось фото ночного города, сделанное с самолета. Я еще тогда подумал, что современные люди способны конкурировать с небом. Если взглянуть с высоты, их ночная вселенная усыпана миллионами разноцветных звезд, деревеньки и поселки образуют созвездия, фонари трасс и железных дорог рассекают мрак подобно Млечному Пути, а в центрах галактик-городов сияют настоящие неоновые туманности… В моем альбоме это была единственная ночная фотография. Я редко восхищался ночью. На остальных снимках был только день, день, день…
Мысли о детстве вернули меня в настоящее. Я вспомнил, как выгляжу, и снова навалилась депрессия. Марта это заметила.
– Тебя как зовут? – По мне скользил ее внимательный изучающий взгляд.
– Шут, – подумав, ответил я.
– Странное имя.
– Это не имя. Это – судьба!
– А есть у тебя нормальное, человеческое имя? – Снова эта злобная усмешка.
– Нет. – Разговор начал меня бесить. – Теперь нет.
– Шут так Шут… – Марта пожала плечами.
Свернув с центральной улицы в переулок, мы погрузились во мрак. Асфальт сменился разбитой грунтовкой. Вместо многоэтажек теперь по обе стороны лишенной освещения дороги тянулись черные силуэты небольших домиков. В темноте небо обрело какой-то не городской объем, засияло тысячами огней, словно кто-то большой и невидимый вдруг подбросил на небо несколько звездных горстей. Этакий провал из города в глубинку. Мне стало легче, даже дышалось теперь свободнее. Может, оттого что всю жизнь я прожил в небольшом поселке? Хотя, скорее всего, потому, что тьма скрыла мой непотребный вид. Жаль, что запаху темнота не помеха: от меня несло, как от помойки.
У одной из калиток Марта остановилась.
– Здесь я живу, – сообщила она. – Спасибо, что составил компанию.
И снова повисла пауза, заставившая меня вспомнить, кто я такой.
«Лучшего момента просто придумать нельзя! – упрекнул я себя. – Ну, давай, решайся!» Взгляд скользнул по сторонам – никого! Сердце бешено забилось. Я ощутил себя маньяком, который вот-вот совершит преступление, и от этого решимость окончательно покинула меня. «Схватить ее и, разорвав водолазку, впиться зубами в артерию?.. Так бывает только в кино! А как на самом деле?» Такой исход казался по меньшей мере глупым. «Да и где искать-то ее, эту самую артерию?..»
– Ты так смотришь… – нарушила молчание Марта. – У меня аж кровь стынет.
При слове «кровь» меня пробил озноб. Марта, видимо, это заметила.
– Прохладно-то как. Слушай, а может, ко мне зайдем, чаю попьем? Кстати, я одна живу…
Предложение ввело меня еще в больший ступор. Судьба словно толкала: «Давай же, действуй!» – а я стоял и ломался, как девочка во время первого свидания. Марта между тем мне начала даже нравиться, и я уже с трудом представлял, как смогу ее укусить.
– И что-то комары-кровопийцы кусаются, – словно нарочно, сказала она, звонко хлопнув ладошкой по выглядывающей из-под ворота водолазки шее. Там осталось бордовое пятнышко, как от укола.
Я наконец решился и сделал к ней осторожный шажок. Марта не шелохнулась, лишь продолжала улыбаться, глядя мне в глаза. Я несколько неуверенно провел ладонью по ее волосам, наклонился, освобождая от ткани шею. Ноздри защекотал сладковатый запах духов, кровь застучала в висках.
«Ну, давай же! Давай!..»
Я облизал пересохшие губы, соображая, куда именно нужно кусать… И вдруг Марта прильнула ко мне, обвила руками мою шею и, став на носочки, прошептала в ухо:
– Шут, я знаю, кто ты!..
Домик за калиткой оказался настолько крохотным, что больше походил на летнюю кухню. У забора я заметил будку, но собаки там не оказалось. Мы прошли к крыльцу по выложенной кирпичом дорожке мимо закрытого ставнями единственного окна. Марта нащупала лампочку, повернула, зажегся тусклый свет.
– Проходи, не стесняйся, – сказала она, сняв огромный навесной замок и распахнув дверь.
Я шагнул в заваленные всякой всячиной сенца. Марта задержалась на улице: обвела подозрительным взглядом чернеющие на фоне неба кусты, погасила свет и лишь после этого вошла в дом.
Внутри ее жилище оказалось даже меньше, чем представлялось снаружи. В нем была одна-единственная комната, разделенная пополам русской печкой, почему-то выкрашенной в черный цвет. В одной половине комнаты от стены до стены раскинулась заправленная бордовым бархатным покрывалом кровать, в другой – у окна пристроился заваленный посудой стол, покрытый темно-коричневой скатертью. Вообще, из светлых вещей в доме оказался только холодильник. Черные шторы, черные обои, черная мебель, даже черная посуда. И ни одного зеркала! На стенах с плакатов скалились монстры: по большей части люди, изображающие вампиров. Марта явно старалась на них быть похожей.
– Холодильник хозяйский, – заявила Марта так, словно извинялась за его белизну. – Это съемная хата. Но скоро и отсюда придется сваливать.
Она села на табуретку, и на мне остановился пристальный взгляд – как-то исподлобья, на манер тех монстров с плакатов.
– Приятно повстречать себе подобного, когда тебя повсюду окружают лишь эти ничтожные существа, годные быть только пищей, – сказала она. – Увы, одиночество – судьба вампира!
Я робко присел на краешек кровати.
«Себе подобного, – мелькнуло в голове. – Знать бы, кто я на самом деле…»
– Как ты узнала, что я… – Я не смог подобрать слово. Термин «вампир» меня всегда бесил.
– Что ты один из нас? – закончила за меня Марта. – Мы всегда узнаем друг друга среди этого стада, называемого человечеством. Зов крови! Понимаешь? Нет, конечно, обычные люди видят в тебе простого парня… Но мы-то не люди! Видел бы ты себя со стороны, сам бы понял. Слушай, у тебя что-то вид такой… Да ты же голоден!
Я взглянул на нее с надеждой. Ведь я действительно не ел четверо суток.
– Но искать сейчас жертву…
– А есть хотя бы хлеб?
– Хлеб?! – удивилась Марта. Потом пожала плечами и с сомнением открыла холодильник. – Нет, хлеба не держим. Зато тут у хозяйки огурцы консервированные были. Будешь?
Я заметил на нижней полке пакет с морковью.
– Можно?
Вытащив одну морковку, я плеснул на нее водой из ковшика и откусил. Марта наблюдала за мной с явным удивлением.
– Когда долго нет крови, помогает, – не прекращая жевать, ответил я на ее растерянный взгляд. – Если честно, я никогда даже не пробовал человеческую кровь. Мама всегда говорила, что делать людям больно – плохо.
– Сразу видно, новичок, – с сочувствием покачала головой девушка.
– Я не новичок. Я таким родился.
– Ты таким... что?! – В глазах Марты возникли одновременно удивление и интерес.
– Я таким был всегда. Сколько себя помню. У меня была семья, куча братьев. Жили мы в Красновке – это поселок недалеко отсюда…
Воспоминание о доме сдавило сердце. Я почувствовал, что голос мой наполнила горечь, и отвернулся, чтобы Марта не увидела слез.
– Но как такое может быть? – пораженно пробормотала она. – Я знаю, что укус вампира превращает человека…
– Я тоже. Читал. Был период, когда хотел понять, кто же я такой. Хоть мама и пыталась убедить меня, что я просто неизлечимо болен, а в остальном не отличаюсь от других людей. Может, отчасти она была права?.. Когда я спрашивал: «Мама, почему же все дразнят меня кровососом?» – она отвечала, что давным-давно, когда я только родился, один человек сказал глупость. Это был очень, очень плохой человек.
– Расскажи!
– Да что рассказывать-то…
«Родился я в середине мая. Об этом дне я знаю лишь из рассказов братьев да матери. Говорят, отец устроил настоящий пир в мою честь. Посреди двора был накрыт длинный стол, но даже на нем не вмещалось огромное количество закуски и выпивки. Наш двор никогда не принимал столько гостей, как в тот раз, ведь отец, узнав, что у него родился я, был вне себя от счастья и созвал едва ли не весь поселок. Народу было столько, что стулья, посуду и закуску пришлось собирать с окрестных домов.
Поселок гулял, сыпал тостами в мою честь. Время от времени кто-нибудь да обязательно говорил, что, мол, Любане (так зовут мою маму) пора бы дочерей рожать, а она все сыновей да сыновей.
И вдруг подсаживается к моему отцу старик по фамилии Гулов и говорит:
– Ну, Петро, у тебя прям вурдалак родился!
– Ты че, дед, несешь? – обиделся тот.
– Да это я так, что-то вспомнилось… – Старик засмеялся и махнул рукой. – В народе ведь как говорят: «Седьмой сын у седьмого сына может родиться вурдалаком»… Ты ж тоже седьмым и младшеньким был?
Отец, конечно, тут же вспылил. Треснул кулаком по столу:
– Дед, тебя позвали? Выпить-закусить дали? Так вот сиди и молчи!
– Что ты, в самом-то деле? – сказала старику Гулову наша соседка тетя Надя. – У человека праздник, а ты тут со своими упырями-вурдалаками.
– Ладно, пойду я. – Гулов обижено поднялся. – Наливай на посошок!
Вот так из-за одной фразы на долгие годы была испорчена жизнь целой семье. Мама со мной еще лежала в больнице, а среди местных жителей уже расползся слух, что у Петра Савелова родился вампир. Сама понимаешь – поселок! Хуже испорченного телефона.
Ну а потом как назло нас не выписали из роддома. Мама пережила очень тяжелые роды, да и я родился очень болезненным и слабым. Врачи даже признались: в какой-то момент во время родов они решили, что я умер – просто перестал дышать. Но спустя секунды я вдруг снова заорал. Сказали, мол, в рубашке родился…
В первый же день у меня обнаружили болезнь. Моя кожа во многих местах оказалась неестественно красной, как будто обожженной. Врачи поначалу решили, что это просто аллергия. Но оказалось, что это реакция на ультрафиолет. То есть мне противопоказано было находиться под прямыми солнечными лучами. Каким образом об этом прознали люди – непонятно, но спустя пару дней по поселку уже болтали, что Любкин вампир боится света!
Нас все-таки выписали из больницы, так и не решив, как меня лечить. Просто поставили на учет и на всякий случай прописали кучу мазей. Каково же было удивление моей мамы, когда в родном поселке все знакомые встречали нас не поздравлениями, а нескрываемым любопытством и усмешками. Как оказалось, все эти дни обиженный дед Гулов подливал масла в огонь, рассказывая каждому встречному новые небылицы о вурдалаках. А когда отец пригрозил ему, еще и написал заявление в милицию, мол, Петр Савелов завел дома вампира, обещает натравить, так что следует принять меры. Над заявлением, конечно, лишь посмеялись, но в поселке «упыри» были главной темой разговоров.
– Избавились бы от него, пока не поздно, – сказала как-то, повстречав мою мать, тетя Вера Груздева, что жила на соседней улице. – Вон в детдом бы отдали, пусть с ним государство и нянчится.
У мамы аж слезы хлынули градом.
– Какой детдом? Что вы все прицепились к нашей семье? Оставьте вы нас в покое! У меня нормальный ребенок!
Однажды мама пожаловалась соседке тете Наде и, рыдая, обнажила грудь. Соски у нее оказались опухшими, с множеством ранок.
– Ой, нашла чего реветь, – махнула та рукой. – Мой Ванюха знаешь как хватал? Я аж на стенку лезла!
– Но у него уже зубки есть! – не переставала рыдать мама.
– Да ну, откуда? Мал он еще.
Тетя Надя наклонилась над кроваткой и заглянула мне в рот.
– Слушай, правда! А как такое может быть?
– Не знаю. Я это еще в больнице заметила.
Тетя Надя потом со слезами клялась, что никому об этом не рассказывала. Только мужу… В общем, сплетникам это – как дрова печи. Больше, видимо, в моей вампирской сущности никто не сомневался. На нашу семью стали смотреть в основном искоса, а некоторые и вовсе побаивались. Меня, понимаешь?! Я в те дни еще барахтался в пеленках, но люди поговаривали: «Ничего, вот подрастет, он себя еще покажет!»
– Это вас Бог покарал! – сказала как-то маме все та же тетка Верка. – Твой вон разворовал ползавода… А Господь-то, он все видит! Дети ответственны за грехи родителей!
Мама лишь промолчала. У нее уже не было сил спорить. Ей просто стало невыносимо горько. Ее Петр, то есть мой отец, всю жизнь честно проработал на одном и том же предприятии. И даже когда у завода настали черные дни и многие бросились на заработки, он остался. Говорил: «Завод нас столько лет кормил, а теперь я в трудную минуту его предам?» Да мама сама хороша. Однажды устроила ему скандал: «Семья голодает, детей куча, на заводе твоем ни черта не платят, а ты даже гвоздя унести не можешь. Другие вон тащат и живут!» Уж чего стоило отцу на такое решиться, но он все-таки попытался вынести и продать какой-то списанный двигатель. Попался еще на территории завода. Так он с тех пор себе зарок дал: лучше с голоду умереть, но жить честно. Несмотря на это, ему ту неудачную кражу долгие годы припоминали, причем даже те, кто сам воровал и до сих пор ворует, но не попадается.
– Ишь ты как заговорила – «Бог покарал!» – вступилась за маму тетя Надя. – Тебя он что-то не карает! Своих бы детей лучше воспитывала, чем других обсуждать. Один сын в тюрьме, а второй – наркоман конченый, из милиции не вылезает.
– Вовка не наркоман! – тут же всполошилась тетя Вера. – Было дело, попробовал разок… Но он бросил! А Сереженьку ни за что посадили. Его подставили!
У соседки на щеках заблестели слезы:
– Конечно, давайте, насмехайтесь над чужим горем!
– Ой, прости, Верунь, – принялась успокаивать ее тетя Надя. – Извини, сорвалось.
Обиды моей мамы мгновенно поблекли на фоне этих слез. Но тетя Вера, несмотря на извинения, повернулась и гордо ушла, словно не она первая начала оскорблять чужих детей.
– Слушай, Любань, а может, на вас просто порчу кто-то наслал? – сказала маме тетя Надя. – Доброжелателей-то вона сколько! Ты бы своего Ромку к бабке сводила. Говорят, баба Маня лечит.
Баба Маня жила в небольшом домике неподалеку от нашего. Ее одиночество скрашивали две кошки, которые, догадываясь, что они любимицы, свободно разгуливали даже по кухонному столу. По хозяйству старушке частенько помогали соседи – в надежде, что после смерти одинокая бабулька отблагодарит их, оставив в наследство трудолюбивым помощникам свою хибару. Баба Маня помирать не торопилась, зато соседской заботой пользовалась по полной – с ее огорода те не вылезали.
– Меня Марта зовут, – представилась она и прибавила печально: – И, если честно, у меня теперь тоже никого нет.
Повисла пауза, во время которой я напряженно думал о том, что, быть может, сама судьба дает мне шанс. Единственный шанс вспомнить природные инстинкты. Надо же как-то жить дальше!..
– Проводишь меня? – самоуверенно спросила девушка.
Я кивнул, и мы пошли в безразличном для меня направлении.
Город вокруг сверкал фейерверком: окна многоэтажек, витрины, машины, фонари… В детстве у меня в альбоме хранилось фото ночного города, сделанное с самолета. Я еще тогда подумал, что современные люди способны конкурировать с небом. Если взглянуть с высоты, их ночная вселенная усыпана миллионами разноцветных звезд, деревеньки и поселки образуют созвездия, фонари трасс и железных дорог рассекают мрак подобно Млечному Пути, а в центрах галактик-городов сияют настоящие неоновые туманности… В моем альбоме это была единственная ночная фотография. Я редко восхищался ночью. На остальных снимках был только день, день, день…
Мысли о детстве вернули меня в настоящее. Я вспомнил, как выгляжу, и снова навалилась депрессия. Марта это заметила.
– Тебя как зовут? – По мне скользил ее внимательный изучающий взгляд.
– Шут, – подумав, ответил я.
– Странное имя.
– Это не имя. Это – судьба!
– А есть у тебя нормальное, человеческое имя? – Снова эта злобная усмешка.
– Нет. – Разговор начал меня бесить. – Теперь нет.
– Шут так Шут… – Марта пожала плечами.
Свернув с центральной улицы в переулок, мы погрузились во мрак. Асфальт сменился разбитой грунтовкой. Вместо многоэтажек теперь по обе стороны лишенной освещения дороги тянулись черные силуэты небольших домиков. В темноте небо обрело какой-то не городской объем, засияло тысячами огней, словно кто-то большой и невидимый вдруг подбросил на небо несколько звездных горстей. Этакий провал из города в глубинку. Мне стало легче, даже дышалось теперь свободнее. Может, оттого что всю жизнь я прожил в небольшом поселке? Хотя, скорее всего, потому, что тьма скрыла мой непотребный вид. Жаль, что запаху темнота не помеха: от меня несло, как от помойки.
У одной из калиток Марта остановилась.
– Здесь я живу, – сообщила она. – Спасибо, что составил компанию.
И снова повисла пауза, заставившая меня вспомнить, кто я такой.
«Лучшего момента просто придумать нельзя! – упрекнул я себя. – Ну, давай, решайся!» Взгляд скользнул по сторонам – никого! Сердце бешено забилось. Я ощутил себя маньяком, который вот-вот совершит преступление, и от этого решимость окончательно покинула меня. «Схватить ее и, разорвав водолазку, впиться зубами в артерию?.. Так бывает только в кино! А как на самом деле?» Такой исход казался по меньшей мере глупым. «Да и где искать-то ее, эту самую артерию?..»
– Ты так смотришь… – нарушила молчание Марта. – У меня аж кровь стынет.
При слове «кровь» меня пробил озноб. Марта, видимо, это заметила.
– Прохладно-то как. Слушай, а может, ко мне зайдем, чаю попьем? Кстати, я одна живу…
Предложение ввело меня еще в больший ступор. Судьба словно толкала: «Давай же, действуй!» – а я стоял и ломался, как девочка во время первого свидания. Марта между тем мне начала даже нравиться, и я уже с трудом представлял, как смогу ее укусить.
– И что-то комары-кровопийцы кусаются, – словно нарочно, сказала она, звонко хлопнув ладошкой по выглядывающей из-под ворота водолазки шее. Там осталось бордовое пятнышко, как от укола.
Я наконец решился и сделал к ней осторожный шажок. Марта не шелохнулась, лишь продолжала улыбаться, глядя мне в глаза. Я несколько неуверенно провел ладонью по ее волосам, наклонился, освобождая от ткани шею. Ноздри защекотал сладковатый запах духов, кровь застучала в висках.
«Ну, давай же! Давай!..»
Я облизал пересохшие губы, соображая, куда именно нужно кусать… И вдруг Марта прильнула ко мне, обвила руками мою шею и, став на носочки, прошептала в ухо:
– Шут, я знаю, кто ты!..
Домик за калиткой оказался настолько крохотным, что больше походил на летнюю кухню. У забора я заметил будку, но собаки там не оказалось. Мы прошли к крыльцу по выложенной кирпичом дорожке мимо закрытого ставнями единственного окна. Марта нащупала лампочку, повернула, зажегся тусклый свет.
– Проходи, не стесняйся, – сказала она, сняв огромный навесной замок и распахнув дверь.
Я шагнул в заваленные всякой всячиной сенца. Марта задержалась на улице: обвела подозрительным взглядом чернеющие на фоне неба кусты, погасила свет и лишь после этого вошла в дом.
Внутри ее жилище оказалось даже меньше, чем представлялось снаружи. В нем была одна-единственная комната, разделенная пополам русской печкой, почему-то выкрашенной в черный цвет. В одной половине комнаты от стены до стены раскинулась заправленная бордовым бархатным покрывалом кровать, в другой – у окна пристроился заваленный посудой стол, покрытый темно-коричневой скатертью. Вообще, из светлых вещей в доме оказался только холодильник. Черные шторы, черные обои, черная мебель, даже черная посуда. И ни одного зеркала! На стенах с плакатов скалились монстры: по большей части люди, изображающие вампиров. Марта явно старалась на них быть похожей.
– Холодильник хозяйский, – заявила Марта так, словно извинялась за его белизну. – Это съемная хата. Но скоро и отсюда придется сваливать.
Она села на табуретку, и на мне остановился пристальный взгляд – как-то исподлобья, на манер тех монстров с плакатов.
– Приятно повстречать себе подобного, когда тебя повсюду окружают лишь эти ничтожные существа, годные быть только пищей, – сказала она. – Увы, одиночество – судьба вампира!
Я робко присел на краешек кровати.
«Себе подобного, – мелькнуло в голове. – Знать бы, кто я на самом деле…»
– Как ты узнала, что я… – Я не смог подобрать слово. Термин «вампир» меня всегда бесил.
– Что ты один из нас? – закончила за меня Марта. – Мы всегда узнаем друг друга среди этого стада, называемого человечеством. Зов крови! Понимаешь? Нет, конечно, обычные люди видят в тебе простого парня… Но мы-то не люди! Видел бы ты себя со стороны, сам бы понял. Слушай, у тебя что-то вид такой… Да ты же голоден!
Я взглянул на нее с надеждой. Ведь я действительно не ел четверо суток.
– Но искать сейчас жертву…
– А есть хотя бы хлеб?
– Хлеб?! – удивилась Марта. Потом пожала плечами и с сомнением открыла холодильник. – Нет, хлеба не держим. Зато тут у хозяйки огурцы консервированные были. Будешь?
Я заметил на нижней полке пакет с морковью.
– Можно?
Вытащив одну морковку, я плеснул на нее водой из ковшика и откусил. Марта наблюдала за мной с явным удивлением.
– Когда долго нет крови, помогает, – не прекращая жевать, ответил я на ее растерянный взгляд. – Если честно, я никогда даже не пробовал человеческую кровь. Мама всегда говорила, что делать людям больно – плохо.
– Сразу видно, новичок, – с сочувствием покачала головой девушка.
– Я не новичок. Я таким родился.
– Ты таким... что?! – В глазах Марты возникли одновременно удивление и интерес.
– Я таким был всегда. Сколько себя помню. У меня была семья, куча братьев. Жили мы в Красновке – это поселок недалеко отсюда…
Воспоминание о доме сдавило сердце. Я почувствовал, что голос мой наполнила горечь, и отвернулся, чтобы Марта не увидела слез.
– Но как такое может быть? – пораженно пробормотала она. – Я знаю, что укус вампира превращает человека…
– Я тоже. Читал. Был период, когда хотел понять, кто же я такой. Хоть мама и пыталась убедить меня, что я просто неизлечимо болен, а в остальном не отличаюсь от других людей. Может, отчасти она была права?.. Когда я спрашивал: «Мама, почему же все дразнят меня кровососом?» – она отвечала, что давным-давно, когда я только родился, один человек сказал глупость. Это был очень, очень плохой человек.
– Расскажи!
– Да что рассказывать-то…
«Родился я в середине мая. Об этом дне я знаю лишь из рассказов братьев да матери. Говорят, отец устроил настоящий пир в мою честь. Посреди двора был накрыт длинный стол, но даже на нем не вмещалось огромное количество закуски и выпивки. Наш двор никогда не принимал столько гостей, как в тот раз, ведь отец, узнав, что у него родился я, был вне себя от счастья и созвал едва ли не весь поселок. Народу было столько, что стулья, посуду и закуску пришлось собирать с окрестных домов.
Поселок гулял, сыпал тостами в мою честь. Время от времени кто-нибудь да обязательно говорил, что, мол, Любане (так зовут мою маму) пора бы дочерей рожать, а она все сыновей да сыновей.
И вдруг подсаживается к моему отцу старик по фамилии Гулов и говорит:
– Ну, Петро, у тебя прям вурдалак родился!
– Ты че, дед, несешь? – обиделся тот.
– Да это я так, что-то вспомнилось… – Старик засмеялся и махнул рукой. – В народе ведь как говорят: «Седьмой сын у седьмого сына может родиться вурдалаком»… Ты ж тоже седьмым и младшеньким был?
Отец, конечно, тут же вспылил. Треснул кулаком по столу:
– Дед, тебя позвали? Выпить-закусить дали? Так вот сиди и молчи!
– Что ты, в самом-то деле? – сказала старику Гулову наша соседка тетя Надя. – У человека праздник, а ты тут со своими упырями-вурдалаками.
– Ладно, пойду я. – Гулов обижено поднялся. – Наливай на посошок!
Вот так из-за одной фразы на долгие годы была испорчена жизнь целой семье. Мама со мной еще лежала в больнице, а среди местных жителей уже расползся слух, что у Петра Савелова родился вампир. Сама понимаешь – поселок! Хуже испорченного телефона.
Ну а потом как назло нас не выписали из роддома. Мама пережила очень тяжелые роды, да и я родился очень болезненным и слабым. Врачи даже признались: в какой-то момент во время родов они решили, что я умер – просто перестал дышать. Но спустя секунды я вдруг снова заорал. Сказали, мол, в рубашке родился…
В первый же день у меня обнаружили болезнь. Моя кожа во многих местах оказалась неестественно красной, как будто обожженной. Врачи поначалу решили, что это просто аллергия. Но оказалось, что это реакция на ультрафиолет. То есть мне противопоказано было находиться под прямыми солнечными лучами. Каким образом об этом прознали люди – непонятно, но спустя пару дней по поселку уже болтали, что Любкин вампир боится света!
Нас все-таки выписали из больницы, так и не решив, как меня лечить. Просто поставили на учет и на всякий случай прописали кучу мазей. Каково же было удивление моей мамы, когда в родном поселке все знакомые встречали нас не поздравлениями, а нескрываемым любопытством и усмешками. Как оказалось, все эти дни обиженный дед Гулов подливал масла в огонь, рассказывая каждому встречному новые небылицы о вурдалаках. А когда отец пригрозил ему, еще и написал заявление в милицию, мол, Петр Савелов завел дома вампира, обещает натравить, так что следует принять меры. Над заявлением, конечно, лишь посмеялись, но в поселке «упыри» были главной темой разговоров.
– Избавились бы от него, пока не поздно, – сказала как-то, повстречав мою мать, тетя Вера Груздева, что жила на соседней улице. – Вон в детдом бы отдали, пусть с ним государство и нянчится.
У мамы аж слезы хлынули градом.
– Какой детдом? Что вы все прицепились к нашей семье? Оставьте вы нас в покое! У меня нормальный ребенок!
Однажды мама пожаловалась соседке тете Наде и, рыдая, обнажила грудь. Соски у нее оказались опухшими, с множеством ранок.
– Ой, нашла чего реветь, – махнула та рукой. – Мой Ванюха знаешь как хватал? Я аж на стенку лезла!
– Но у него уже зубки есть! – не переставала рыдать мама.
– Да ну, откуда? Мал он еще.
Тетя Надя наклонилась над кроваткой и заглянула мне в рот.
– Слушай, правда! А как такое может быть?
– Не знаю. Я это еще в больнице заметила.
Тетя Надя потом со слезами клялась, что никому об этом не рассказывала. Только мужу… В общем, сплетникам это – как дрова печи. Больше, видимо, в моей вампирской сущности никто не сомневался. На нашу семью стали смотреть в основном искоса, а некоторые и вовсе побаивались. Меня, понимаешь?! Я в те дни еще барахтался в пеленках, но люди поговаривали: «Ничего, вот подрастет, он себя еще покажет!»
– Это вас Бог покарал! – сказала как-то маме все та же тетка Верка. – Твой вон разворовал ползавода… А Господь-то, он все видит! Дети ответственны за грехи родителей!
Мама лишь промолчала. У нее уже не было сил спорить. Ей просто стало невыносимо горько. Ее Петр, то есть мой отец, всю жизнь честно проработал на одном и том же предприятии. И даже когда у завода настали черные дни и многие бросились на заработки, он остался. Говорил: «Завод нас столько лет кормил, а теперь я в трудную минуту его предам?» Да мама сама хороша. Однажды устроила ему скандал: «Семья голодает, детей куча, на заводе твоем ни черта не платят, а ты даже гвоздя унести не можешь. Другие вон тащат и живут!» Уж чего стоило отцу на такое решиться, но он все-таки попытался вынести и продать какой-то списанный двигатель. Попался еще на территории завода. Так он с тех пор себе зарок дал: лучше с голоду умереть, но жить честно. Несмотря на это, ему ту неудачную кражу долгие годы припоминали, причем даже те, кто сам воровал и до сих пор ворует, но не попадается.
– Ишь ты как заговорила – «Бог покарал!» – вступилась за маму тетя Надя. – Тебя он что-то не карает! Своих бы детей лучше воспитывала, чем других обсуждать. Один сын в тюрьме, а второй – наркоман конченый, из милиции не вылезает.
– Вовка не наркоман! – тут же всполошилась тетя Вера. – Было дело, попробовал разок… Но он бросил! А Сереженьку ни за что посадили. Его подставили!
У соседки на щеках заблестели слезы:
– Конечно, давайте, насмехайтесь над чужим горем!
– Ой, прости, Верунь, – принялась успокаивать ее тетя Надя. – Извини, сорвалось.
Обиды моей мамы мгновенно поблекли на фоне этих слез. Но тетя Вера, несмотря на извинения, повернулась и гордо ушла, словно не она первая начала оскорблять чужих детей.
– Слушай, Любань, а может, на вас просто порчу кто-то наслал? – сказала маме тетя Надя. – Доброжелателей-то вона сколько! Ты бы своего Ромку к бабке сводила. Говорят, баба Маня лечит.
Баба Маня жила в небольшом домике неподалеку от нашего. Ее одиночество скрашивали две кошки, которые, догадываясь, что они любимицы, свободно разгуливали даже по кухонному столу. По хозяйству старушке частенько помогали соседи – в надежде, что после смерти одинокая бабулька отблагодарит их, оставив в наследство трудолюбивым помощникам свою хибару. Баба Маня помирать не торопилась, зато соседской заботой пользовалась по полной – с ее огорода те не вылезали.
