Мама пошла к местной знахарке одна, без меня. Баба Маня в тот момент сидела на крыльце и возилась со своими кошками. Она отщипывала от хлеба маленькие кусочки, обмазывала их сливочным маслом и протягивала своим любимицам. Те делали недовольные морды и с неохотой ели.
– Вот наглые. Только с рук и едят! – приговаривала их хозяйка.
– Здравствуйте, баб Мань, – окликнула ее мама.
– Здравствуй, Люба, – ответила та, мгновенно насупившись и не поднимая глаз. Это и понятно, если учесть репутацию нашей семьи.
Выслушав мамины объяснения и просьбы, баба Маня смерила ее немигающим взглядом и сказала:
– Твое дитя… Ты же его не крестила?
Мама покачала головой.
– Пока не окрестишь, лечить не буду! – вынесла старушка вердикт.
С тем мама и ушла.
Вопрос о крещении поставил маму в тупик. Дело в том, что, выслушивая все эти байки о вампирах, родители попросту побоялись нести меня в церковь. Кое-кто вообще ей сказал, что, если на меня плеснуть святой водой, я непременно вспыхну синим пламенем. Мама думала дня три, а потом решилась: «Вспыхнет… Ну что за чушь? У меня нормальный ребенок! Больной, но нормальный!»
В ближайшее воскресенье, когда на улице оказалось достаточно пасмурно, мама накинула на голову платок, завернула меня в плащ и отправилась в церковь. Она понесла меня под хлеставшим дождем, искренне надеясь, что к моменту нашего возвращения не успеет выглянуть солнце.
На крыльце церкви мама перекрестилась и вошла внутрь. Но с самого порога она, словно на стену, натолкнулась на пристальные взгляды. Ей вдруг показалось, что все смотрят только на нее, даже те, кто молится и ставит свечки. Отец Алексий, громогласно читавший псалтырь, тоже на миг замолчал, бросив в нашу сторону настороженный недоброжелательный взгляд, но тут же продолжил как ни в чем не бывало. Вот плоды дурной славы!
– Гляди, гляди, – пронесся шепот под сводами храма. – Это ж надо? В храм-то Божий!..
В этот момент я вырвался из-под плаща и с испугом посмотрел по сторонам. Незнакомое место, куча чужих людей, да еще и все пялятся на меня… Конечно же, я начал орать и вырываться.
– Эко его, в святом-то месте! – краем уха услышала мама. И тут же, глотая слезы, выбежала на улицу.
На следующий день мама опять отправилась к бабе Мане. Но та категорично ответила:
– Окрестишь – приходи.
– Я же помощи прошу! Он же всего лишь ребенок! – рыдала мама.
Она беспомощно посмотрела по сторонам, и ее взгляд упал на висящую в красном углу икону, с которой печально взирал Иисус.
– Разве он вас не этому учит?
– Ты мне Господа сюда не трожь! – мгновенно завелась баба Маня. – Сама, небось, согрешила, вот тебя Бог-то и покарал!
Всю дорогу до дома мама рыдала.
– Ты свози его в Погорск, – посоветовала тетя Надя, когда мама рассказала о своем неудачном походе к знахарке. – Там, говорят, есть очень сильная бабка…
– Никуда я его больше не понесу, – ответила мама. – У меня нормальный ребенок! Больной, но нормальный! Если его болезни и есть какие-либо объяснения, то медицинские. И народные бредни тут ни при чем!
И слово мама сдержала. Больше мы по церквям и знахаркам не ходили…»
Марта слушала молча, опустив голову на ладони.
– Ну а кровь, – тихо спросила она. – Тебе же нужна была кровь?
– Да, у меня были проблемы с кровью, – ответил я. – В принципе маме сказали об этом еще в роддоме. Поначалу она давала мне тертую морковку, а потом, когда мне стало не хватать, попробовала поить свиной кровью. Помогло. Полстакана в день – и все в порядке. За все эти годы другой крови я даже не пробовал.
– А что было дальше? Как ты жил с этим?
– Как жил?.. Нас тихо ненавидел весь поселок!
«…Как я уже говорил, дурная слава распространилась на всю нашу семью. В первую очередь она, конечно же, коснулась братьев. Если в деревне что-нибудь пропадало, милиционер тут же приходил к нам, хотя ни один из нас в жизни б никогда ничего не украл. С нами считалось дурно водиться. Братья стали держаться вместе, их тут же окрестили «шайкой». Наш дом старались обходить стороной, хотя никто из нас никогда мухи не обидел. А уж когда брат Сашка в школе дал сдачи одному хмырю, который прилюдно оскорблял нашу маму… Как ты думаешь, кого посчитали во всем виновным?
Однажды другой мой брат, Вовка, вернулся из школы с расквашенным носом. Мама спросила, что случилось. Тот ответил, что во дворе школы пацаны дразнили его «кровососом». Когда же он попытался дать сдачи, отлупили портфелями.
– Завтра отец сходит в школу и разберется, – сказала мама.
– Не надо, – Вовка поджал губы, силясь не заплакать. – Мама, я его ненавижу! Это из-за него у нас все так плохо!
– Что ты такое говоришь? Нельзя же так! – Мама обняла его. – Он же твой братик, вы же родненькие! Вы ж друг за дружку должны…
У мамы на глаза навернулись слезы. А я стоял в тот момент за дверью и все слышал. Мне исполнилось уже шесть лет, и я все прекрасно понимал.
Даже когда старший брат Серега надумал жениться, не обошлось без меня. Сначала родители его подружки долго не давали согласия на брак, но потом все же согласились. Однако на свадьбе мамаша невесты поддала и давай речи «за жизнь» двигать. Сначала так, в общем, а потом дошла до родного крыльца: «Зарплата маленькая, картошка погнила, а тут еще молодые у нас жить собираются…»
– Галя! – цыкнул на нее муж.
А ту вообще понесло:
– Что Галя?! Ну что Галя?! На свадьбу в основном раскошелились мы, кафе нашли мы, машину – тоже!
– Ну, во-первых, кафе тебе дали от твоей базы, между прочим, бесплатно, – заметил муж. – Машину, кстати, тоже…
– Зато мы работали всю жизнь, – завелась та, – а не детей строгали да льготы себе выбивали! А этим – мало им шестерых ртов было, так еще этого вампиреныша родили. Теперь уже и над нами вся деревня насмехается!
Тут она оглянулась и увидела побледневшее лицо стоявшей в дверях моей мамы. Галя тут же подорвалась:
– Ой, Любаш, прости!..
На самом деле братья понимали, что я ни в чем не виноват, а просто не такой, как все. Они меня жалели и всячески поддерживали. Когда пришло время идти в школу, я, конечно же, по состоянию здоровья не пошел. Так братья сами взялись меня учить: таскали из школы учебники, научили читать и писать. В принципе, кроме как с братьями и родителями, я ни с кем больше не общался и других людей почти не видел. Лишь издалека, в окошко.
Но я взрослел. С каждым днем на меня все больше давили стены нашего жилища. Мне хотелось на волю. Я стал тайком выбираться из дома и убегать в лес, к озеру – благо наш дом стоял на самом краю поселка. Там я проводил ночи напролет. По поселку гулять боялся: сразу сказали бы, что хожу жертву выслеживаю. У озера же было в основном безлюдно, и я часами мог просиживать, глядя на сияющую звездами водную гладь. Там я наслаждался той малой долей свободы, что была мне дозволена обществом.
И все-таки меня тянуло к людям. По телевизору постоянно показывали огромные сборища народа, и какая-то часть меня бунтовала, отказываясь мириться с мыслью, что все это – не для меня. Я все чаще захаживал вглубь поселка и украдкой наблюдал, как играют дети в песочнице, веселится молодежь, спешат домой с работы взрослые. Однако едва я подходил ближе, как все мгновенно менялось: дети в страхе разбегались, молодежь сжимала кулаки, а взрослые смотрели настороженно и враждебно.
И вот однажды случился вечер, который я запомнил на всю жизнь.
Мне тогда было двенадцать. Как-то раз, проходя мимо поселкового Дома культуры, я увидел на крыльце множество людей. Почти все они были из нашего поселка, но среди них я разглядел также и неместных. Люди покурили, побросали с крыльца окурки и скрылись в дверях клуба. Но какая-то барышня задержалась и заметила меня. Она вдруг устремилась ко мне и едва не задушила в объятиях, хотя я видел ее впервые.
– Молодой человек, – воскликнула она, – я вижу, вы одиноки! Пойдемте со мной. Там вы обретете любовь и счастье!
И, прежде чем я успел возразить, барышня увлекла меня в клуб, попутно объясняя, что все они когда-то тоже скитались одинокие, без любви и веры, пока не обрели друг друга и еще кого-то, кто всех любит и любого готов принять.
В зале толпилось человек тридцать-сорок. Барышня тут же растворилась среди них, а я, так как на меня никто не обратил внимания, скромно встал у стены. Мне было жутко интересно, ведь я впервые оказался в обществе такого количества людей.
Все собравшиеся с умилением смотрели на сцену, по которой расхаживал бородатый мужчина в черной одежде. Он эмоционально рассказывал, что люди должны любить друг друга, говорил о терпимости и вере, сопровождая все это цитатами из Библии, и часто повторял «Аллилуйя!». Из разговоров я понял, что это – приехавший из Погорска проповедник, которого все называли отцом Пейном.
Затем на сцену взошли молодые люди с инструментами. Они пели о любви, Боге, Иисусе и о том, что все присутствующие – братья и сестры и обязательно будут спасены. Люди в зале постоянно обнимались, улыбались друг другу и, подняв руки над головой, с сияющими лицами раскачивались в такт музыке. Я же в тот момент думал: как это, оказывается, здорово, когда среди людей есть любовь и понимание, а главное – сочувствие друг к другу!
Потом я заметил, что по залу понесли бархатный мешочек. Проповедник объяснил, что эти деньги не для него и не для Бога – у Бога и так все есть, а для кого – так и не сказал. Но люди все равно кидали в мешочек монеты и купюры. Когда мешочек поднесли ко мне, я невольно отступил к двери. Мне стало обидно, ведь и я хотел что-нибудь кинуть, но у меня ничего с собой не было.
– Следующая проповедь в субботу, – объявил в завершение отец Пейн. – Ее проведет новый член нашего Братства Света, ваш земляк, отец Тимофей. Ждем всех!
Я твердо решил, что обязательно приду. Сердце мое ликовало: неужели нашлись люди, готовые принять меня таким, какой я есть?
– А ты что тут делаешь?! – раздался совсем рядом строгий возглас.
Я оглянулся и увидел тетку Верку.
– Ах ты бесовское отродье! – завопила она. – Как смел ты войти в этот храм Божий!
– Это же тот дьявольский отпрыск! – с усмешкой сказал кто-то.
В этот момент я встретился глазами с отцом Пейном. Его взгляд, еще мгновение назад полный вселенской любви, теперь пылал злобой и ненавистью.
Зал зашумел. И я убежал.
В ту ночь я сидел на берегу озера, и мне было до боли обидно. Я думал, почему все эти люди, бесконечно твердившие о любви и всеобщем братстве, обрушились на меня с такой ненавистью. Ведь я же им ничего плохого не сделал! Да и вообще, с каких это пор поселковый клуб стал храмом? Между прочим, в этом «храме Божьем» каждый вечер на дискотеках их же дети жрут водку и курят траву! Это ведь не смущает их любвеобильное братство!
– Эй, вампиреныш! – услышал я окрик. – Поди сюда!
Посмотрев по сторонам, я заметил рыбачивших неподалеку подростков. Один из них свистел мне и махал руками. «Даже здесь мне нет места», – подумал я и, поднявшись, собрался пойти домой. Не тут-то было! Позади раздался топот, и крепкая рука схватила меня за плечо.
– Ты что, не слышал, что тебе сказали?
Я попытался вырваться, но мальчишки уже обступили меня. Их было четверо, всем на вид лет по пятнадцать, и от них жутко разило перегаром.
– Че тут шаришься, а? Жертву себе ищешь? – хохотали они.
– А давайте его святой водой напоим! Костик, тащи святую воду.
Названный Костиком сбегал куда-то и вернулся с бутылкой и стаканом. Мне под нос сунули вонючую жидкость.
– Пей! Пей, сука!..
Я прекрасно понимал, что это никакая не святая вода, а обычный паленый самогон. От его вони меня едва не выворачивало, и пить я, конечно же, не собирался, а лишь безнадежно закрывал лицо руками. При этом двое пытались разжать мне руки, а третий тыкал стаканом в лицо. Наконец, в очередной раз увернувшись, я задел локтем стакан, и тот, проливая «святую воду», полетел в траву.
– Вот козел, сэм разлил!
– Ах, ты святой водой разбрасываешься!.. А может, ты в Бога не веришь?! – дыхнул мне перегаром в лицо тот, кто уронил стакан. Он сунул руку себе за пазуху и достал крестик. – Целуй крест!
– Целуй, говорят! – подтолкнул меня его приятель, для убедительности звезданув в челюсть.
Не знаю, чем бы все это кончилось, но откуда ни возьмись появился мой старший брат Сашка с палкой в руках. Мои мучители бросились врассыпную.
– Ты как, цел? – спросил Сашка, все еще сжимая свое оружие. – Вовремя я! Пошли домой. Меня мамка послала, сказала тебя срочно найти.
Когда мы шли домой, я снова повстречал ту барышню, которая недавно затащила меня в клуб. Она сидела пьяная в дым в компании мужиков и кричала:
– Господь будет судить не за то, кто сколько пил или курил! Он судить будет тех, кто не впустил Бога в душу! Впустите в душу Господа нашего!..
И, распахнув объятия, она вешалась на своих собутыльников.
Дома мама рыдала на кухне. Когда я спросил, что случилось, она обняла меня, ткнулась лицом мне в плечо и сквозь слезы зашептала:
– Все будет хорошо, ненаглядный мой! Все будет хорошо!..
А когда вернулся с работы отец, она протянула ему записку.
– Взгляни. Нашла на пороге.
Отец читал долго. Я видел его лицо в тот момент – суровое, серое, словно камень. Дочитав, он просто разорвал письмо, швырнул обрывки в мусорное ведро и обнял маму:
– Чушь все это! Придурков в мире хватает…
Ночью, когда все уснули, я прокрался на кухню, достал из ведра ту горстку рваных бумажек и сложил их вместе. Суть письма оказалась такова: «Вы породили слугу Сатаны. Гореть вам всем в аду, коли сразу не избавились от этого монстра». Сопровождалось все это множеством ругательств, оскорблений и угроз. В конце стояла приписка: «Ну а ты, дьявольский отпрыск, если читаешь эти строки, знай, что придет день, и я вобью осиновый кол в твое черное сердце!»
Именно после этого я начал читать книги. О вампирах. Пытался понять, кто же я на самом деле. В книгах было сказано, что вампиры не отбрасывают тень, не отражаются в зеркалах, не переносят запаха чеснока, превращаются в летучих мышей и обязательно должны закусать до смерти всех родственников. Не знаю, как там другие, но тень я отбрасывал, в зеркалах отражался, чеснок, кстати, тоже очень люблю, в превращения не верю, считая, что они бывают только в сказках, а вся моя родня жила себе цела и невредима. И все же я, как и чудовища из ужастиков, боялся дневного света и нуждался в крови. В общем, так и не разобравшись, кто же я на самом деле, решил, что так – ошибка природы. Природа создала меня на посмешище человечеству. Этакого шута.
Так я дожил до пятнадцати лет. К тому времени я окреп: уже мог постоять за себя и, что главное, научился не обращать внимания на усмешки. Меня стали еще больше бояться, даже самые задиристые из сверстников обходили теперь стороной. В лицо меня высмеивать больше никто не рисковал. Например, когда в клубе показали фильм «Дракула», никто не посмел даже глаза на меня поднять, не то что посмеяться. Конечно, я оставался одиноким, но меня это больше не беспокоило. Я привык и уже не искал ни любви, ни сочувствия.
Да только беды все равно не обходили нашу семью стороной. Умер отец. Он сильно болел в последние годы и в принципе сам знал, что долго не протянет. У него обнаружили рак. Ну и что ты думаешь: кто-то пустил слух по поселку, что это я его того… Понимаешь? Вырастил, говорили, на свою голову вампиреныша, вот и поплатился! И это все в довесок к тому, что после смерти отца вся наша жизнь превратилась в одну большую проблему.
– Вот наглые. Только с рук и едят! – приговаривала их хозяйка.
– Здравствуйте, баб Мань, – окликнула ее мама.
– Здравствуй, Люба, – ответила та, мгновенно насупившись и не поднимая глаз. Это и понятно, если учесть репутацию нашей семьи.
Выслушав мамины объяснения и просьбы, баба Маня смерила ее немигающим взглядом и сказала:
– Твое дитя… Ты же его не крестила?
Мама покачала головой.
– Пока не окрестишь, лечить не буду! – вынесла старушка вердикт.
С тем мама и ушла.
Вопрос о крещении поставил маму в тупик. Дело в том, что, выслушивая все эти байки о вампирах, родители попросту побоялись нести меня в церковь. Кое-кто вообще ей сказал, что, если на меня плеснуть святой водой, я непременно вспыхну синим пламенем. Мама думала дня три, а потом решилась: «Вспыхнет… Ну что за чушь? У меня нормальный ребенок! Больной, но нормальный!»
В ближайшее воскресенье, когда на улице оказалось достаточно пасмурно, мама накинула на голову платок, завернула меня в плащ и отправилась в церковь. Она понесла меня под хлеставшим дождем, искренне надеясь, что к моменту нашего возвращения не успеет выглянуть солнце.
На крыльце церкви мама перекрестилась и вошла внутрь. Но с самого порога она, словно на стену, натолкнулась на пристальные взгляды. Ей вдруг показалось, что все смотрят только на нее, даже те, кто молится и ставит свечки. Отец Алексий, громогласно читавший псалтырь, тоже на миг замолчал, бросив в нашу сторону настороженный недоброжелательный взгляд, но тут же продолжил как ни в чем не бывало. Вот плоды дурной славы!
– Гляди, гляди, – пронесся шепот под сводами храма. – Это ж надо? В храм-то Божий!..
В этот момент я вырвался из-под плаща и с испугом посмотрел по сторонам. Незнакомое место, куча чужих людей, да еще и все пялятся на меня… Конечно же, я начал орать и вырываться.
– Эко его, в святом-то месте! – краем уха услышала мама. И тут же, глотая слезы, выбежала на улицу.
На следующий день мама опять отправилась к бабе Мане. Но та категорично ответила:
– Окрестишь – приходи.
– Я же помощи прошу! Он же всего лишь ребенок! – рыдала мама.
Она беспомощно посмотрела по сторонам, и ее взгляд упал на висящую в красном углу икону, с которой печально взирал Иисус.
– Разве он вас не этому учит?
– Ты мне Господа сюда не трожь! – мгновенно завелась баба Маня. – Сама, небось, согрешила, вот тебя Бог-то и покарал!
Всю дорогу до дома мама рыдала.
– Ты свози его в Погорск, – посоветовала тетя Надя, когда мама рассказала о своем неудачном походе к знахарке. – Там, говорят, есть очень сильная бабка…
– Никуда я его больше не понесу, – ответила мама. – У меня нормальный ребенок! Больной, но нормальный! Если его болезни и есть какие-либо объяснения, то медицинские. И народные бредни тут ни при чем!
И слово мама сдержала. Больше мы по церквям и знахаркам не ходили…»
Марта слушала молча, опустив голову на ладони.
– Ну а кровь, – тихо спросила она. – Тебе же нужна была кровь?
– Да, у меня были проблемы с кровью, – ответил я. – В принципе маме сказали об этом еще в роддоме. Поначалу она давала мне тертую морковку, а потом, когда мне стало не хватать, попробовала поить свиной кровью. Помогло. Полстакана в день – и все в порядке. За все эти годы другой крови я даже не пробовал.
– А что было дальше? Как ты жил с этим?
– Как жил?.. Нас тихо ненавидел весь поселок!
«…Как я уже говорил, дурная слава распространилась на всю нашу семью. В первую очередь она, конечно же, коснулась братьев. Если в деревне что-нибудь пропадало, милиционер тут же приходил к нам, хотя ни один из нас в жизни б никогда ничего не украл. С нами считалось дурно водиться. Братья стали держаться вместе, их тут же окрестили «шайкой». Наш дом старались обходить стороной, хотя никто из нас никогда мухи не обидел. А уж когда брат Сашка в школе дал сдачи одному хмырю, который прилюдно оскорблял нашу маму… Как ты думаешь, кого посчитали во всем виновным?
Однажды другой мой брат, Вовка, вернулся из школы с расквашенным носом. Мама спросила, что случилось. Тот ответил, что во дворе школы пацаны дразнили его «кровососом». Когда же он попытался дать сдачи, отлупили портфелями.
– Завтра отец сходит в школу и разберется, – сказала мама.
– Не надо, – Вовка поджал губы, силясь не заплакать. – Мама, я его ненавижу! Это из-за него у нас все так плохо!
– Что ты такое говоришь? Нельзя же так! – Мама обняла его. – Он же твой братик, вы же родненькие! Вы ж друг за дружку должны…
У мамы на глаза навернулись слезы. А я стоял в тот момент за дверью и все слышал. Мне исполнилось уже шесть лет, и я все прекрасно понимал.
Даже когда старший брат Серега надумал жениться, не обошлось без меня. Сначала родители его подружки долго не давали согласия на брак, но потом все же согласились. Однако на свадьбе мамаша невесты поддала и давай речи «за жизнь» двигать. Сначала так, в общем, а потом дошла до родного крыльца: «Зарплата маленькая, картошка погнила, а тут еще молодые у нас жить собираются…»
– Галя! – цыкнул на нее муж.
А ту вообще понесло:
– Что Галя?! Ну что Галя?! На свадьбу в основном раскошелились мы, кафе нашли мы, машину – тоже!
– Ну, во-первых, кафе тебе дали от твоей базы, между прочим, бесплатно, – заметил муж. – Машину, кстати, тоже…
– Зато мы работали всю жизнь, – завелась та, – а не детей строгали да льготы себе выбивали! А этим – мало им шестерых ртов было, так еще этого вампиреныша родили. Теперь уже и над нами вся деревня насмехается!
Тут она оглянулась и увидела побледневшее лицо стоявшей в дверях моей мамы. Галя тут же подорвалась:
– Ой, Любаш, прости!..
На самом деле братья понимали, что я ни в чем не виноват, а просто не такой, как все. Они меня жалели и всячески поддерживали. Когда пришло время идти в школу, я, конечно же, по состоянию здоровья не пошел. Так братья сами взялись меня учить: таскали из школы учебники, научили читать и писать. В принципе, кроме как с братьями и родителями, я ни с кем больше не общался и других людей почти не видел. Лишь издалека, в окошко.
Но я взрослел. С каждым днем на меня все больше давили стены нашего жилища. Мне хотелось на волю. Я стал тайком выбираться из дома и убегать в лес, к озеру – благо наш дом стоял на самом краю поселка. Там я проводил ночи напролет. По поселку гулять боялся: сразу сказали бы, что хожу жертву выслеживаю. У озера же было в основном безлюдно, и я часами мог просиживать, глядя на сияющую звездами водную гладь. Там я наслаждался той малой долей свободы, что была мне дозволена обществом.
И все-таки меня тянуло к людям. По телевизору постоянно показывали огромные сборища народа, и какая-то часть меня бунтовала, отказываясь мириться с мыслью, что все это – не для меня. Я все чаще захаживал вглубь поселка и украдкой наблюдал, как играют дети в песочнице, веселится молодежь, спешат домой с работы взрослые. Однако едва я подходил ближе, как все мгновенно менялось: дети в страхе разбегались, молодежь сжимала кулаки, а взрослые смотрели настороженно и враждебно.
И вот однажды случился вечер, который я запомнил на всю жизнь.
Мне тогда было двенадцать. Как-то раз, проходя мимо поселкового Дома культуры, я увидел на крыльце множество людей. Почти все они были из нашего поселка, но среди них я разглядел также и неместных. Люди покурили, побросали с крыльца окурки и скрылись в дверях клуба. Но какая-то барышня задержалась и заметила меня. Она вдруг устремилась ко мне и едва не задушила в объятиях, хотя я видел ее впервые.
– Молодой человек, – воскликнула она, – я вижу, вы одиноки! Пойдемте со мной. Там вы обретете любовь и счастье!
И, прежде чем я успел возразить, барышня увлекла меня в клуб, попутно объясняя, что все они когда-то тоже скитались одинокие, без любви и веры, пока не обрели друг друга и еще кого-то, кто всех любит и любого готов принять.
В зале толпилось человек тридцать-сорок. Барышня тут же растворилась среди них, а я, так как на меня никто не обратил внимания, скромно встал у стены. Мне было жутко интересно, ведь я впервые оказался в обществе такого количества людей.
Все собравшиеся с умилением смотрели на сцену, по которой расхаживал бородатый мужчина в черной одежде. Он эмоционально рассказывал, что люди должны любить друг друга, говорил о терпимости и вере, сопровождая все это цитатами из Библии, и часто повторял «Аллилуйя!». Из разговоров я понял, что это – приехавший из Погорска проповедник, которого все называли отцом Пейном.
Затем на сцену взошли молодые люди с инструментами. Они пели о любви, Боге, Иисусе и о том, что все присутствующие – братья и сестры и обязательно будут спасены. Люди в зале постоянно обнимались, улыбались друг другу и, подняв руки над головой, с сияющими лицами раскачивались в такт музыке. Я же в тот момент думал: как это, оказывается, здорово, когда среди людей есть любовь и понимание, а главное – сочувствие друг к другу!
Потом я заметил, что по залу понесли бархатный мешочек. Проповедник объяснил, что эти деньги не для него и не для Бога – у Бога и так все есть, а для кого – так и не сказал. Но люди все равно кидали в мешочек монеты и купюры. Когда мешочек поднесли ко мне, я невольно отступил к двери. Мне стало обидно, ведь и я хотел что-нибудь кинуть, но у меня ничего с собой не было.
– Следующая проповедь в субботу, – объявил в завершение отец Пейн. – Ее проведет новый член нашего Братства Света, ваш земляк, отец Тимофей. Ждем всех!
Я твердо решил, что обязательно приду. Сердце мое ликовало: неужели нашлись люди, готовые принять меня таким, какой я есть?
– А ты что тут делаешь?! – раздался совсем рядом строгий возглас.
Я оглянулся и увидел тетку Верку.
– Ах ты бесовское отродье! – завопила она. – Как смел ты войти в этот храм Божий!
– Это же тот дьявольский отпрыск! – с усмешкой сказал кто-то.
В этот момент я встретился глазами с отцом Пейном. Его взгляд, еще мгновение назад полный вселенской любви, теперь пылал злобой и ненавистью.
Зал зашумел. И я убежал.
В ту ночь я сидел на берегу озера, и мне было до боли обидно. Я думал, почему все эти люди, бесконечно твердившие о любви и всеобщем братстве, обрушились на меня с такой ненавистью. Ведь я же им ничего плохого не сделал! Да и вообще, с каких это пор поселковый клуб стал храмом? Между прочим, в этом «храме Божьем» каждый вечер на дискотеках их же дети жрут водку и курят траву! Это ведь не смущает их любвеобильное братство!
– Эй, вампиреныш! – услышал я окрик. – Поди сюда!
Посмотрев по сторонам, я заметил рыбачивших неподалеку подростков. Один из них свистел мне и махал руками. «Даже здесь мне нет места», – подумал я и, поднявшись, собрался пойти домой. Не тут-то было! Позади раздался топот, и крепкая рука схватила меня за плечо.
– Ты что, не слышал, что тебе сказали?
Я попытался вырваться, но мальчишки уже обступили меня. Их было четверо, всем на вид лет по пятнадцать, и от них жутко разило перегаром.
– Че тут шаришься, а? Жертву себе ищешь? – хохотали они.
– А давайте его святой водой напоим! Костик, тащи святую воду.
Названный Костиком сбегал куда-то и вернулся с бутылкой и стаканом. Мне под нос сунули вонючую жидкость.
– Пей! Пей, сука!..
Я прекрасно понимал, что это никакая не святая вода, а обычный паленый самогон. От его вони меня едва не выворачивало, и пить я, конечно же, не собирался, а лишь безнадежно закрывал лицо руками. При этом двое пытались разжать мне руки, а третий тыкал стаканом в лицо. Наконец, в очередной раз увернувшись, я задел локтем стакан, и тот, проливая «святую воду», полетел в траву.
– Вот козел, сэм разлил!
– Ах, ты святой водой разбрасываешься!.. А может, ты в Бога не веришь?! – дыхнул мне перегаром в лицо тот, кто уронил стакан. Он сунул руку себе за пазуху и достал крестик. – Целуй крест!
– Целуй, говорят! – подтолкнул меня его приятель, для убедительности звезданув в челюсть.
Не знаю, чем бы все это кончилось, но откуда ни возьмись появился мой старший брат Сашка с палкой в руках. Мои мучители бросились врассыпную.
– Ты как, цел? – спросил Сашка, все еще сжимая свое оружие. – Вовремя я! Пошли домой. Меня мамка послала, сказала тебя срочно найти.
Когда мы шли домой, я снова повстречал ту барышню, которая недавно затащила меня в клуб. Она сидела пьяная в дым в компании мужиков и кричала:
– Господь будет судить не за то, кто сколько пил или курил! Он судить будет тех, кто не впустил Бога в душу! Впустите в душу Господа нашего!..
И, распахнув объятия, она вешалась на своих собутыльников.
Дома мама рыдала на кухне. Когда я спросил, что случилось, она обняла меня, ткнулась лицом мне в плечо и сквозь слезы зашептала:
– Все будет хорошо, ненаглядный мой! Все будет хорошо!..
А когда вернулся с работы отец, она протянула ему записку.
– Взгляни. Нашла на пороге.
Отец читал долго. Я видел его лицо в тот момент – суровое, серое, словно камень. Дочитав, он просто разорвал письмо, швырнул обрывки в мусорное ведро и обнял маму:
– Чушь все это! Придурков в мире хватает…
Ночью, когда все уснули, я прокрался на кухню, достал из ведра ту горстку рваных бумажек и сложил их вместе. Суть письма оказалась такова: «Вы породили слугу Сатаны. Гореть вам всем в аду, коли сразу не избавились от этого монстра». Сопровождалось все это множеством ругательств, оскорблений и угроз. В конце стояла приписка: «Ну а ты, дьявольский отпрыск, если читаешь эти строки, знай, что придет день, и я вобью осиновый кол в твое черное сердце!»
Именно после этого я начал читать книги. О вампирах. Пытался понять, кто же я на самом деле. В книгах было сказано, что вампиры не отбрасывают тень, не отражаются в зеркалах, не переносят запаха чеснока, превращаются в летучих мышей и обязательно должны закусать до смерти всех родственников. Не знаю, как там другие, но тень я отбрасывал, в зеркалах отражался, чеснок, кстати, тоже очень люблю, в превращения не верю, считая, что они бывают только в сказках, а вся моя родня жила себе цела и невредима. И все же я, как и чудовища из ужастиков, боялся дневного света и нуждался в крови. В общем, так и не разобравшись, кто же я на самом деле, решил, что так – ошибка природы. Природа создала меня на посмешище человечеству. Этакого шута.
Так я дожил до пятнадцати лет. К тому времени я окреп: уже мог постоять за себя и, что главное, научился не обращать внимания на усмешки. Меня стали еще больше бояться, даже самые задиристые из сверстников обходили теперь стороной. В лицо меня высмеивать больше никто не рисковал. Например, когда в клубе показали фильм «Дракула», никто не посмел даже глаза на меня поднять, не то что посмеяться. Конечно, я оставался одиноким, но меня это больше не беспокоило. Я привык и уже не искал ни любви, ни сочувствия.
Да только беды все равно не обходили нашу семью стороной. Умер отец. Он сильно болел в последние годы и в принципе сам знал, что долго не протянет. У него обнаружили рак. Ну и что ты думаешь: кто-то пустил слух по поселку, что это я его того… Понимаешь? Вырастил, говорили, на свою голову вампиреныша, вот и поплатился! И это все в довесок к тому, что после смерти отца вся наша жизнь превратилась в одну большую проблему.
