- Случилось что-то, Егор? Чем помочь?
- Случилось Николай и случилось давно, а помочь мне? Так ты уже помог, тем, что спросил об этом. Спасибо ребята. Спасибо что вы друзья есть. Без вас очень тяжело было бы жить.
- Так что случилось? – непонимающе ещё раз спросил Николай.
- Потом тебе расскажу, – ответил Сашка Бычков и добавил: – Действительно Егор пошли спать. Беде твоей не помочь, а утро вечера, оно всегда мудрее. Завтра увольнение. Пойдём к нашим подружкам и там оторвёмся по полной. Назло всем невзгодам. Троица направилась в кубрик и улеглась по своим койкам. Рассказав Александру свою историю, Егор словно открыл кингстон в своей душе. Боль из сердца, вытекла в океан жизни, словно вода из затопленного отсека. Егору стало спокойно и легко. Он мгновенно заснул.
На следующий день, в воскресенье, Каминский и Бычков, получив увольнение, отправились к своим девчонкам-подружкам. Они ещё вчера, на вечере отдыха, договорились, что завтра придут к ним домой. Девчата ждали моряков, накрыв стол скромно, но из такой желанной домашней пищи. Да, в школе кормили хорошо, но всё-таки это не домашняя еда. Курсанты принесли с собой две бутылки неплохого грузинского коньяка. Вот только пить им его нельзя. Егор взял коньяк. Открыв бутылку, понюхал содержимое. Надо сказать, что в те времена, любой коньяк делался из коньячного спирта и обладал прекрасным вкусом и ароматом. На столе, в комнате девушек, стояла банка с индийским растворимым кофе. Редкий дефицит в обществе развитого социализма. Недаром в народе шутили «Кофе растворимый - привезли на базу, растворился сразу!». Каминский, налил коньяк в четыре большие чашки для кофе. В свою чашку и в чашку Бычкова добавил кипятка и растворимого кофе. Подняв этот коньячно-кофейный бокал, под удивлённые взгляды девушек и улыбающегося его решению Бычкова, он произнёс.
- Ещё курсантом морской школы в Лиепае, я возвращался из отпуска в школу. В Риге мы с ребятами зашли в бар и там, на стене, я прочитал прекрасный плакат. Он гласил: «Если знаешь, что нельзя, но очень хочется, то можно!» Ты Саша меня понял. За Новый год мы ещё выпить успеем. Сейчас же я хочу выпить за вас девчонки за вашу красоту, нежность, доброту, любовь которую вы дарите нам мужчинам! За то, что вы есть на этой Земле и за то, что ваше присутствие на планете, делает нашу суровую морскую жизнь осмысленной! За вас девочки! - Бычков вскочил, и они с Егором стоя выпили за своих подруг. Девушкам было очень приятно внимание двух таких видных мужчин. За вечер, под растворимый кофе, эта четвёртка уговорила две бутылки коньяка и половину банки кофе.
Пришло время прощаться. Увольнение у курсантов подходило к концу. Попрощавшись с девушками, Каминский и Бычков через десять минут уже стояли перед дежурным по школе, офицером из первой роты. Действительно, Кронштадт слишком маленький город. Подозрительно рассматривая курсантов, дежурный офицер спросил их.
- Что у вас такие красные лица и бешеные глаза? Вы случайно не пьяные? Ну-ка дыхните! - Егор и Саша дыхнули на дежурного.
- Нет, трезвые, - констатировал он.
- Мы кофе пили в гостях. Вот, дорвались до хорошего индийского кофе. Знаете, на банке с кофе изображена голова индейца, – нёс пургу Бычков.
- Знаю! Хороший кофе. Много выпили?
- На халяву полбанки на двоих – соврал для достоверности Егор.
- Тогда ясно! Хорошо товарищи курсанты. Идите в роту, - дежурный офицер отлично знал, что пред ним стоят комсорг роты и заместитель старшины той же роты. Отдав честь офицеру, парни поднялись по гранитной лестнице на свой второй этаж. Накачавшись кофе с коньяком ни Каминский, ни Бычков не заснули до самого подъёма.
На следующий день с утра к Егору подошёл Саша Бычков.
- Егор! Пошли в город. Пошли к девчонкам. Трахнем их наконец-то. Вчера чего мы с тобой тянули. Мне непонятно.
- Ну, во-первых. Кто нас выпустит в город?
- Я договорился со старшиной роты. Он тебя и меня отпускает.
- Во-вторых, Саша. Моя, сегодня с утра в роддоме. Она же вчера говорила. Не помнишь?
- Вот чёрт. Нет, не обратил внимания. Значит, не пойдёшь?
- Нет, Саша. Не пойду. Зачем тебе мешать.
- Почему мешать? Я думаю моя не будет в обиде на нас двоих если мы её по очереди, а того гляди и вместе отработаем.
- Не знаю Саня. Может, будет и не против. Только ты её сначала спроси. Так что иди один, - Бычков ушёл и вернулся только перед ужином. Он разыскал Егора в аудитории. Подсев рядом зашептал на ухо.
- Слушай Егор. Свою, я отработал. Потом моя, ушла на дежурство, а вернулась твоя. Она сама полезла ко мне в постель. Так, что ты зря не пошёл. Надеюсь, ты не в претензии? - Каминский улыбнулся и ответил другу.
- Молодец Саня! Главное женщины остались довольны. Никаких обид! – Они обменялись рукопожатием. Затем отправились в курилку перекурить эту новость. Егор хотел послушать детали из интимного свидания приятеля. Никакого чувства ревности к девушке у Егора не было. Всю жизнь он ревновал только ту, которую любил. Ту, которая предпочла другого. Ту, которая так жестоко, по его мнению, предала его. Ту, которую он будет любить всю свою жизнь и поэтому никогда не сможет простить.
Спустя некоторое время Егор опять отправился в увольнение и посетил свою подругу на квартире, где они с Бычковым пили кофе с коньяком. Егор даже словом не обмолвился своей пассии, что ему известно, как она занималась сексом с его другом. Егор за весь вечер, так и не попытался даже перейти к интимным делам. Девушка смотрела на него с удивлением и явным разочарованием при расставании. По дороге в школу, хотя было идти недалеко. Всего-то пересечь площадь и знаменитый подвесной пешеходный мост, но, несмотря на такой короткий маршрут, Егор умудрился отморозить правое ухо. Только в школе в умывальнике ребята указали ему на его белое ухо. Зима в том году выдалась жесточайшая.
В патруле.
Каменный остров Котлин, на котором стоит продуваемый насквозь всеми ветрами Кронштадт, да ещё с повышенной влажностью воздуха, при тридцатиградусных морозах, ужаривших в ту зиму, стал серьёзными испытаниями на прочность для курсантов школы мичманов. В кубрике, где спали курсанты, на внутренней стороне стекол окон нарастал за ночь лёд. В виде исключения, курсантам позволили накрываться во время сна поверх одеял шинелями. Не в первый раз Егор убедился в том, какое отличное изобретение – солдатская шерстяная шинель. Сколько здоровья и жизней она спасла своим хозяевам с момента её ввода на флоте и в армии. Несмотря на такие свирепые морозы, утренняя зарядка оставалась обязательным элементом распорядка дня. Курсанты возвращались с зарядки, сплошь покрытые инеем и льдом на усах, а проходила она строго в кителях, шапках, брюках и перчатках. Только спустя какое-то время, Егор понял, что так командование выковывало из них командиров. Так выкристаллизовывался знаменитый морской характер, которым так всегда гордились русские военные моряки.
Книгу нарядов в роте, как заместитель старшины роты, вёл Саша Бычков. Понятное дело он не мог не порадеть родному человечку, а в данном случае своим друзьям Егору и Николаю. Он ставил себя и друзей в городской патруль. Само дежурство длилось с 19.00 до 06.00. Да всю ночь, но это же не суточный наряд и уж тем более не дежурство по роте, которое было подобием дежурства по кораблю с полным выносом мозга, всех моральных и физических сил. Более того, в патруль назначались только сверхсрочники, младшие командиры, комсомольские активисты и курсанты, имевшие авторитет и доверие в глазах командования школы.
В середине января в тридцати восьмиградусный мороз, Саша Бычков, Егор Каминский и афганец Николай заступили в патруль. Патрулировали улицы близлежащие к школе. Надо уточнить. На это патрулирование курсанты надевали всё, что у них было из нижнего белья. Двое кальсон и нательных рубашек, ещё тельняшка у кого была. Под китель Егор надевал шерстяную вязаную безрукавку, которую перед отъездом в школу, связала ему Ольга и насилу заставила взять безрукавку с собой. Как же он теперь был признателен жене за её настойчивость. Китель, уставные флотские брюки, спасительница шинель с шапкой-ушанкой и тонкие вязание перчатки. Вот только флотские ботинки были не зимние. Максимум как можно было утеплить ноги - это два х/б носка.
Особое наслаждение курсанты в патруле испытывали от ветра пронизывающего, всё живое. Создавалось впечатление, что зимой, ветер дует в Финском заливе круглосуточно. Курсанты двигались от подъезда к подъезду по улицам, на которых стояли жилые пятиэтажки. На улицах с административными зданиями приходилось испытать всю прелесть кронштадтской зимы.
Отогреваясь у батарей, в одном из подъездов, Саша Бычков иронически произнёс.
- Помните парни как там у Высоцкого. В песне «Про речку Вачу»: «Ну а так как я бичую, беспартийный, не еврей. Я на лестницах ночую, где тепло от батарей», - Егор возразил Саше.
- Я вот партийный, хоть и не еврей, а вместе с тобой греюсь в подъезде от батарей
- Был бы ты, Каминский, ещё и еврей, то точно не грелся бы с нами от батарей в подъездах, - смеясь добавил Николай.
- Это точно, Коля! Вот только родителей, Родину и национальность не выбирают. Это делают за нас мама с папой, - ответил Егор, и троица рассмеялась. Они были молоды, здоровы, полны сил и никакой свирепый мороз не мог лишить их любви к жизни. Отогревшись, курсанты опять вышли на улицу. Ночь только начиналась. За освещёнными окнами в тепле на кухнях, в комнатах копошились люди. Кто ужинал, кто смотрел телевизор и знакомый голубой отблеск от экрана, отражался на белых потолках. Женщины укладывали спать детей. Мужья обнимали жён и вели их в спальню. В одном из окон стояла, молодая женщина, видно только что из ванны и вытирала полотенцем светлую копну кудрей. Курсанты шли по улице под пронизывающим ветром. Нахмурившись все трое молчали.
Неожиданно Николай продекламировал.
- Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века. Всё будет так. Исхода нет. Умрешь - начнешь опять сначала, и повторится всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь. Егор и Сашка уставились на Николая, как на инопланетянина. Николай суровый, немногословный боец прошедший, огонь Афгана и вдруг - Александр Блок! Чудны дела твои, Господи!
Егор вспомнил другое освещённое окно тоже зимой, но только в засыпанном снегом саду. За стеклом в тепле, подобрав ножки, на диване сидела улыбающаяся, такой любимой им улыбкой, Людочка. В комнате на диске «Здоровье» вертелся его удачливый соперник, этот оловянный солдатик Виталик. Сильная боль пронизала сердце Егора. Он застонал и остановился, не в силах идти. Друзья обернулись и вернулись к другу. Егор опёрся об уличный фонарь, чтобы не упасть от неожиданно поразившей его боли. Приблизив лицо к лицу Егора, Николай прокричал, перекрикивая порыв ветра.
- Что случилось, Егор? Что с тобой? Помочь? - Немного помолчав, Егор, собрал силы и с трудом ответил другу:
- Не знаю Коля. Что-то резануло по сердцу. В голове помутилось. Может от усталости, - Саша и Николай помогли Егору дойти до ближайшего подъезда. Там они расположились на ступеньках лестничного марша.
- Ну как ты, дружище? Прошло? – спросил Саша.
- Это, Саня, наверное, никогда не пройдёт. Это на всю видно жизнь. - Бычков сразу догадался, о чём говорит Егор и спросил:
- Опять твоя любовь Людочка вернулась? Так она тебя когда-нибудь в могилу сведёт.
- Это та история из жизни Егора, о которой ты мне, Саня, рассказал после «Новогоднего огонька»? - уточнил Николай. Саня утвердительно кивнул. Некоторое время они сидели молча. Первым неожиданно заговорил Николай.
- Разреши Егор, я выскажу своё мнение о том, что с тобой случилось в молодости. Так, как я понял ту историю в пересказе Сани?
- Будь так любезен! С удовольствием тебя послушаю. – Откровенно ответил другу Егор.
- Тебя бросила твоя первая любовь по имени Люда, предпочла тебя дембелю. Правильно я понял?
- Да, ты правильно всё понял, Николай. Она сказала мне, что стала привыкать ко мне и нам надо побыть какое-то время порознь. Когда я пришёл к ней через два месяца у неё был этот, как ты его назвал, дембель и она мне прямо в лицо сказала: «Уходи! Я тебя не звала. Твоё место занято». Бычков нецензурно выругался, добавив: «Стерва!». Николай осуждающе взглянул на Бычкова, тот сконфужено замолчал. Надо сказать, взгляд у Николая был такой, что ему, порой и говорить-то, ничего не надо было. Всё говорили его подёрнутые пеплом войны глаза. Николай продолжил.
- Значит, ты, Егор, считаешь, что Люда тебя бросила и предала. Так ты считаешь? - Егор утвердительно кивнул. Николай, помолчав, опять тихо заговорил:
- Ты, парень, не думал, что это ты её предал? Ты её уступил, как шлюху, этому дембелю. Ты же не стал за неё бороться. Неужели ты, Егор, не знаешь, что женщину надо завоевывать? Надо всегда оставаться достойным её любви. Ты же, как институтка, распустил сопли, отвалил в сторонку. Правильно, что она тебя послала. Кто ты был тогда? Щенок, сопляк, неспособный даже бороться за свою любовь. При первой же трудности сбежал, как страус спрятал голову в песок, вместо того, чтобы бороться за неё. Вот и теперь, как истеричка, падаешь в обморок при каждом воспоминании о ней. Неужели жизнь тебя так ничему и не научила. Эх ты, шурави! Николай замолчал. Бычков открыв рот, переводил взгляд с Николая на Егора. Егор молчал.
В голове Егора будто щёлкнул выключатель, и при ярком свете он увидел в другом свете те события. Каминский резко встал и повернулся лицом к Николаю. Николай тоже встал со ступеней лестницы. Егор схватил руку Николая своими двумя руками. Сильно сжав ладонь, произнёс, смотря в лицо друга.
- Спасибо Николай! Какой же я был дурак! Спасибо Коля! Ты полностью прав, Что её ждало со мной? Ничего! Ей нужен был настоящий мужик. Мужчина, до которого мне было, как до Китая вприпрыжку, - Егор ещё долго тряс руку друга. Николай же левой рукой подбадривающе похлопывал Егора по плечу. Бычков облегчённо выдохнул и будто про себя произнёс, но так чтобы слышали друзья.
- Ну, вы даёте парни. С вами не соскучишься. Я думал, ты, Егор, сейчас за такие слова прибьёшь Николая. Да, век живи, век учись. Одна голова хорошо, а две – лучше.
- А три головы – это уже бардак! – улыбаясь, ответил Сашке Николай.
Курсанты продолжили патрулировать улицы. Забегая вперёд надо сказать, что больше у Егора, не было таких сердечных приступов и соплей. Если он всё-таки вспоминал Людочку, то это проходило безболезненно. Вскоре в личной жизни Егора произойдут серьёзные изменения. Егор на несколько лет забудет о Людочке. Страсть к другой женщине заполнит его душу и сознание. Но это уже другая жизнь.
Ночные же патрули по облёденелым улицам Кронштадта, не прошли для Егора без последствий. На всю оставшуюся жизнь он возненавидел ночные улицы городов и особенно зимой. Светящиеся окна городских квартир теперь всегда вызывали в его душе тоску по дому, семье, домашнему уюту, любящей его жене и ребёнку. Наверное, нужно пройти через ледяной ветер и трескучий мороз, словно брошенная собака забегать отогреваться в подъезды, чтобы начать ценить то, что мы имеем, но порой не храним - свою семью.
Нас бросала молодость на Кронштадтский лёд.
- Случилось Николай и случилось давно, а помочь мне? Так ты уже помог, тем, что спросил об этом. Спасибо ребята. Спасибо что вы друзья есть. Без вас очень тяжело было бы жить.
- Так что случилось? – непонимающе ещё раз спросил Николай.
- Потом тебе расскажу, – ответил Сашка Бычков и добавил: – Действительно Егор пошли спать. Беде твоей не помочь, а утро вечера, оно всегда мудрее. Завтра увольнение. Пойдём к нашим подружкам и там оторвёмся по полной. Назло всем невзгодам. Троица направилась в кубрик и улеглась по своим койкам. Рассказав Александру свою историю, Егор словно открыл кингстон в своей душе. Боль из сердца, вытекла в океан жизни, словно вода из затопленного отсека. Егору стало спокойно и легко. Он мгновенно заснул.
На следующий день, в воскресенье, Каминский и Бычков, получив увольнение, отправились к своим девчонкам-подружкам. Они ещё вчера, на вечере отдыха, договорились, что завтра придут к ним домой. Девчата ждали моряков, накрыв стол скромно, но из такой желанной домашней пищи. Да, в школе кормили хорошо, но всё-таки это не домашняя еда. Курсанты принесли с собой две бутылки неплохого грузинского коньяка. Вот только пить им его нельзя. Егор взял коньяк. Открыв бутылку, понюхал содержимое. Надо сказать, что в те времена, любой коньяк делался из коньячного спирта и обладал прекрасным вкусом и ароматом. На столе, в комнате девушек, стояла банка с индийским растворимым кофе. Редкий дефицит в обществе развитого социализма. Недаром в народе шутили «Кофе растворимый - привезли на базу, растворился сразу!». Каминский, налил коньяк в четыре большие чашки для кофе. В свою чашку и в чашку Бычкова добавил кипятка и растворимого кофе. Подняв этот коньячно-кофейный бокал, под удивлённые взгляды девушек и улыбающегося его решению Бычкова, он произнёс.
- Ещё курсантом морской школы в Лиепае, я возвращался из отпуска в школу. В Риге мы с ребятами зашли в бар и там, на стене, я прочитал прекрасный плакат. Он гласил: «Если знаешь, что нельзя, но очень хочется, то можно!» Ты Саша меня понял. За Новый год мы ещё выпить успеем. Сейчас же я хочу выпить за вас девчонки за вашу красоту, нежность, доброту, любовь которую вы дарите нам мужчинам! За то, что вы есть на этой Земле и за то, что ваше присутствие на планете, делает нашу суровую морскую жизнь осмысленной! За вас девочки! - Бычков вскочил, и они с Егором стоя выпили за своих подруг. Девушкам было очень приятно внимание двух таких видных мужчин. За вечер, под растворимый кофе, эта четвёртка уговорила две бутылки коньяка и половину банки кофе.
Пришло время прощаться. Увольнение у курсантов подходило к концу. Попрощавшись с девушками, Каминский и Бычков через десять минут уже стояли перед дежурным по школе, офицером из первой роты. Действительно, Кронштадт слишком маленький город. Подозрительно рассматривая курсантов, дежурный офицер спросил их.
- Что у вас такие красные лица и бешеные глаза? Вы случайно не пьяные? Ну-ка дыхните! - Егор и Саша дыхнули на дежурного.
- Нет, трезвые, - констатировал он.
- Мы кофе пили в гостях. Вот, дорвались до хорошего индийского кофе. Знаете, на банке с кофе изображена голова индейца, – нёс пургу Бычков.
- Знаю! Хороший кофе. Много выпили?
- На халяву полбанки на двоих – соврал для достоверности Егор.
- Тогда ясно! Хорошо товарищи курсанты. Идите в роту, - дежурный офицер отлично знал, что пред ним стоят комсорг роты и заместитель старшины той же роты. Отдав честь офицеру, парни поднялись по гранитной лестнице на свой второй этаж. Накачавшись кофе с коньяком ни Каминский, ни Бычков не заснули до самого подъёма.
На следующий день с утра к Егору подошёл Саша Бычков.
- Егор! Пошли в город. Пошли к девчонкам. Трахнем их наконец-то. Вчера чего мы с тобой тянули. Мне непонятно.
- Ну, во-первых. Кто нас выпустит в город?
- Я договорился со старшиной роты. Он тебя и меня отпускает.
- Во-вторых, Саша. Моя, сегодня с утра в роддоме. Она же вчера говорила. Не помнишь?
- Вот чёрт. Нет, не обратил внимания. Значит, не пойдёшь?
- Нет, Саша. Не пойду. Зачем тебе мешать.
- Почему мешать? Я думаю моя не будет в обиде на нас двоих если мы её по очереди, а того гляди и вместе отработаем.
- Не знаю Саня. Может, будет и не против. Только ты её сначала спроси. Так что иди один, - Бычков ушёл и вернулся только перед ужином. Он разыскал Егора в аудитории. Подсев рядом зашептал на ухо.
- Слушай Егор. Свою, я отработал. Потом моя, ушла на дежурство, а вернулась твоя. Она сама полезла ко мне в постель. Так, что ты зря не пошёл. Надеюсь, ты не в претензии? - Каминский улыбнулся и ответил другу.
- Молодец Саня! Главное женщины остались довольны. Никаких обид! – Они обменялись рукопожатием. Затем отправились в курилку перекурить эту новость. Егор хотел послушать детали из интимного свидания приятеля. Никакого чувства ревности к девушке у Егора не было. Всю жизнь он ревновал только ту, которую любил. Ту, которая предпочла другого. Ту, которая так жестоко, по его мнению, предала его. Ту, которую он будет любить всю свою жизнь и поэтому никогда не сможет простить.
Спустя некоторое время Егор опять отправился в увольнение и посетил свою подругу на квартире, где они с Бычковым пили кофе с коньяком. Егор даже словом не обмолвился своей пассии, что ему известно, как она занималась сексом с его другом. Егор за весь вечер, так и не попытался даже перейти к интимным делам. Девушка смотрела на него с удивлением и явным разочарованием при расставании. По дороге в школу, хотя было идти недалеко. Всего-то пересечь площадь и знаменитый подвесной пешеходный мост, но, несмотря на такой короткий маршрут, Егор умудрился отморозить правое ухо. Только в школе в умывальнике ребята указали ему на его белое ухо. Зима в том году выдалась жесточайшая.
В патруле.
Каменный остров Котлин, на котором стоит продуваемый насквозь всеми ветрами Кронштадт, да ещё с повышенной влажностью воздуха, при тридцатиградусных морозах, ужаривших в ту зиму, стал серьёзными испытаниями на прочность для курсантов школы мичманов. В кубрике, где спали курсанты, на внутренней стороне стекол окон нарастал за ночь лёд. В виде исключения, курсантам позволили накрываться во время сна поверх одеял шинелями. Не в первый раз Егор убедился в том, какое отличное изобретение – солдатская шерстяная шинель. Сколько здоровья и жизней она спасла своим хозяевам с момента её ввода на флоте и в армии. Несмотря на такие свирепые морозы, утренняя зарядка оставалась обязательным элементом распорядка дня. Курсанты возвращались с зарядки, сплошь покрытые инеем и льдом на усах, а проходила она строго в кителях, шапках, брюках и перчатках. Только спустя какое-то время, Егор понял, что так командование выковывало из них командиров. Так выкристаллизовывался знаменитый морской характер, которым так всегда гордились русские военные моряки.
Книгу нарядов в роте, как заместитель старшины роты, вёл Саша Бычков. Понятное дело он не мог не порадеть родному человечку, а в данном случае своим друзьям Егору и Николаю. Он ставил себя и друзей в городской патруль. Само дежурство длилось с 19.00 до 06.00. Да всю ночь, но это же не суточный наряд и уж тем более не дежурство по роте, которое было подобием дежурства по кораблю с полным выносом мозга, всех моральных и физических сил. Более того, в патруль назначались только сверхсрочники, младшие командиры, комсомольские активисты и курсанты, имевшие авторитет и доверие в глазах командования школы.
В середине января в тридцати восьмиградусный мороз, Саша Бычков, Егор Каминский и афганец Николай заступили в патруль. Патрулировали улицы близлежащие к школе. Надо уточнить. На это патрулирование курсанты надевали всё, что у них было из нижнего белья. Двое кальсон и нательных рубашек, ещё тельняшка у кого была. Под китель Егор надевал шерстяную вязаную безрукавку, которую перед отъездом в школу, связала ему Ольга и насилу заставила взять безрукавку с собой. Как же он теперь был признателен жене за её настойчивость. Китель, уставные флотские брюки, спасительница шинель с шапкой-ушанкой и тонкие вязание перчатки. Вот только флотские ботинки были не зимние. Максимум как можно было утеплить ноги - это два х/б носка.
Особое наслаждение курсанты в патруле испытывали от ветра пронизывающего, всё живое. Создавалось впечатление, что зимой, ветер дует в Финском заливе круглосуточно. Курсанты двигались от подъезда к подъезду по улицам, на которых стояли жилые пятиэтажки. На улицах с административными зданиями приходилось испытать всю прелесть кронштадтской зимы.
Отогреваясь у батарей, в одном из подъездов, Саша Бычков иронически произнёс.
- Помните парни как там у Высоцкого. В песне «Про речку Вачу»: «Ну а так как я бичую, беспартийный, не еврей. Я на лестницах ночую, где тепло от батарей», - Егор возразил Саше.
- Я вот партийный, хоть и не еврей, а вместе с тобой греюсь в подъезде от батарей
- Был бы ты, Каминский, ещё и еврей, то точно не грелся бы с нами от батарей в подъездах, - смеясь добавил Николай.
- Это точно, Коля! Вот только родителей, Родину и национальность не выбирают. Это делают за нас мама с папой, - ответил Егор, и троица рассмеялась. Они были молоды, здоровы, полны сил и никакой свирепый мороз не мог лишить их любви к жизни. Отогревшись, курсанты опять вышли на улицу. Ночь только начиналась. За освещёнными окнами в тепле на кухнях, в комнатах копошились люди. Кто ужинал, кто смотрел телевизор и знакомый голубой отблеск от экрана, отражался на белых потолках. Женщины укладывали спать детей. Мужья обнимали жён и вели их в спальню. В одном из окон стояла, молодая женщина, видно только что из ванны и вытирала полотенцем светлую копну кудрей. Курсанты шли по улице под пронизывающим ветром. Нахмурившись все трое молчали.
Неожиданно Николай продекламировал.
- Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века. Всё будет так. Исхода нет. Умрешь - начнешь опять сначала, и повторится всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь. Егор и Сашка уставились на Николая, как на инопланетянина. Николай суровый, немногословный боец прошедший, огонь Афгана и вдруг - Александр Блок! Чудны дела твои, Господи!
Егор вспомнил другое освещённое окно тоже зимой, но только в засыпанном снегом саду. За стеклом в тепле, подобрав ножки, на диване сидела улыбающаяся, такой любимой им улыбкой, Людочка. В комнате на диске «Здоровье» вертелся его удачливый соперник, этот оловянный солдатик Виталик. Сильная боль пронизала сердце Егора. Он застонал и остановился, не в силах идти. Друзья обернулись и вернулись к другу. Егор опёрся об уличный фонарь, чтобы не упасть от неожиданно поразившей его боли. Приблизив лицо к лицу Егора, Николай прокричал, перекрикивая порыв ветра.
- Что случилось, Егор? Что с тобой? Помочь? - Немного помолчав, Егор, собрал силы и с трудом ответил другу:
- Не знаю Коля. Что-то резануло по сердцу. В голове помутилось. Может от усталости, - Саша и Николай помогли Егору дойти до ближайшего подъезда. Там они расположились на ступеньках лестничного марша.
- Ну как ты, дружище? Прошло? – спросил Саша.
- Это, Саня, наверное, никогда не пройдёт. Это на всю видно жизнь. - Бычков сразу догадался, о чём говорит Егор и спросил:
- Опять твоя любовь Людочка вернулась? Так она тебя когда-нибудь в могилу сведёт.
- Это та история из жизни Егора, о которой ты мне, Саня, рассказал после «Новогоднего огонька»? - уточнил Николай. Саня утвердительно кивнул. Некоторое время они сидели молча. Первым неожиданно заговорил Николай.
- Разреши Егор, я выскажу своё мнение о том, что с тобой случилось в молодости. Так, как я понял ту историю в пересказе Сани?
- Будь так любезен! С удовольствием тебя послушаю. – Откровенно ответил другу Егор.
- Тебя бросила твоя первая любовь по имени Люда, предпочла тебя дембелю. Правильно я понял?
- Да, ты правильно всё понял, Николай. Она сказала мне, что стала привыкать ко мне и нам надо побыть какое-то время порознь. Когда я пришёл к ней через два месяца у неё был этот, как ты его назвал, дембель и она мне прямо в лицо сказала: «Уходи! Я тебя не звала. Твоё место занято». Бычков нецензурно выругался, добавив: «Стерва!». Николай осуждающе взглянул на Бычкова, тот сконфужено замолчал. Надо сказать, взгляд у Николая был такой, что ему, порой и говорить-то, ничего не надо было. Всё говорили его подёрнутые пеплом войны глаза. Николай продолжил.
- Значит, ты, Егор, считаешь, что Люда тебя бросила и предала. Так ты считаешь? - Егор утвердительно кивнул. Николай, помолчав, опять тихо заговорил:
- Ты, парень, не думал, что это ты её предал? Ты её уступил, как шлюху, этому дембелю. Ты же не стал за неё бороться. Неужели ты, Егор, не знаешь, что женщину надо завоевывать? Надо всегда оставаться достойным её любви. Ты же, как институтка, распустил сопли, отвалил в сторонку. Правильно, что она тебя послала. Кто ты был тогда? Щенок, сопляк, неспособный даже бороться за свою любовь. При первой же трудности сбежал, как страус спрятал голову в песок, вместо того, чтобы бороться за неё. Вот и теперь, как истеричка, падаешь в обморок при каждом воспоминании о ней. Неужели жизнь тебя так ничему и не научила. Эх ты, шурави! Николай замолчал. Бычков открыв рот, переводил взгляд с Николая на Егора. Егор молчал.
В голове Егора будто щёлкнул выключатель, и при ярком свете он увидел в другом свете те события. Каминский резко встал и повернулся лицом к Николаю. Николай тоже встал со ступеней лестницы. Егор схватил руку Николая своими двумя руками. Сильно сжав ладонь, произнёс, смотря в лицо друга.
- Спасибо Николай! Какой же я был дурак! Спасибо Коля! Ты полностью прав, Что её ждало со мной? Ничего! Ей нужен был настоящий мужик. Мужчина, до которого мне было, как до Китая вприпрыжку, - Егор ещё долго тряс руку друга. Николай же левой рукой подбадривающе похлопывал Егора по плечу. Бычков облегчённо выдохнул и будто про себя произнёс, но так чтобы слышали друзья.
- Ну, вы даёте парни. С вами не соскучишься. Я думал, ты, Егор, сейчас за такие слова прибьёшь Николая. Да, век живи, век учись. Одна голова хорошо, а две – лучше.
- А три головы – это уже бардак! – улыбаясь, ответил Сашке Николай.
Курсанты продолжили патрулировать улицы. Забегая вперёд надо сказать, что больше у Егора, не было таких сердечных приступов и соплей. Если он всё-таки вспоминал Людочку, то это проходило безболезненно. Вскоре в личной жизни Егора произойдут серьёзные изменения. Егор на несколько лет забудет о Людочке. Страсть к другой женщине заполнит его душу и сознание. Но это уже другая жизнь.
Ночные же патрули по облёденелым улицам Кронштадта, не прошли для Егора без последствий. На всю оставшуюся жизнь он возненавидел ночные улицы городов и особенно зимой. Светящиеся окна городских квартир теперь всегда вызывали в его душе тоску по дому, семье, домашнему уюту, любящей его жене и ребёнку. Наверное, нужно пройти через ледяной ветер и трескучий мороз, словно брошенная собака забегать отогреваться в подъезды, чтобы начать ценить то, что мы имеем, но порой не храним - свою семью.
Нас бросала молодость на Кронштадтский лёд.
