Её утончённость и субтильность были болезненными, и когда наваждение прошло, я осознал, что эта девочка явно страдает нервной анорексией. Её волосы были выбеленными до прозрачности, мелкие черты лица заострились до предела, а искусственная сутулость указывала на позицию невидимки. Она молча села на свободный стул, достала из рюкзака скетчбук и начала в нём что-то рисовать. Мне пришлось следовать своим последним принципам – использовать возможности мозга, одновременно занимаясь несколькими делами. Нелегко это давалось – продолжать свой весёлый рассказ и анализировать при этом новую участницу, ведь не её хлипкое здоровье и неземная внешность заставили меня остолбенеть, а нимб над головой!
Символ переливался космическими тонами – синим, фиолетовым, розовым, и я сразу вспомнил слова Тришны, ассоциируя эти цвета с интуицией, психикой, чувствительностью. Но кто сказал, что цвета метки совпадали с тем, как аурологи трактовали цвета биополя? Цветные блики были бледными, медленно кружась вокруг блондинки, как будто были созданы из дыма. Узоры были абстрактными и нечёткими, тяжело было уловить в них какой-то смысл. Этот знак был невероятно притягательным, но в нём таилась опасность. Как молния, такая красивая и далёкая, но один миг, и она может оказаться у твоих ног, опалив до головешек. Кто сказал, что человек перед смертью теряет все краски и красоту? Эта девушка была примером преображения смерти, это было ужасно, но как же ей шла близкая смерть, не передать словами. Мне захотелось просто остановить навсегда этот миг, чтобы она всегда оставалась в этом состоянии между жизнью и смертью, ещё живая, но уже обустраивающаяся на пороге смерти.
Думаю, лишним будет упоминать, что остальная часть разговора меня мало волновала. Хотя я был доволен этому странному единению, этим улыбкам и этим выходам из зоны комфорта, мне до них всех не было дела. Я пришёл сюда ради блондинки с меткой, которую звали Дайана. Она почти всё время молчала, нашим шуткам не смеялась, но если её что-то спрашивали, с ответом не терялась. Её здесь некоторые знали и видели раньше, от того она чувствовала себя комфортно. В мою сторону она не смотрела, и когда я один раз лично к ней обратился, спросив, есть ли у неё тотемное животное (после возвращения к любимой теме Суйся-в-ада), она лукаво улыбнулась (впервые!) и вновь вернулась к своим каракулям.
Когда мы уже все прощались, я понял многозначительность этой улыбки. Дайана всё это время рисовала наших тотемных животных, эдаких кавайных зверюшек. Она каждому вручила свой набросок, и мне достался осьминог. Я задумался, пока своим уже кипящим от усталости мозгом слушал другие пояснения, почему ты – котик, ты – барсук, а ты – злобная паучиха.
- У тебя много лап, - услышал я её серебристый голос, вторгшийся в моё сознание и подсознание одновременно, - но ты всё равно милый и с большой думающей головой. – Я поблагодарил её, даже не зная, что на это ответить, вероятно, она разбиралась в психологии, так как попала в точку с кучей лап, которые пытались делать сразу несколько дел, и с тем, что моя голова действительно была большой от дум. Она сразу потеряла интерес ко мне, либо же сделала вид, но я-то знал, что это не была наша последняя встреча. Потому что я ощутил острый призыв защитить её от самой себя, разрушив чары самоубийства. И чем раньше мы с ней встретимся снова, тем больше у меня возможностей её спасти. Она станет прекрасным образцом для моего анализа, я это просто знал.
20
Начать общение с Дайаной было проще простого хотя бы потому, что я ей в какой-то степени пригляделся. Думаю то, как я разглядывал её на встрече (скорее её метку, но она же не знала об её существовании) дало ей ошибочно понять, что она мне понравилась. Ну, на самом деле, она мне понравилась, но я скорее воспринимал её как объект для экспериментов, эдакий взгляд учёного на своего подопытного в надежде сделать великое открытие. Я понятия не имел, почему она хотела со мной дальнейших встреч, если уже была помечена самоубийством? Какой резон заводить новые отношения, если ты себя обрекаешь на скорую смерть? Не значило ли это, что она ещё не думала об этом, и самоубийство у неё будет спонтанным? Можно ли в таком случае его отменить? Или отсрочить на более далёкий срок? Случай с Егором доказал, что может пройти и больше недели, так что точных данных о сроке метки у меня до сих пор не было. Наконец-то у меня появится возможность исследовать этот феномен, а если ещё создать с ней доверительные отношения и учесть её потенциальное желание обсуждать все свои суицидальные переживания, я буду на седьмом небе от счастья (и плевать, что самоубийцы в рай не допускаются)!
У меня был один козырь в кармане, почему я мог смело с ней общаться на тему суицида, ведь мы с ней познакомились на портале, где именно ими и интересовались, и хотя я не хотел быть фаталистичным и навязчивым, тема самоубийства была достаточно уместной. Моё первое впечатление не ошиблось, она была достаточно закрытой и молчаливой, но не угрюмой и депрессивной, во всяком случае, для тех, кто ей был приятен. Со стороны казалось, что она ушла в мир грёз и творчества, ей проще было уткнуться носом в свой скетчбук, чем поддерживать разговор, но у неё также было чувство такта, так что в обществе она могла выжить, даже если её и считали фриком. И хотя я понимал, что интегрироваться ей непросто, для неё это не было болезненным.
Болезненными у неё были отношения со своим собственным телом. Так много девочек страдают из-за завышенных стандартов, которые диктует мода, готовые идти на отчаянные шаги, чтобы соответствовать этим нездоровым параметрам. К сожалению, этот капиталистический мир как никогда помешан на внешней стороне жизни, и неокрепшие умы и психически слабые люди часто загоняют себя в рамки навязанной красоты. Дайана тоже попала в эту категорию, и уже в школе вбила себе в голову, что толстая, и начала свой долгий и мучительный путь диет. И как это часто бывает, результат ей так понравился, что случались панические атаки, если она вновь набирала хотя бы несколько сотен грамм своего прежнего веса. И в итоге получила она нервную анорексию, бесполезную помощь психолога и кучу проблем с внутренними органами. Она до сих пор была больна, но уже признавала это, а лечиться совсем не хотела, её устраивало мало есть, её устраивало её тело, а всё остальное она готова была терпеть. То есть по её мнению, эти страдания оправдывались, потому что ей нравился результат. Позиция человека с деструктивным поведением равна форме скрытого суицида? Это тоже стоило выяснить.
Во всём остальном Дайана была вполне себе обычным человеком, она не была социофобом, чтобы по возможности избегать любого общества, хотя находиться в нём часто и добровольно она желания не имела. Но я чувствовал в ней какую-то нереализованную нишу внутри, которая со временем мутировала в пустоту. И хотя Дайана была вполне себе живой, эта пустота лишала её некой искры, и глаза её никогда не светились, даже когда она искренне веселилась. И опять же это говорило в пользу того, что она серьёзно задумывалась о том, чтобы добровольно лишить себя жизни. Хотел ли я стать для этого человека психологической поддержкой? Да. Хотя бы ради того, чтобы проверить, могу ли я влиять на её метку. Но в то, что я был послан в качестве «ангела» для меченых суицидом людей, я не верил, так что в их спасение соответственно тоже. Но мне нужно было изучить этот феномен на множестве примеров, чтобы составить свою собственную статистику. Это было непросто, и стоило концентрироваться на Дайане – человеке, который доверял мне, но при этом не нуждался в помощи. Это как пытаться объяснить выкупленному рабу, что он свободен и может строить ту жизнь, о которой мечтал. Но освобождённый раб при этом хочет только принадлежать кому-то, потому что не способен принять свою свободу как благословение. Так и Дайана, она жила в своей собственной больной реальности, и мир вне её реальности её совершенно не интересовал, хотя в подсознании она и знала, что её мир – ограниченный и уродливый. Заставить человека прекратить страдать невозможно, нужно осознать проблему, Дайана же проблемы не видела. Человек, который хотел наказаний, всегда получал их с лихвой. Мне же оставалось только наблюдать за кульминацией этой катастрофы.
Беда была в том, что я сам к ней чрезвычайно быстро привязывался, хотя меня всегда привлекали совершенно другие девушки – уверенные, самостоятельные, психологически уравновешенные, способные трезво рассуждать в любой ситуации, практичные и деловые. Дайана же до сих пор жила с родителями (но ей было всего двадцать лет), нигде не училась и не работала, и интереса к подобным вещам не выказывала. Она рисовала своих кавайных зверушек, чтобы справиться со своей нервозностью, и это было хорошо, но мне это казалось чересчур инфантильным. Она не строила планов и целей и избегала этих тем как огня. С семьёй её отношения были прохладными, хотя она и продолжала жить в родительском доме. Мать уже забила на неё, так как её анорексия уже была пятилетней болезнью без малейшего проблеска на исцеление. Дайана предпочитала всё своё свободное время (которого у неё было вдоволь, у неё не было никаких обязанностей по жизни) торчать в своей комнате и рисовать, либо сидеть в интернете. Но при этом она довольно часто встречалась со своими приятелями по сети, и таких приятелей у неё было достаточно, что всё же говорило о том, что коммуникативные способности у неё имелись. Она могла расплакаться прямо на улице, если увидела мёртвого голубя. Могла устроить истерику возле кассы самообслуживания, если у неё что-то не получалось. И могла впасть в мрачное молчание, кода ей что-то не понравилось. По всем параметрам, она была полной противоположностью моих идеальных отношений.
После попытки самоубийства я стремился к плодотворному одиночеству, чтобы преодолеть свои проблемы и не вовлекать в них посторонних (это была одна из причин, почему я расстался с Христиной). Я не планировал с ней ничего серьёзного, я находился в поисках себя и окружать себя ещё более неуверенными и заблудившимися людьми, у меня не было ни малейшего желания. Но так ведь будет проще? Думаю, я пытаюсь себя оправдать сейчас, что мне это было неинтересно, но я был одинок, и даже компания дикой и больной девчонки, которая уже была одной ногой в могиле, казалась чем-то необходимым на тот момент. У меня не было времени тянуть ситуацию, и если я был намерен раскусить тайны метки, нужно было действовать здесь и сейчас.
Когда после нашей второй встречи в кафе, где она пила один чёрный кофе за другим (объяснив, что в этом напитке всего две калории) я пригласил её к себе поиграть в компьютерные игры, она это поняла как намёк на что-то большее. Я был не против, моё либидо ещё не пришло в норму, но импотентом я не был. Секс с экстремально тощей девушкой – тот ещё подвиг. Сплошные острые углы, резкие повороты и страх что-то сломать. Но она была тёплая, энергичная и такая живая. Откуда эта яркая страсть в ней проснулась? В это время метка её была розовой и красной, что аурологи бы трактовали как повышенную концентрацию любви и страсти.
После секса я ощутил, что-то изменилось между нами. Вернее в её голове, а я просто поддался этому порыву и позволил ей прожить последние дни так, как она этого хотела. Может, в её жизни не хватало любви? Вероятно. В тот вечер она проявила настойчивость и осталась ночевать у меня (я не выгонял её, потому что был тактичен). И на следующий день она привезла чемодан с вещами. То есть, она просто решила начать со мной жить, и поскольку я не возразил, так оно и вышло. Это была дополнительная забота, но всё прямо шло ко мне в руки, оставалось только наблюдать и анализировать. Главное было оставаться равнодушным, любая привязка сейчас могла стать для меня ударом, потому что я знал, чем всё в итоге закончится. И закончится очень скоро. Мне казалось, что я подобрал бездомное, больное животное, чтобы облегчить его последние дни жизни, потому что понимал, оно никогда не выкарабкается с таким диагнозом. Беда была в том, что усыпить я её не мог, и вынужден был наблюдать за тем, как приближается роковой день. Но ведь в таких ситуациях ты всегда себя тешишь мизерной надеждой, а вдруг чудо случится именно сейчас? И то, что я едва знал этого человека, не облегчало моих страданий. Я старался включить в себе режим эгоистичного циника и обычного наблюдателя, меня не касались проблемы людей, которые меня окружают, и я просто следил за ними нейтральным взглядом.
Прожив с Дайаной неделю, я мог сделать кое-какие выводы насчёт метки. Метка ярче не стала, и я подумывал о том, что яркость указывает на интенсивность суицидальных мыслей – чем она ярче, тем скорее человек покончит с собой. В её творческих порывах абстрактные узоры обретали простые геометрические формы – звёздочки, сердечки, бантики, и это было так мило. Когда она спала, метка блекла, вероятно, во сне её жажда умирать была практически нулевой. Меня привлекал этот знак, я постоянно на него пялился, он как будто засасывал меня в странное царство теней и полутеней, которое был доступно лишь тем, кто призывал смерть на свой порог. И тень ложилась на моё лицо, и взгляд тянулся к тяжёлому карнизу, где я болтался в петле прошлой осенью, приветствуя пустоту. И я осознавал, что впустил её тогда, и пустота никуда не делась, преследуя каждый мой шаг и маня назад испить сию чашу до конца. Я понимал, насколько неправильно жить вместе двум самоубийцам, потому что вдвоём наши мысли о смерти образовывали что-то осязаемое, хотя я и был уверен, что преодолел жажду смерти. А если мыслить ещё глубже, получается, что только такие люди меня и будут окружать, пока я одержим своей больной идеей, своими дьявольскими галлюцинациями, своими попытками доказать себе, что здоров.
- Куда ты смотришь? – не выдержала она однажды, когда я впал в медитативную прострацию, так как её метка в тот миг была особенно притягательной по цветовой гамме.
- На твой нимб, - улыбнулся я натянуто. – Ты сегодня озарена своим привычным космическим блеском, что подчёркивает твою ангельскую красоту.
Я на самом деле говорил искренне, смакуя с какой-то экстатической агонией идею того, что перед смертью человек обретает неземную красоту, цвета метки сегодня были действительно насыщеннее, что настораживало. А ещё больше настораживало то, что мы с ней прожили больше недели, и я ничегошеньки не сделал, чтобы помочь ей отвлечься от суицидальных мыслей. После этого она долго на меня смотрела, и пустота в её глазах становилась угнетающей.
На следующий день я застал её после работы за неожиданным занятием – она резала свои руки острым лезвием. На самом деле, это не было так уж удивительно, ведь я до этого видел на её теле множество шрамов, и некоторые из них выглядели относительно свежими. Дайана практиковала селфхарм, когда жизнь казалась особенно невыносимой. Крови было не так много, но она почему-то была везде – на её одежде, на столе, на стенах, на полу, на ковре, на посуде. Скорее всего, она нервно бродит и всё трогает во время этих вспышек ненависти к самой себе. Не зря у неё никогда не было серьёзных отношений. Парни-то у неё периодически появлялись – встречались, всё как положено, но совместная жизнь с ней невыносима.
Символ переливался космическими тонами – синим, фиолетовым, розовым, и я сразу вспомнил слова Тришны, ассоциируя эти цвета с интуицией, психикой, чувствительностью. Но кто сказал, что цвета метки совпадали с тем, как аурологи трактовали цвета биополя? Цветные блики были бледными, медленно кружась вокруг блондинки, как будто были созданы из дыма. Узоры были абстрактными и нечёткими, тяжело было уловить в них какой-то смысл. Этот знак был невероятно притягательным, но в нём таилась опасность. Как молния, такая красивая и далёкая, но один миг, и она может оказаться у твоих ног, опалив до головешек. Кто сказал, что человек перед смертью теряет все краски и красоту? Эта девушка была примером преображения смерти, это было ужасно, но как же ей шла близкая смерть, не передать словами. Мне захотелось просто остановить навсегда этот миг, чтобы она всегда оставалась в этом состоянии между жизнью и смертью, ещё живая, но уже обустраивающаяся на пороге смерти.
Думаю, лишним будет упоминать, что остальная часть разговора меня мало волновала. Хотя я был доволен этому странному единению, этим улыбкам и этим выходам из зоны комфорта, мне до них всех не было дела. Я пришёл сюда ради блондинки с меткой, которую звали Дайана. Она почти всё время молчала, нашим шуткам не смеялась, но если её что-то спрашивали, с ответом не терялась. Её здесь некоторые знали и видели раньше, от того она чувствовала себя комфортно. В мою сторону она не смотрела, и когда я один раз лично к ней обратился, спросив, есть ли у неё тотемное животное (после возвращения к любимой теме Суйся-в-ада), она лукаво улыбнулась (впервые!) и вновь вернулась к своим каракулям.
Когда мы уже все прощались, я понял многозначительность этой улыбки. Дайана всё это время рисовала наших тотемных животных, эдаких кавайных зверюшек. Она каждому вручила свой набросок, и мне достался осьминог. Я задумался, пока своим уже кипящим от усталости мозгом слушал другие пояснения, почему ты – котик, ты – барсук, а ты – злобная паучиха.
- У тебя много лап, - услышал я её серебристый голос, вторгшийся в моё сознание и подсознание одновременно, - но ты всё равно милый и с большой думающей головой. – Я поблагодарил её, даже не зная, что на это ответить, вероятно, она разбиралась в психологии, так как попала в точку с кучей лап, которые пытались делать сразу несколько дел, и с тем, что моя голова действительно была большой от дум. Она сразу потеряла интерес ко мне, либо же сделала вид, но я-то знал, что это не была наша последняя встреча. Потому что я ощутил острый призыв защитить её от самой себя, разрушив чары самоубийства. И чем раньше мы с ней встретимся снова, тем больше у меня возможностей её спасти. Она станет прекрасным образцом для моего анализа, я это просто знал.
20
Начать общение с Дайаной было проще простого хотя бы потому, что я ей в какой-то степени пригляделся. Думаю то, как я разглядывал её на встрече (скорее её метку, но она же не знала об её существовании) дало ей ошибочно понять, что она мне понравилась. Ну, на самом деле, она мне понравилась, но я скорее воспринимал её как объект для экспериментов, эдакий взгляд учёного на своего подопытного в надежде сделать великое открытие. Я понятия не имел, почему она хотела со мной дальнейших встреч, если уже была помечена самоубийством? Какой резон заводить новые отношения, если ты себя обрекаешь на скорую смерть? Не значило ли это, что она ещё не думала об этом, и самоубийство у неё будет спонтанным? Можно ли в таком случае его отменить? Или отсрочить на более далёкий срок? Случай с Егором доказал, что может пройти и больше недели, так что точных данных о сроке метки у меня до сих пор не было. Наконец-то у меня появится возможность исследовать этот феномен, а если ещё создать с ней доверительные отношения и учесть её потенциальное желание обсуждать все свои суицидальные переживания, я буду на седьмом небе от счастья (и плевать, что самоубийцы в рай не допускаются)!
У меня был один козырь в кармане, почему я мог смело с ней общаться на тему суицида, ведь мы с ней познакомились на портале, где именно ими и интересовались, и хотя я не хотел быть фаталистичным и навязчивым, тема самоубийства была достаточно уместной. Моё первое впечатление не ошиблось, она была достаточно закрытой и молчаливой, но не угрюмой и депрессивной, во всяком случае, для тех, кто ей был приятен. Со стороны казалось, что она ушла в мир грёз и творчества, ей проще было уткнуться носом в свой скетчбук, чем поддерживать разговор, но у неё также было чувство такта, так что в обществе она могла выжить, даже если её и считали фриком. И хотя я понимал, что интегрироваться ей непросто, для неё это не было болезненным.
Болезненными у неё были отношения со своим собственным телом. Так много девочек страдают из-за завышенных стандартов, которые диктует мода, готовые идти на отчаянные шаги, чтобы соответствовать этим нездоровым параметрам. К сожалению, этот капиталистический мир как никогда помешан на внешней стороне жизни, и неокрепшие умы и психически слабые люди часто загоняют себя в рамки навязанной красоты. Дайана тоже попала в эту категорию, и уже в школе вбила себе в голову, что толстая, и начала свой долгий и мучительный путь диет. И как это часто бывает, результат ей так понравился, что случались панические атаки, если она вновь набирала хотя бы несколько сотен грамм своего прежнего веса. И в итоге получила она нервную анорексию, бесполезную помощь психолога и кучу проблем с внутренними органами. Она до сих пор была больна, но уже признавала это, а лечиться совсем не хотела, её устраивало мало есть, её устраивало её тело, а всё остальное она готова была терпеть. То есть по её мнению, эти страдания оправдывались, потому что ей нравился результат. Позиция человека с деструктивным поведением равна форме скрытого суицида? Это тоже стоило выяснить.
Во всём остальном Дайана была вполне себе обычным человеком, она не была социофобом, чтобы по возможности избегать любого общества, хотя находиться в нём часто и добровольно она желания не имела. Но я чувствовал в ней какую-то нереализованную нишу внутри, которая со временем мутировала в пустоту. И хотя Дайана была вполне себе живой, эта пустота лишала её некой искры, и глаза её никогда не светились, даже когда она искренне веселилась. И опять же это говорило в пользу того, что она серьёзно задумывалась о том, чтобы добровольно лишить себя жизни. Хотел ли я стать для этого человека психологической поддержкой? Да. Хотя бы ради того, чтобы проверить, могу ли я влиять на её метку. Но в то, что я был послан в качестве «ангела» для меченых суицидом людей, я не верил, так что в их спасение соответственно тоже. Но мне нужно было изучить этот феномен на множестве примеров, чтобы составить свою собственную статистику. Это было непросто, и стоило концентрироваться на Дайане – человеке, который доверял мне, но при этом не нуждался в помощи. Это как пытаться объяснить выкупленному рабу, что он свободен и может строить ту жизнь, о которой мечтал. Но освобождённый раб при этом хочет только принадлежать кому-то, потому что не способен принять свою свободу как благословение. Так и Дайана, она жила в своей собственной больной реальности, и мир вне её реальности её совершенно не интересовал, хотя в подсознании она и знала, что её мир – ограниченный и уродливый. Заставить человека прекратить страдать невозможно, нужно осознать проблему, Дайана же проблемы не видела. Человек, который хотел наказаний, всегда получал их с лихвой. Мне же оставалось только наблюдать за кульминацией этой катастрофы.
Беда была в том, что я сам к ней чрезвычайно быстро привязывался, хотя меня всегда привлекали совершенно другие девушки – уверенные, самостоятельные, психологически уравновешенные, способные трезво рассуждать в любой ситуации, практичные и деловые. Дайана же до сих пор жила с родителями (но ей было всего двадцать лет), нигде не училась и не работала, и интереса к подобным вещам не выказывала. Она рисовала своих кавайных зверушек, чтобы справиться со своей нервозностью, и это было хорошо, но мне это казалось чересчур инфантильным. Она не строила планов и целей и избегала этих тем как огня. С семьёй её отношения были прохладными, хотя она и продолжала жить в родительском доме. Мать уже забила на неё, так как её анорексия уже была пятилетней болезнью без малейшего проблеска на исцеление. Дайана предпочитала всё своё свободное время (которого у неё было вдоволь, у неё не было никаких обязанностей по жизни) торчать в своей комнате и рисовать, либо сидеть в интернете. Но при этом она довольно часто встречалась со своими приятелями по сети, и таких приятелей у неё было достаточно, что всё же говорило о том, что коммуникативные способности у неё имелись. Она могла расплакаться прямо на улице, если увидела мёртвого голубя. Могла устроить истерику возле кассы самообслуживания, если у неё что-то не получалось. И могла впасть в мрачное молчание, кода ей что-то не понравилось. По всем параметрам, она была полной противоположностью моих идеальных отношений.
После попытки самоубийства я стремился к плодотворному одиночеству, чтобы преодолеть свои проблемы и не вовлекать в них посторонних (это была одна из причин, почему я расстался с Христиной). Я не планировал с ней ничего серьёзного, я находился в поисках себя и окружать себя ещё более неуверенными и заблудившимися людьми, у меня не было ни малейшего желания. Но так ведь будет проще? Думаю, я пытаюсь себя оправдать сейчас, что мне это было неинтересно, но я был одинок, и даже компания дикой и больной девчонки, которая уже была одной ногой в могиле, казалась чем-то необходимым на тот момент. У меня не было времени тянуть ситуацию, и если я был намерен раскусить тайны метки, нужно было действовать здесь и сейчас.
Когда после нашей второй встречи в кафе, где она пила один чёрный кофе за другим (объяснив, что в этом напитке всего две калории) я пригласил её к себе поиграть в компьютерные игры, она это поняла как намёк на что-то большее. Я был не против, моё либидо ещё не пришло в норму, но импотентом я не был. Секс с экстремально тощей девушкой – тот ещё подвиг. Сплошные острые углы, резкие повороты и страх что-то сломать. Но она была тёплая, энергичная и такая живая. Откуда эта яркая страсть в ней проснулась? В это время метка её была розовой и красной, что аурологи бы трактовали как повышенную концентрацию любви и страсти.
После секса я ощутил, что-то изменилось между нами. Вернее в её голове, а я просто поддался этому порыву и позволил ей прожить последние дни так, как она этого хотела. Может, в её жизни не хватало любви? Вероятно. В тот вечер она проявила настойчивость и осталась ночевать у меня (я не выгонял её, потому что был тактичен). И на следующий день она привезла чемодан с вещами. То есть, она просто решила начать со мной жить, и поскольку я не возразил, так оно и вышло. Это была дополнительная забота, но всё прямо шло ко мне в руки, оставалось только наблюдать и анализировать. Главное было оставаться равнодушным, любая привязка сейчас могла стать для меня ударом, потому что я знал, чем всё в итоге закончится. И закончится очень скоро. Мне казалось, что я подобрал бездомное, больное животное, чтобы облегчить его последние дни жизни, потому что понимал, оно никогда не выкарабкается с таким диагнозом. Беда была в том, что усыпить я её не мог, и вынужден был наблюдать за тем, как приближается роковой день. Но ведь в таких ситуациях ты всегда себя тешишь мизерной надеждой, а вдруг чудо случится именно сейчас? И то, что я едва знал этого человека, не облегчало моих страданий. Я старался включить в себе режим эгоистичного циника и обычного наблюдателя, меня не касались проблемы людей, которые меня окружают, и я просто следил за ними нейтральным взглядом.
Прожив с Дайаной неделю, я мог сделать кое-какие выводы насчёт метки. Метка ярче не стала, и я подумывал о том, что яркость указывает на интенсивность суицидальных мыслей – чем она ярче, тем скорее человек покончит с собой. В её творческих порывах абстрактные узоры обретали простые геометрические формы – звёздочки, сердечки, бантики, и это было так мило. Когда она спала, метка блекла, вероятно, во сне её жажда умирать была практически нулевой. Меня привлекал этот знак, я постоянно на него пялился, он как будто засасывал меня в странное царство теней и полутеней, которое был доступно лишь тем, кто призывал смерть на свой порог. И тень ложилась на моё лицо, и взгляд тянулся к тяжёлому карнизу, где я болтался в петле прошлой осенью, приветствуя пустоту. И я осознавал, что впустил её тогда, и пустота никуда не делась, преследуя каждый мой шаг и маня назад испить сию чашу до конца. Я понимал, насколько неправильно жить вместе двум самоубийцам, потому что вдвоём наши мысли о смерти образовывали что-то осязаемое, хотя я и был уверен, что преодолел жажду смерти. А если мыслить ещё глубже, получается, что только такие люди меня и будут окружать, пока я одержим своей больной идеей, своими дьявольскими галлюцинациями, своими попытками доказать себе, что здоров.
- Куда ты смотришь? – не выдержала она однажды, когда я впал в медитативную прострацию, так как её метка в тот миг была особенно притягательной по цветовой гамме.
- На твой нимб, - улыбнулся я натянуто. – Ты сегодня озарена своим привычным космическим блеском, что подчёркивает твою ангельскую красоту.
Я на самом деле говорил искренне, смакуя с какой-то экстатической агонией идею того, что перед смертью человек обретает неземную красоту, цвета метки сегодня были действительно насыщеннее, что настораживало. А ещё больше настораживало то, что мы с ней прожили больше недели, и я ничегошеньки не сделал, чтобы помочь ей отвлечься от суицидальных мыслей. После этого она долго на меня смотрела, и пустота в её глазах становилась угнетающей.
На следующий день я застал её после работы за неожиданным занятием – она резала свои руки острым лезвием. На самом деле, это не было так уж удивительно, ведь я до этого видел на её теле множество шрамов, и некоторые из них выглядели относительно свежими. Дайана практиковала селфхарм, когда жизнь казалась особенно невыносимой. Крови было не так много, но она почему-то была везде – на её одежде, на столе, на стенах, на полу, на ковре, на посуде. Скорее всего, она нервно бродит и всё трогает во время этих вспышек ненависти к самой себе. Не зря у неё никогда не было серьёзных отношений. Парни-то у неё периодически появлялись – встречались, всё как положено, но совместная жизнь с ней невыносима.
