Кажется, Швейцария хотела поскорее умыть руки, что чуть не взяла к себе на исследование человека, над которым проводили странные эксперименты. Возможно, они знали что-то об этой клинике или сталкивались со схожими случаями, но все мои попытки достучаться до истины не принесли никаких результатов.
Пребывая в своей фрустрации над загубленными возможностями, я целую неделю копался в интернете в поисках правды, пытаясь нарыть всё, что касалось московской клиники. Я читал отзывы тех, кто в ней проходил лечение – походу, большая часть липовые, уж очень официальным языком написаны и без единого критического замечания. Я штудировал биографии лечащих врачей и руководства (скукота или тишина) и искал в новостях упоминания этого заведения (ничего криминального, никаких нарушений официально не всплыло).
Не найдя ни одой зацепки, я начал искать людей в интернете с суицидальными наклонностями или после клинической смерти, которые испытали что-то схожее со мной. Я чуял, что большая часть из них были фантазёрами, позёрами или лгунами. Люди, которые были одиноки, или романтизировали всё связанное со смертью, подростки с дефицитом внимания и воспринимающие жизненные уроки как кару божью, когда выход лишь один – в окно. Я осознавал, что среди всей этой своры, желающей показать, как они страдают, были и интересные люди, но я был скептиком, это напоминало мне пресловутые сайты знакомств. Девяносто процентов из сидящих там – извращенцы, больные, неуверенные в себе, фрики, люди с криминальными наклонностями и прочие позёры, но бывает, наткнёшься на кого-то здраво рассуждающего, и ваши цели и интересы вдруг совпадают. Редкость. Так и здесь я особых надежд не питал. Но продолжал наблюдать за самыми популярными закрытыми группами, которых связывали суицидальные наклонности, загадки смерти и опыт клинической смерти. Но фильтровал я безжалостно, надеясь, что когда-нибудь мне пригодится что-то с этих порталов. Кто бы мог подумать, в 26 лет я буду зависать на сайтах, объединяющих потенциальных самоубийц (большая часть из которых переживёт подростковый период и вместе с ним и свои суицидальные наклонности).
Я начал читать книги и смотреть документальные фильмы о людях, переживших околосмертный опыт. Тут меня тоже ждало разочарование, все они были повёрнуты на религию или мистику. Мистический опыт меня интересовал больше, но однотипные рассказы о том, какой Иисус добрый, что встречал умерших и велел возвращаться назад, дабы нести слово о нём в мир, и какими радостными были их встречи с мёртвыми родственниками, увольте, я и в детском саду на такое бы не повёлся. В этом я был типичным продуктом Советской пропаганды, и хотя я уже родился на территории РФ, впитавшийся в ДНК атеизм не давал ни малейшего шанса повестись на мифологические сказки и церковное промывание мозгов. Но при этом я был лоялен ко всем религиям, человек имеет право верить во что угодно – в воскрешение Иисуса или Ленина, в существование Чебурашки или Чупакабры, и неважно, поклоняется он пантеону греческих богов или своим местным туалетным божкам. Но тут я пас, уж извините. Дайте мне технический прогресс и логическое объяснение всей этой мути, что происходит в моей жизни после долбаного суицида!
9
Разочарование после облома со швейцарской клиникой, отношение окружающих, считающих меня больным, и унылая погода за окном были не самыми лучшими спутниками в моём исцелении. Я не видел прогресса своего выздоровления, вернее я до сих пор затруднялся распознать в себе болезнь, осознавая, что моё неприятие проблемы тормозит моё лечение. Но зачем мне лечение, если я здоров, твердил голос разума. Я попал в затруднительное положение в своей голове, одна сторона, которая хотела быть слабой и принимать всё, что за меня нарешали, противоречила второй стороне, которая твердила всё громче, тебе это не нужно, ты самостоятельно можешь справиться со всей этой неразберихой. В итоге я не мог разобраться даже в том, здоровый я или больной, безобидный я или опасный, добрый я или злой.
Что-то посередине, как всегда, вечная середина. Слишком слабый, чтобы иметь своё собственное мнение, но слишком упёртый и любопытный, чтобы поверить в это. Впервые в жизни я осознал своё одиночество. Я всегда спокойно переносил одиночество, я бы даже мог назвать себя одиночкой, мне подходило это состояние, когда я сам выбирал его. Сейчас же выбора у меня не было, весь мир как будто прекратил слышать меня, видеть меня, понимать меня, у всех был какой-то больной и заклеймённый образ, который не имел ко мне никакого отношения.
Беседы с психиатром стали чаще по моему собственному желанию, я их сменил уже три раза, но все они были из того же теста, что и первая толстая тётка, утверждая, что я прячусь в своём коконе, и мои депрессивные мысли тянут вниз моё лечение. Я хочу жить, говорил я прямо, меня устраивает моя жизнь, объяснял я, я просто хочу перестроиться на новую жизнь, потому что никто не способен воспринимать меня тем, кем я являюсь. Тем, кем я был до девятого сентября! Я не изменился, я всё осознал, так почему мир вокруг стал таким тихим, таким замкнутым, таким далёким? Банальные проблемы, читалось в их лицах, пока они объясняли мне, что многие после подобных событий чувствуют себя изгоями – надо больше говорить, надо продолжать делать рутинные дела, надо видеться с людьми, надо ловить позитив, и ни в коем случае не закрываться от мира. Это не мир отвергает меня, а я его. Может оно и так, но я был в нетерпении, это был период новой жизни, когда энергия била через край. Энергия познавать всё новое, быть частью чего-то грандиозного, делиться своими чувствами со всем миром! А вместо этого я застрял в своём любимом промежуточном состоянии, когда апатия заглушала все мои экстравертные всплески энергии.
Пока я боролся с приступами меланхолии и чувством вины, что не сворачиваю горы, мне меньше всего хотелось думать, что у меня ещё развивается биполярка. И единственный вариант, как прекратить об этом думать, была активная жизнь. Я должен был больше общаться с нормальными людьми, которые не считают меня больным. Но ведь я осознанно решил не убегать от своего прошлого и от самого себя, так что хорошим вариантом было возобновить общение с такими же несчастными, как я сам. И я начал с того же самого, снова записался на курс терапии несостоявшихся самоубийц.
Особых надежд на откровения я не питал, и хотя после переписки со швейцарской клиникой я имел некоторые сомнения по поводу деятельности больницы, это никак не влияло на участие в групповой терапии. У меня было слишком мало информации, чтобы начать серьёзно воспринимать эту теорию, и я как обычно, отложил свои опасения в долгий ящик. Все навязчивые мысли я также спрятал подальше. Мне надо было концентрироваться на важном – разобраться, почему я решился на самоубийство, потому что без понимания причин, я не мог извлечь из полученных уроков необходимый опыт.
Я отказывался чувствовать себя неловко и неуместно в этот раз. Я пришёл сюда добровольно, так что никто теоретически не мог вызвать неловкость и дискомфорт во мне. Вся команда была в сборе, хотя не вся, не было наркоманки, чья метка над головой до сих пор не давала мне покоя. На самом деле, не только её, было два новых человека, но поскольку нас всё равно было одиннадцать, значит, не хватало кого-то ещё. Кого-то из сидящих с пустыми взглядами, решил я, людей без личностей, которые затеряются в любом обществе. Возможно, это и была причина, почему они не хотели жить – их никто не замечал, они были невидимками, и пока вокруг кипела жизнь, и реальные люди её реально проживали, они были лишь свидетелями этой настоящей жизни. Чёрт, неужели я становлюсь таким же, как мои родственники, раздавая диагнозы и додумывая, даже не разобравшись в ситуации? Нет, не надо мне этого счастья, стоило настроиться на то, что возможно всё, и зачастую судьба удивляет самыми неожиданными поворотами.
Пафнутий снова начал свои речи, которые казались ещё более бессвязными, пестря метафорами, символическими сравнениями и устаревшими словечками. Наверное, я ничем не отличался от присутствующих здесь, и мне стало не по себе, а что если со стороны я выгляжу таким же пустым, одна лишь сломанная оболочка? Или ещё хуже, а что если не только выгляжу, но и являюсь? Тогда почему я настолько сюда не вписывался? Может быть, я был здесь единственный, кто действительно преодолел свою тягу умереть раньше положенного срока? А может, я просто пытался себя в этом убедить, что я хочу жить, и что моя жизнь – нормальная и не пустая?
Тревожные мысли не давали мне внимательно слушать пафосные рассуждения Пафнутия, а краем уха я потом улавливал, как один из безымянных пустоглазых пытается выразить словами своё состояние после аварии, где погибла вся его семья. Боже мой, бедные люди, их личные трагедии не просто подкосили их, они высосали у них всю жажду жизни, оставив лишь всепоглощающую пустоту, которая даже была сильнее смерти.
Чтобы как-то отвлечься от пугающих откровений, что я действительно сюда не вписываюсь, потому что в моей жизни не было трагедий, я уставился в одну точку, чтобы сфокусироваться на словах говорящего. И тут я её и увидел, знакомая мне метка над головой мужчины неопределённого возраста, нервно теребящего скомканную бумажную салфетку. Я уставился на него, пытаясь понять, не брежу ли, но как и в прошлый раз, никто не замечал ничего подозрительного. Так, так, так, пытался я собраться с мыслями, кажется, кто-то действительно сходит с ума. Чёрт, пора бросать пить все эти колёса, они меня не лечат, а калечат, и все эти побочные эффекты – бессонница, одышка, навязчивые мысли, паранойя, желание начать новую жизнь и при этом спрятаться подальше от общества, были доказательством того, что время пришло. Может быть, первые две недели или даже месяц я и нуждался в антидепрессантах, но теперь я видел лишь их негативное влияние. В тот вечер я принял, что вижу галлюцинации, и видел я их только в этой клинике, да я не удивлюсь, что здесь реально проводят эксперименты над людьми. Тут было что-то неладное в этом уютном зале с мягкими диванчиками, пушистыми подушками и картинами с букетами цветов. Мне не стоило сюда возвращаться, дабы не будоражить свою чувствительную психику, прямо-таки приглашая в своё подсознание нелепые видения.
Я прослушал всё и не дал себе возможности выговориться, я не задавал вопросов, не воспринимая ни одного слова. Весь мир вокруг застыл, превратившись в ненавязчивый фон, пока я любовался переливом кислотных цветов, которые я с трудом распознавал – фуксия, электрик, циановый. Иногда они трансформировались в неоновые оттенки, а потом плавно переходили в пастельные и успокаивающие тона – мятный, ванильный, лавандовый, перламутровый. Я не мог разглядеть, что за узоры они образуют, те были абстрактными и постоянно менялись, как струящийся материал под порывом ветра. Но когда мне удавалось сфокусировать на них свой взгляд, мне казалось, что те образуют более или менее статичный рисунок. То ли это была лампочка, то ли колокольчик, то ли человеческая фигура. В глазах у меня рябило от этого светопреставления, и пришёл в себя я только тогда, когда осознал, что зал опустел.
Я поспешил покинуть это место, отгоняя красочную рябь в глазах, что мешала вернуться безопасно назад в реальность. Надо же, размышлял я, прямо как на заказ мне были все эти психоделические картинки, и всего лишь с помощью простых антидепрессантов! Голова взрывалась после этой неподвижной концентрации на яркие точки, и хотя это и было видением, мои глаза так не считали. Я понять не мог, меня отталкивала эта метка или притягивала, в ней таилась какая-то загадка, ответ на которую скрывался где-то поблизости, и прямо-таки рвался мне в руки. Но это ведь просто видение, вызванное клиникой, моим голодавшим двенадцать минут мозгом и антидепрессантами, оправдывал я себя, пытаясь найти выход из здания. Все вывески были нечитабельными, а рисунки, которые могли указать на выход, расплывались. Людей поблизости не было, да что за напасть такая?
- Вам помочь? – услышал я голос, как будто исходящий из стальной бочки. Я с радостью ухватился за вопрошающего, и тот вывел меня на свежий воздух. На открытом пространстве я быстро пришёл в себя, но глаза ещё долго болели и привыкали к дневному свету. Я скорее по голосу узнал, что спасший меня от галлюциногенной панической атаки был не кто иной, как Пафнутий. Кажется, именно он был лидером этой импровизированной ячейки, либо был единственным, кто любил говорить, даже неважно, что именно, лишь бы говорить. Возможно, это и была его главная проблема, его никто никогда не слушал и не хотел слушать, что и довело его до попытки свести счёты с жизнью, где никто не ценит твои высокопарные речи. Но что-то я снова раздавал диагнозы и придумывал людям биографии, хватит видеть во всём драму, ругал я себя мысленно.
- Что на этот раз было не так? – спросил Пафнутий с укором без своих привычных красноречивых выпадов, видимо, для этого ему нужна более многочисленная аудитория. – Что не так с бедным Ярославом?
До меня дошло, что Ярослав – тот мужчина со скомканной салфеткой, у которого над головой застыла разноцветная метка. Ну да, очевидно даже с пустыми взглядами, устремлёнными в пол можно было заметить, как я сорок пять минут пялился на место, где у Ярослава теоретически должен быть нимб. Я не ответил, мне кажется, Пафнутий знал ответ, но раз он мне не поверил тогда, то не поверит и сейчас, так что я всего лишь поблагодарил его за помощь. Когда я уже доставал свои наушники, чтобы окунуться в мир нового музыкального путешествия в стиле space ambient, Пафнутий произнёс слова, которые я боялся услышать, отгоняя все мысли на эту тему:
- Маленькая пропала. Больше не приходит на наши собрания, и телефон её не отвечает. Ты с ней не общаешься? Ты её тогда напугал, может, тебе что-то известно?
Маленькая, значит, была той самой наркоманкой, которая просила у меня вмазку, и у которой над головой я впервые увидел светящуюся метку. Я весь похолодел изнутри, потому что осталось только перевернуть одну страницу, и я прочту ответ на мучивший меня вопрос. Нет, нет, нет, просто глюки, убеждал я себя, вспоминая дыхательные упражнения из йоги, что меня учили в этой же клинике (после странгуляции проблем с дыханием не избежать). Девочка просто пропала, она могла быть где угодно, в полной безопасности. И это абсолютно ничего не значит. Я ничего не ответил Пафнутию и смылся подальше от этой сумасшедшей клиники, решив, что теперь действительно бросаю все лекарства и начинаю новую жизнь без больниц, без медикаментов, без галлюцинаций, без суицидальных мыслей.
10
Я понял, что не могу находиться дома в одиночестве, после того как откровения норовили взломать мой мозг, чтобы влить всю шокирующую информацию, к которой я не был готов, к которой я не хотел быть готов. Я был возбуждён до предела, на грани настоящей панической атаки – с аффективными мыслями, граничащими с паранойей. Не задумываясь, я позвонил одному из своих товарищей, у которого периодически покупал травку для релакса. Не то чтобы я делал это часто, но этот Слава был проверенным контактом, а главное, всегда доступным. Я понимал, что сейчас может быть не лучшее время смешивать антидепрессанты с другой дурью, но вариантов, как мне заглушить свои страхи и убедить себя, что меня просто глючит, я не видел.
Пребывая в своей фрустрации над загубленными возможностями, я целую неделю копался в интернете в поисках правды, пытаясь нарыть всё, что касалось московской клиники. Я читал отзывы тех, кто в ней проходил лечение – походу, большая часть липовые, уж очень официальным языком написаны и без единого критического замечания. Я штудировал биографии лечащих врачей и руководства (скукота или тишина) и искал в новостях упоминания этого заведения (ничего криминального, никаких нарушений официально не всплыло).
Не найдя ни одой зацепки, я начал искать людей в интернете с суицидальными наклонностями или после клинической смерти, которые испытали что-то схожее со мной. Я чуял, что большая часть из них были фантазёрами, позёрами или лгунами. Люди, которые были одиноки, или романтизировали всё связанное со смертью, подростки с дефицитом внимания и воспринимающие жизненные уроки как кару божью, когда выход лишь один – в окно. Я осознавал, что среди всей этой своры, желающей показать, как они страдают, были и интересные люди, но я был скептиком, это напоминало мне пресловутые сайты знакомств. Девяносто процентов из сидящих там – извращенцы, больные, неуверенные в себе, фрики, люди с криминальными наклонностями и прочие позёры, но бывает, наткнёшься на кого-то здраво рассуждающего, и ваши цели и интересы вдруг совпадают. Редкость. Так и здесь я особых надежд не питал. Но продолжал наблюдать за самыми популярными закрытыми группами, которых связывали суицидальные наклонности, загадки смерти и опыт клинической смерти. Но фильтровал я безжалостно, надеясь, что когда-нибудь мне пригодится что-то с этих порталов. Кто бы мог подумать, в 26 лет я буду зависать на сайтах, объединяющих потенциальных самоубийц (большая часть из которых переживёт подростковый период и вместе с ним и свои суицидальные наклонности).
Я начал читать книги и смотреть документальные фильмы о людях, переживших околосмертный опыт. Тут меня тоже ждало разочарование, все они были повёрнуты на религию или мистику. Мистический опыт меня интересовал больше, но однотипные рассказы о том, какой Иисус добрый, что встречал умерших и велел возвращаться назад, дабы нести слово о нём в мир, и какими радостными были их встречи с мёртвыми родственниками, увольте, я и в детском саду на такое бы не повёлся. В этом я был типичным продуктом Советской пропаганды, и хотя я уже родился на территории РФ, впитавшийся в ДНК атеизм не давал ни малейшего шанса повестись на мифологические сказки и церковное промывание мозгов. Но при этом я был лоялен ко всем религиям, человек имеет право верить во что угодно – в воскрешение Иисуса или Ленина, в существование Чебурашки или Чупакабры, и неважно, поклоняется он пантеону греческих богов или своим местным туалетным божкам. Но тут я пас, уж извините. Дайте мне технический прогресс и логическое объяснение всей этой мути, что происходит в моей жизни после долбаного суицида!
9
Разочарование после облома со швейцарской клиникой, отношение окружающих, считающих меня больным, и унылая погода за окном были не самыми лучшими спутниками в моём исцелении. Я не видел прогресса своего выздоровления, вернее я до сих пор затруднялся распознать в себе болезнь, осознавая, что моё неприятие проблемы тормозит моё лечение. Но зачем мне лечение, если я здоров, твердил голос разума. Я попал в затруднительное положение в своей голове, одна сторона, которая хотела быть слабой и принимать всё, что за меня нарешали, противоречила второй стороне, которая твердила всё громче, тебе это не нужно, ты самостоятельно можешь справиться со всей этой неразберихой. В итоге я не мог разобраться даже в том, здоровый я или больной, безобидный я или опасный, добрый я или злой.
Что-то посередине, как всегда, вечная середина. Слишком слабый, чтобы иметь своё собственное мнение, но слишком упёртый и любопытный, чтобы поверить в это. Впервые в жизни я осознал своё одиночество. Я всегда спокойно переносил одиночество, я бы даже мог назвать себя одиночкой, мне подходило это состояние, когда я сам выбирал его. Сейчас же выбора у меня не было, весь мир как будто прекратил слышать меня, видеть меня, понимать меня, у всех был какой-то больной и заклеймённый образ, который не имел ко мне никакого отношения.
Беседы с психиатром стали чаще по моему собственному желанию, я их сменил уже три раза, но все они были из того же теста, что и первая толстая тётка, утверждая, что я прячусь в своём коконе, и мои депрессивные мысли тянут вниз моё лечение. Я хочу жить, говорил я прямо, меня устраивает моя жизнь, объяснял я, я просто хочу перестроиться на новую жизнь, потому что никто не способен воспринимать меня тем, кем я являюсь. Тем, кем я был до девятого сентября! Я не изменился, я всё осознал, так почему мир вокруг стал таким тихим, таким замкнутым, таким далёким? Банальные проблемы, читалось в их лицах, пока они объясняли мне, что многие после подобных событий чувствуют себя изгоями – надо больше говорить, надо продолжать делать рутинные дела, надо видеться с людьми, надо ловить позитив, и ни в коем случае не закрываться от мира. Это не мир отвергает меня, а я его. Может оно и так, но я был в нетерпении, это был период новой жизни, когда энергия била через край. Энергия познавать всё новое, быть частью чего-то грандиозного, делиться своими чувствами со всем миром! А вместо этого я застрял в своём любимом промежуточном состоянии, когда апатия заглушала все мои экстравертные всплески энергии.
Пока я боролся с приступами меланхолии и чувством вины, что не сворачиваю горы, мне меньше всего хотелось думать, что у меня ещё развивается биполярка. И единственный вариант, как прекратить об этом думать, была активная жизнь. Я должен был больше общаться с нормальными людьми, которые не считают меня больным. Но ведь я осознанно решил не убегать от своего прошлого и от самого себя, так что хорошим вариантом было возобновить общение с такими же несчастными, как я сам. И я начал с того же самого, снова записался на курс терапии несостоявшихся самоубийц.
Особых надежд на откровения я не питал, и хотя после переписки со швейцарской клиникой я имел некоторые сомнения по поводу деятельности больницы, это никак не влияло на участие в групповой терапии. У меня было слишком мало информации, чтобы начать серьёзно воспринимать эту теорию, и я как обычно, отложил свои опасения в долгий ящик. Все навязчивые мысли я также спрятал подальше. Мне надо было концентрироваться на важном – разобраться, почему я решился на самоубийство, потому что без понимания причин, я не мог извлечь из полученных уроков необходимый опыт.
Я отказывался чувствовать себя неловко и неуместно в этот раз. Я пришёл сюда добровольно, так что никто теоретически не мог вызвать неловкость и дискомфорт во мне. Вся команда была в сборе, хотя не вся, не было наркоманки, чья метка над головой до сих пор не давала мне покоя. На самом деле, не только её, было два новых человека, но поскольку нас всё равно было одиннадцать, значит, не хватало кого-то ещё. Кого-то из сидящих с пустыми взглядами, решил я, людей без личностей, которые затеряются в любом обществе. Возможно, это и была причина, почему они не хотели жить – их никто не замечал, они были невидимками, и пока вокруг кипела жизнь, и реальные люди её реально проживали, они были лишь свидетелями этой настоящей жизни. Чёрт, неужели я становлюсь таким же, как мои родственники, раздавая диагнозы и додумывая, даже не разобравшись в ситуации? Нет, не надо мне этого счастья, стоило настроиться на то, что возможно всё, и зачастую судьба удивляет самыми неожиданными поворотами.
Пафнутий снова начал свои речи, которые казались ещё более бессвязными, пестря метафорами, символическими сравнениями и устаревшими словечками. Наверное, я ничем не отличался от присутствующих здесь, и мне стало не по себе, а что если со стороны я выгляжу таким же пустым, одна лишь сломанная оболочка? Или ещё хуже, а что если не только выгляжу, но и являюсь? Тогда почему я настолько сюда не вписывался? Может быть, я был здесь единственный, кто действительно преодолел свою тягу умереть раньше положенного срока? А может, я просто пытался себя в этом убедить, что я хочу жить, и что моя жизнь – нормальная и не пустая?
Тревожные мысли не давали мне внимательно слушать пафосные рассуждения Пафнутия, а краем уха я потом улавливал, как один из безымянных пустоглазых пытается выразить словами своё состояние после аварии, где погибла вся его семья. Боже мой, бедные люди, их личные трагедии не просто подкосили их, они высосали у них всю жажду жизни, оставив лишь всепоглощающую пустоту, которая даже была сильнее смерти.
Чтобы как-то отвлечься от пугающих откровений, что я действительно сюда не вписываюсь, потому что в моей жизни не было трагедий, я уставился в одну точку, чтобы сфокусироваться на словах говорящего. И тут я её и увидел, знакомая мне метка над головой мужчины неопределённого возраста, нервно теребящего скомканную бумажную салфетку. Я уставился на него, пытаясь понять, не брежу ли, но как и в прошлый раз, никто не замечал ничего подозрительного. Так, так, так, пытался я собраться с мыслями, кажется, кто-то действительно сходит с ума. Чёрт, пора бросать пить все эти колёса, они меня не лечат, а калечат, и все эти побочные эффекты – бессонница, одышка, навязчивые мысли, паранойя, желание начать новую жизнь и при этом спрятаться подальше от общества, были доказательством того, что время пришло. Может быть, первые две недели или даже месяц я и нуждался в антидепрессантах, но теперь я видел лишь их негативное влияние. В тот вечер я принял, что вижу галлюцинации, и видел я их только в этой клинике, да я не удивлюсь, что здесь реально проводят эксперименты над людьми. Тут было что-то неладное в этом уютном зале с мягкими диванчиками, пушистыми подушками и картинами с букетами цветов. Мне не стоило сюда возвращаться, дабы не будоражить свою чувствительную психику, прямо-таки приглашая в своё подсознание нелепые видения.
Я прослушал всё и не дал себе возможности выговориться, я не задавал вопросов, не воспринимая ни одного слова. Весь мир вокруг застыл, превратившись в ненавязчивый фон, пока я любовался переливом кислотных цветов, которые я с трудом распознавал – фуксия, электрик, циановый. Иногда они трансформировались в неоновые оттенки, а потом плавно переходили в пастельные и успокаивающие тона – мятный, ванильный, лавандовый, перламутровый. Я не мог разглядеть, что за узоры они образуют, те были абстрактными и постоянно менялись, как струящийся материал под порывом ветра. Но когда мне удавалось сфокусировать на них свой взгляд, мне казалось, что те образуют более или менее статичный рисунок. То ли это была лампочка, то ли колокольчик, то ли человеческая фигура. В глазах у меня рябило от этого светопреставления, и пришёл в себя я только тогда, когда осознал, что зал опустел.
Я поспешил покинуть это место, отгоняя красочную рябь в глазах, что мешала вернуться безопасно назад в реальность. Надо же, размышлял я, прямо как на заказ мне были все эти психоделические картинки, и всего лишь с помощью простых антидепрессантов! Голова взрывалась после этой неподвижной концентрации на яркие точки, и хотя это и было видением, мои глаза так не считали. Я понять не мог, меня отталкивала эта метка или притягивала, в ней таилась какая-то загадка, ответ на которую скрывался где-то поблизости, и прямо-таки рвался мне в руки. Но это ведь просто видение, вызванное клиникой, моим голодавшим двенадцать минут мозгом и антидепрессантами, оправдывал я себя, пытаясь найти выход из здания. Все вывески были нечитабельными, а рисунки, которые могли указать на выход, расплывались. Людей поблизости не было, да что за напасть такая?
- Вам помочь? – услышал я голос, как будто исходящий из стальной бочки. Я с радостью ухватился за вопрошающего, и тот вывел меня на свежий воздух. На открытом пространстве я быстро пришёл в себя, но глаза ещё долго болели и привыкали к дневному свету. Я скорее по голосу узнал, что спасший меня от галлюциногенной панической атаки был не кто иной, как Пафнутий. Кажется, именно он был лидером этой импровизированной ячейки, либо был единственным, кто любил говорить, даже неважно, что именно, лишь бы говорить. Возможно, это и была его главная проблема, его никто никогда не слушал и не хотел слушать, что и довело его до попытки свести счёты с жизнью, где никто не ценит твои высокопарные речи. Но что-то я снова раздавал диагнозы и придумывал людям биографии, хватит видеть во всём драму, ругал я себя мысленно.
- Что на этот раз было не так? – спросил Пафнутий с укором без своих привычных красноречивых выпадов, видимо, для этого ему нужна более многочисленная аудитория. – Что не так с бедным Ярославом?
До меня дошло, что Ярослав – тот мужчина со скомканной салфеткой, у которого над головой застыла разноцветная метка. Ну да, очевидно даже с пустыми взглядами, устремлёнными в пол можно было заметить, как я сорок пять минут пялился на место, где у Ярослава теоретически должен быть нимб. Я не ответил, мне кажется, Пафнутий знал ответ, но раз он мне не поверил тогда, то не поверит и сейчас, так что я всего лишь поблагодарил его за помощь. Когда я уже доставал свои наушники, чтобы окунуться в мир нового музыкального путешествия в стиле space ambient, Пафнутий произнёс слова, которые я боялся услышать, отгоняя все мысли на эту тему:
- Маленькая пропала. Больше не приходит на наши собрания, и телефон её не отвечает. Ты с ней не общаешься? Ты её тогда напугал, может, тебе что-то известно?
Маленькая, значит, была той самой наркоманкой, которая просила у меня вмазку, и у которой над головой я впервые увидел светящуюся метку. Я весь похолодел изнутри, потому что осталось только перевернуть одну страницу, и я прочту ответ на мучивший меня вопрос. Нет, нет, нет, просто глюки, убеждал я себя, вспоминая дыхательные упражнения из йоги, что меня учили в этой же клинике (после странгуляции проблем с дыханием не избежать). Девочка просто пропала, она могла быть где угодно, в полной безопасности. И это абсолютно ничего не значит. Я ничего не ответил Пафнутию и смылся подальше от этой сумасшедшей клиники, решив, что теперь действительно бросаю все лекарства и начинаю новую жизнь без больниц, без медикаментов, без галлюцинаций, без суицидальных мыслей.
10
Я понял, что не могу находиться дома в одиночестве, после того как откровения норовили взломать мой мозг, чтобы влить всю шокирующую информацию, к которой я не был готов, к которой я не хотел быть готов. Я был возбуждён до предела, на грани настоящей панической атаки – с аффективными мыслями, граничащими с паранойей. Не задумываясь, я позвонил одному из своих товарищей, у которого периодически покупал травку для релакса. Не то чтобы я делал это часто, но этот Слава был проверенным контактом, а главное, всегда доступным. Я понимал, что сейчас может быть не лучшее время смешивать антидепрессанты с другой дурью, но вариантов, как мне заглушить свои страхи и убедить себя, что меня просто глючит, я не видел.
