– Да-да, конечно.
Вечером того же дня, у себя в комнате, я вспомнила о визите поэта. Достала лист с посвящением и пробежалась глазами:
«Я угасал и умирал,
Пощады, милости не ждал.
Явились вы – пролили свет божественной любви
И ожил я, окреп, и чувства дивные во мне проснулись вновь.
В своих молитвах воспою я песнь победную свою
И непрестанно восхвалять я стану имя ваше день и ночь.
Храни вас Бог, судьбу щадя, и дай вам силы до конца».
Бастард не унимается
Джеймс в поисках новых приключений периодически появлялся в соседнем поселении, в надежде выследить очередную жертву. И в тот злополучный день после ночного конфликта с Розабель ему повезло. У колодца он приметил молоденькую прелестную девушку – дочку местной повитухи. Бастард приблизился к ней.
– Добрый день, милая барышня, – сказал он, заглядывая девушке в глаза. – Вы так прекрасны!
– Кто вы, сударь? Мне не велено с господами разговоры разговаривать, да и занята я. Мать ждёт. Вы бы припасли своё красноречие для барышень. Я не про вашу честь.
– Ну вот, разволновались, а зря. Я не задержу вас. Назовите своё имя.
– Зачем вам?
– Нравитесь вы мне очень.
– Оставьте, сударь. Знаем мы вас. Два-три слова, и знакомая карусель. А потом одни неприятности. Отойдите, мне мать не позволяет с господскими время терять.
– А с сельскими позволяет?
Девушка взглянула на него, но ничего не ответила. У неё на примете был юноша, за которого она намеревалась выйти замуж. Да, где там. У самого ни кола – ни двора и за душой ни гроша. И отец его пьёт, не просыхая, стало быть, и сын той же тропинкой пойдёт. Как с таким семью строить? Нет, она подождёт.
– Я завтра приеду.
– Зря. Услышите всё то же. Присмотрите себе кого-то посговорчивее.
– А может, мне не нужна посговорчивее. Я на вас жениться хочу.
Девушка не ответила ему, лишь повысила голос и потребовала:
– Дайте пройти.
– До завтра.
Но не тут-то было. Отступать он не собирался. Уж больно хороша была селяночка. Джеймс своими ухаживаниями долго надоедал девушке. Он любыми путями зазывал свою жертву на свидание, привозил подарки и уговаривал, уговаривал...
Обещал золотые горы, клялся, что женится на ней. Ноэми стойко держалась и на уступки настойчивого ухажёра не шла. А когда он насочинял, что возлюбленная похожа на его мать и он с первой их встречи мечтал, чтобы их общие дети унаследовали черты избранницы, вот тогда крепость пала, несчастная девушка сдалась.
Бастард, желая удовлетворить свои насущные потребности, мог бы легко воспользоваться услугами дамочки из дома терпимости, который частенько посещал, тщательно скрывая этот факт от герцога Хармсворда. Зачем было портить жизнь молоденькой девушке? Так это и осталось тайной для всех. Бастард навещал Ноэми вплоть до самых родов. В последний раз, прощаясь с ней у дверей их дома, заверил её:
– Как родишь, пришли весточку. Заберу тебя с малышом к себе.
Мать девушки стояла за дверью в сенях и всё слышала. И вот пришёл радостный день, Ноэми разрешилась чудесным малышом. Мать не стала дожидаться, пока новоявленный отец объявится. Поехала к герцогу Хармсворду. Подошла к замку, упросила служанку, чтобы пропустила к его светлости, и обо всём ему рассказала. Она-то не очень доверяла вертихвосту.
– Не тревожьтесь, любезная. Езжайте домой и живите спокойно. Все вопросы улажу. Даю слово. Скоро Джеймс сам приедет к вам.
– Благодарю, Ваша Светлость.
Оплетите паутиной слухов и вымыслов, ничего не поможет. Правду вам не заглушить
Вынужденный ультиматум
Герцог Хармсворд немедленно вызвал к себе секретаря.
– Звали, Ваша Светлость? – спросил Джей мс, ни о чём не подозревая.
– Прошу вас говорить начистоту, – грозно сказал герцог.
– Да, Ваша Светлость, – бастард почувствовал, что герцог всё знает, ему уже успели сообщить. В таком тоне он никогда с секретарём не разговаривал.
«Донесли…» – сообразил нерадивый.
Его Светлость спросил секретаря в лоб:
– Ребёнок, который родился у Ноэми, ваш?! – повысил голос герцог и пристально посмотрел на секретаря.
– Что вы, Ваша Светлость. Я понятия не имею, кто такая Ноэми, – Джеймс стушевался и отвёл глаза в сторону.
– Значит, правду говорить не хотите. А я о вас лучше думал. Ну что ж. Вы сами этого захотели. Все мои дальнейшие действия оправданы. Ставлю ультиматум. То, что вы позволили себе прибегнуть ко лжи, не делает вам чести, – воспитание и принципы герцога не мирились в душе с выходкой секретаря. Он явно был им очень разочарован.
– Простите, не думал на ней жениться. Лёгкий флирт.
– Так … а ребёнка приводить на свет тоже не думали?! – герцог Хармсворд держал себя в руках, но глаза выдавали его состояние.
– Почему же? Помогал бы ей деньгами и подарками малышу.
– Да будет вам известно, трусость – удел нищих духом! Если вы таковы, нечего делать в моём доме, и считаться у меня на службе, – герцог нервничал, в глубине души никак не соглашаясь с поступком секретаря. Его Светлость был примерным семьянином.
– Насколько мне помнится, Джеймс Моргенстайн вы сами остались без отца только лишь потому, что граф позволил себе легкомысленный поступок, между прочим, сожалея и раскаиваясь в нём всю жизнь. Он любил вашу мать. И этому есть свидетели, – Его Светлость нажал на болевую точку бастарда, прибегнув к крайней мере.
У Джеймса вытянулось лицо, глаза выкатились из орбит. Это был удар ниже пояса, вызвавший шок. Секретарь не предполагал, что монах, устраивая подкидыша в надёжное место, расскажет герцогу всю правду. Джеймс растерялся, не зная, как себя вести. Его лицо покрылось пятнами, губы дрожали, он поминутно теребил ладони. Переминаясь с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам, так и не нашёл, что ответить.
– Вы готовы выслушать мой ультиматум?
– Да, Ваша Светлость, – ответил секретарь поникшим голосом.
– Первое: вы женитесь на девушке тем самым признаете ребёнка. В этом случае я выделю вам отдельные апартаменты в замке, вы останетесь на своей должности и получите прибавку к жалованию.
Второе: вы не соглашаетесь с моим условием и в тот же час без выходного пособия и моего рекомендательного письма покидаете Данвергейм навсегда! Третьего не дано. Обжалованию не подлежит. Здесь я устанавливаю порядки, – герцог был настроен на решительные действия. Он кипел от возмущения, но всячески себя сдерживал.
– Только не это, только не это, умоляю вас! – взмолился секретарь.
– Тогда вы принимаете мои условия и будете строго им следовать.
– Да, клянусь.
– И запомните. Одна-единственная жалоба на вас, значения не имеет, откуда она поступит. Вы тут же будете уволены без выходного пособия и рекомендации, как я уже сказал ранее. Имейте в виду, без предупреждения окажетесь на улице. Не потерплю более ваших вольностей. Вам понятно?!
– Да, – опустил голову Джеймс. Он понял, что сам себя загнал в угол.
– Сегодня же поговорю со священником. А вы купите подарки своей избраннице и малышу и поезжайте к ним. И пожалуйста, видите себя достойно, сделайте одолжение. Не позорьте мой дом.
– Слушаюсь, Ваша Светлость. Учту все ваши наставления.
– У входной двери запасного входа в замок ждёт мать Ноэми. Идите к ней и успокойте. Будет правильным, если сами поговорите с ней.
– Сию минуту, Ваша Светлость, – секретарь удалился, промокая на лбу капельки пота. Он до сих пор трясся от нервного перевозбуждения. Ему необходимо было поторопиться, чтобы под любым предлогом отправить мать Ноэми домой, пока она не успела распустить во всей округе последнюю новость.
«Весь взмок. Только неприятностей мне не хватало. Надо погасить пожар и закрыть всем рты. Потерять такое доходное место, нет, только не это, потерплю.
А иметь на стороне хорошеньких женщин мне никто не запретит. Не приставит же навязанная жёнушка ко мне охрану», – он и в этом случае не сделал никаких выводов и не собирался отказываться от своих привычек.
«Скептицизм и цинизм в жизни стоят дёшево, потому что это много легче и скучнее, нежели удивляться и радоваться жизни».
Братья Стругацкие.
Горбун – приёмыш
У герцога Хармсворда был ещё один сын – приёмный. Мальчик жил в замке с самого рождения.
История его появления на свет в своё время потрясла всю округу, а затем и высшее общество. Благородный поступок герцога пережёвывали, мусолили в свете долго и активно. Кулуары дворцов и замков, куда знать съезжалась на шумные балы, гудели от пересудов.
Много лет минуло с тех пор. Тогда ранней весной заморозками на почве никого нельзя было удивить, а жители усадьбы герцога Хармсворда с нетерпением ждали тёплых денёчков.
Мать Гудвина, так звали приёмыша его светлости, работала служанкой. Если учитывать, что обслуга замка по своей численности достигала ста и более человек, господа не с каждым работником были знакомы. Подбором персонала занимался сугубо управляющий.
Нерадивая служанка принадлежала к кругу тех женщин, которые торговали своим телом, не задумываясь, с кем провести часок-другой. И уж конечно не заглядывали в окошко завтрашнего дня, чтобы удостовериться, какой ценой заплатили за безрассудство. Женщина лёгкого поведения, однако, в душе так надеялась, что найдётся богатенький дядечка и возьмёт её на содержание, но никто не брал. С досады служанка потихоньку из кладовой воровала спиртное и много пила, не просыхая. Так и не заметила, как нагуляла ребёнка, который явно был голубых кровей. Беременность протекала спокойно, но что характерно – у женщины пропал интерес к спиртному. Свободного покроя платья, которые носили в те далёкие времена, не выдавали греха, и никто и не заподозрил, что служанка под сердцем носила сыночка. Схватки начались неожиданно – возле отстойника. И женщина, как кошка, перекусив пуповину, обтерев своими вещами только что родившегося младенца, поспешила от него избавиться. Доползла до входа в замок, не поднимаясь на ступеньки, швырнула на крыльцо. Как он остался жив?! Загадка. Очевидно, Господь подстелил соломинку. Сама непутёвая спряталась, чтобы остаться незамеченной. Ребёнок от боли громко заплакал. Слуги выскочили и обнаружили младенца. Они отнесли его к герцогу, и тот дал распоряжение оставить новорожденного в Данвергейме во флигеле обслуги. Его Светлость приставил к ребёнку няню. Так мальчик стал частью большой семьи Хармсвордов.
Мать Гудвина погибла в тот же день от большой потери крови. Когда обнаружили её тело, стало понятно, чей ребёнок.
Но ни у кого не мелькнуло мысли показать плакавшего младенца доктору. От сильного удара случился перелом нескольких позвонков, которые срослись неправильно. Последствия травмы всплыли гораздо позже, когда мальчик начал стремительно и бурно расти и физически развиваться. Вот тогда и проявился нарост на спине, переросший в горб. Соседские дети дразнили его горбуном. Герцог Хармсворд был озадачен, возил приёмыша к докторам, но все только и делали, что пожимали плечами и разводили в стороны руки.
«Поздно, Ваша Светлость», – всё, что было сказано.
Герцог намеревался отправить Гудвина на учёбу. Мальчик проявлял способности. Но юноша стыдился своего вида и сказал опекуну:
– Ваша Светлость, не отчаивайтесь, останусь при вас. Работа для меня найдётся.
– Это не дело, Гудвин. Тебе учиться пора – осваивать науки. Я в состоянии оплатить твою учёбу. А тебе следует обеспечить себя на будущее.
– Благодарю вас. Ничего, всё успею. В замке много дел, и в храме помощь никогда лишней не бывает. Помните, вы меня брали с собой на службу?
– Я – советую. Ты вправе выбирать, мой мальчик. Хочешь, учителя будут приезжать к тебе сюда?
– Для общего развития можно. Знания пригодятся.
– Договорились, так и сделаем. Жизнь покажет, куда тебя дорожка приведёт, – мудрый герцог всё расставил по своим местам.
После этого разговора он нанял учителей, и Гудвина обучали в замке. Юноша впитывал знания, как губка, но раненое самолюбие упрямо твердило, что применить приобретённые навыки он не сможет. Настал день, когда приёмыш отказался от занятий в пользу физического труда. Помогать знатный горбун любил. Везде, где бы он ни появлялся, ему были очень рады. Служанки, управляющий то и дело его зазывали, когда сами валились с ног от усталости. Гудвин никому не отказывал. В усердных трудолюбивых работниках и ловких руках усадьба Данвергейм очень нуждалась. Работы всегда хватало. А сад и парк требовали от людей заботливого, внимательного и старательного отношения. Так Гудвин и жил, смиряясь со своей участью. Парень вырос скромным, запросы у него были малые. Сколько раз герцог предлагал приёмному сыну пригласить портного, чтобы сшить новую одежду на выход, желая вывезти его в свет. Гудвин благодарил и отказывался – он очень стеснялся своего вида. Герцога почитал, очень любил его, ведь своих родных юноша не знал. Готов был пожертвовать собой, во имя и ради приёмного отца. Его Светлость это чувствовал.
А горбун-то особенный
Со временем, когда юноша обнаружил у себя дар, в нём произошли глобальные изменения. Он поделился своим секретом со мной. Дело в том, что однажды горбун, помогая в саду, услышал на расстоянии чужие мысли. Приёмыша это шокировало. Он инстинктивно стал искать объект, который транслировал ему свои рассуждения. И увидел за кустом шиповника садовника. Подошёл к нему и спросил:
– Вильям, и что вы ему на это ответили?
Садовник испуганно вытаращил на горбуна глаза.
– Что именно вы хотите узнать, молодой человек?
– Вы поставили наглеца на место? Случайно услышал, как вы произнесли его слова вслух, – на ходу придумал Гудвин в своё оправдание.
– Вы серьёзно? Неужели я всё это произнёс вслух?! Боже мой, – схватился за голову садовник.
– С кем не случается. Ничего страшного не произошло. Я не склонен никому рассказывать. Не сомневайтесь. Умею хранить чужие тайны.
– В вас я уверен, но мало ли кто ещё мог слышать, – озадачился садовник.
– Не беспокойтесь, кроме нас двоих, в ближайшем окружении никого не было, ручаюсь головой.
После этого случая приёмыш стал наблюдательнее. Как только чужие мысли начинали бушевать в его голове, он находил хозяина, и мысли исчезали. Тогда горбун убедился, что наделён особым даром – ему на расстоянии передаётся то, о чём думает другой человек, и он становится полноправным хозяином чьих-то тайн. Сначала его забавляло это, и Гудвин воспринимал новые особенности как игру. Со временем стало надоедать, да и мешало очень. Иногда даже ночами чужие мысли пробуждали его ото сна и будоражили. Это нервировало.
Как-то я застала его огорчённым.
– Гудвин, тебя кто-то обидел? Я накажу виновника.
– Нет, что вы, госпожа.
– Тогда непонятно, почему ты опечален? Если у тебя что-то случилось, скажи, я постараюсь тебе помочь.
Вечером того же дня, у себя в комнате, я вспомнила о визите поэта. Достала лист с посвящением и пробежалась глазами:
«Я угасал и умирал,
Пощады, милости не ждал.
Явились вы – пролили свет божественной любви
И ожил я, окреп, и чувства дивные во мне проснулись вновь.
В своих молитвах воспою я песнь победную свою
И непрестанно восхвалять я стану имя ваше день и ночь.
Храни вас Бог, судьбу щадя, и дай вам силы до конца».
Бастард не унимается
Джеймс в поисках новых приключений периодически появлялся в соседнем поселении, в надежде выследить очередную жертву. И в тот злополучный день после ночного конфликта с Розабель ему повезло. У колодца он приметил молоденькую прелестную девушку – дочку местной повитухи. Бастард приблизился к ней.
– Добрый день, милая барышня, – сказал он, заглядывая девушке в глаза. – Вы так прекрасны!
– Кто вы, сударь? Мне не велено с господами разговоры разговаривать, да и занята я. Мать ждёт. Вы бы припасли своё красноречие для барышень. Я не про вашу честь.
– Ну вот, разволновались, а зря. Я не задержу вас. Назовите своё имя.
– Зачем вам?
– Нравитесь вы мне очень.
– Оставьте, сударь. Знаем мы вас. Два-три слова, и знакомая карусель. А потом одни неприятности. Отойдите, мне мать не позволяет с господскими время терять.
– А с сельскими позволяет?
Девушка взглянула на него, но ничего не ответила. У неё на примете был юноша, за которого она намеревалась выйти замуж. Да, где там. У самого ни кола – ни двора и за душой ни гроша. И отец его пьёт, не просыхая, стало быть, и сын той же тропинкой пойдёт. Как с таким семью строить? Нет, она подождёт.
– Я завтра приеду.
– Зря. Услышите всё то же. Присмотрите себе кого-то посговорчивее.
– А может, мне не нужна посговорчивее. Я на вас жениться хочу.
Девушка не ответила ему, лишь повысила голос и потребовала:
– Дайте пройти.
– До завтра.
Но не тут-то было. Отступать он не собирался. Уж больно хороша была селяночка. Джеймс своими ухаживаниями долго надоедал девушке. Он любыми путями зазывал свою жертву на свидание, привозил подарки и уговаривал, уговаривал...
Обещал золотые горы, клялся, что женится на ней. Ноэми стойко держалась и на уступки настойчивого ухажёра не шла. А когда он насочинял, что возлюбленная похожа на его мать и он с первой их встречи мечтал, чтобы их общие дети унаследовали черты избранницы, вот тогда крепость пала, несчастная девушка сдалась.
Бастард, желая удовлетворить свои насущные потребности, мог бы легко воспользоваться услугами дамочки из дома терпимости, который частенько посещал, тщательно скрывая этот факт от герцога Хармсворда. Зачем было портить жизнь молоденькой девушке? Так это и осталось тайной для всех. Бастард навещал Ноэми вплоть до самых родов. В последний раз, прощаясь с ней у дверей их дома, заверил её:
– Как родишь, пришли весточку. Заберу тебя с малышом к себе.
Мать девушки стояла за дверью в сенях и всё слышала. И вот пришёл радостный день, Ноэми разрешилась чудесным малышом. Мать не стала дожидаться, пока новоявленный отец объявится. Поехала к герцогу Хармсворду. Подошла к замку, упросила служанку, чтобы пропустила к его светлости, и обо всём ему рассказала. Она-то не очень доверяла вертихвосту.
– Не тревожьтесь, любезная. Езжайте домой и живите спокойно. Все вопросы улажу. Даю слово. Скоро Джеймс сам приедет к вам.
– Благодарю, Ваша Светлость.
Оплетите паутиной слухов и вымыслов, ничего не поможет. Правду вам не заглушить
Вынужденный ультиматум
Герцог Хармсворд немедленно вызвал к себе секретаря.
– Звали, Ваша Светлость? – спросил Джей мс, ни о чём не подозревая.
– Прошу вас говорить начистоту, – грозно сказал герцог.
– Да, Ваша Светлость, – бастард почувствовал, что герцог всё знает, ему уже успели сообщить. В таком тоне он никогда с секретарём не разговаривал.
«Донесли…» – сообразил нерадивый.
Его Светлость спросил секретаря в лоб:
– Ребёнок, который родился у Ноэми, ваш?! – повысил голос герцог и пристально посмотрел на секретаря.
– Что вы, Ваша Светлость. Я понятия не имею, кто такая Ноэми, – Джеймс стушевался и отвёл глаза в сторону.
– Значит, правду говорить не хотите. А я о вас лучше думал. Ну что ж. Вы сами этого захотели. Все мои дальнейшие действия оправданы. Ставлю ультиматум. То, что вы позволили себе прибегнуть ко лжи, не делает вам чести, – воспитание и принципы герцога не мирились в душе с выходкой секретаря. Он явно был им очень разочарован.
– Простите, не думал на ней жениться. Лёгкий флирт.
– Так … а ребёнка приводить на свет тоже не думали?! – герцог Хармсворд держал себя в руках, но глаза выдавали его состояние.
– Почему же? Помогал бы ей деньгами и подарками малышу.
– Да будет вам известно, трусость – удел нищих духом! Если вы таковы, нечего делать в моём доме, и считаться у меня на службе, – герцог нервничал, в глубине души никак не соглашаясь с поступком секретаря. Его Светлость был примерным семьянином.
– Насколько мне помнится, Джеймс Моргенстайн вы сами остались без отца только лишь потому, что граф позволил себе легкомысленный поступок, между прочим, сожалея и раскаиваясь в нём всю жизнь. Он любил вашу мать. И этому есть свидетели, – Его Светлость нажал на болевую точку бастарда, прибегнув к крайней мере.
У Джеймса вытянулось лицо, глаза выкатились из орбит. Это был удар ниже пояса, вызвавший шок. Секретарь не предполагал, что монах, устраивая подкидыша в надёжное место, расскажет герцогу всю правду. Джеймс растерялся, не зная, как себя вести. Его лицо покрылось пятнами, губы дрожали, он поминутно теребил ладони. Переминаясь с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам, так и не нашёл, что ответить.
– Вы готовы выслушать мой ультиматум?
– Да, Ваша Светлость, – ответил секретарь поникшим голосом.
– Первое: вы женитесь на девушке тем самым признаете ребёнка. В этом случае я выделю вам отдельные апартаменты в замке, вы останетесь на своей должности и получите прибавку к жалованию.
Второе: вы не соглашаетесь с моим условием и в тот же час без выходного пособия и моего рекомендательного письма покидаете Данвергейм навсегда! Третьего не дано. Обжалованию не подлежит. Здесь я устанавливаю порядки, – герцог был настроен на решительные действия. Он кипел от возмущения, но всячески себя сдерживал.
– Только не это, только не это, умоляю вас! – взмолился секретарь.
– Тогда вы принимаете мои условия и будете строго им следовать.
– Да, клянусь.
– И запомните. Одна-единственная жалоба на вас, значения не имеет, откуда она поступит. Вы тут же будете уволены без выходного пособия и рекомендации, как я уже сказал ранее. Имейте в виду, без предупреждения окажетесь на улице. Не потерплю более ваших вольностей. Вам понятно?!
– Да, – опустил голову Джеймс. Он понял, что сам себя загнал в угол.
– Сегодня же поговорю со священником. А вы купите подарки своей избраннице и малышу и поезжайте к ним. И пожалуйста, видите себя достойно, сделайте одолжение. Не позорьте мой дом.
– Слушаюсь, Ваша Светлость. Учту все ваши наставления.
– У входной двери запасного входа в замок ждёт мать Ноэми. Идите к ней и успокойте. Будет правильным, если сами поговорите с ней.
– Сию минуту, Ваша Светлость, – секретарь удалился, промокая на лбу капельки пота. Он до сих пор трясся от нервного перевозбуждения. Ему необходимо было поторопиться, чтобы под любым предлогом отправить мать Ноэми домой, пока она не успела распустить во всей округе последнюю новость.
«Весь взмок. Только неприятностей мне не хватало. Надо погасить пожар и закрыть всем рты. Потерять такое доходное место, нет, только не это, потерплю.
А иметь на стороне хорошеньких женщин мне никто не запретит. Не приставит же навязанная жёнушка ко мне охрану», – он и в этом случае не сделал никаких выводов и не собирался отказываться от своих привычек.
«Скептицизм и цинизм в жизни стоят дёшево, потому что это много легче и скучнее, нежели удивляться и радоваться жизни».
Братья Стругацкие.
Горбун – приёмыш
У герцога Хармсворда был ещё один сын – приёмный. Мальчик жил в замке с самого рождения.
История его появления на свет в своё время потрясла всю округу, а затем и высшее общество. Благородный поступок герцога пережёвывали, мусолили в свете долго и активно. Кулуары дворцов и замков, куда знать съезжалась на шумные балы, гудели от пересудов.
Много лет минуло с тех пор. Тогда ранней весной заморозками на почве никого нельзя было удивить, а жители усадьбы герцога Хармсворда с нетерпением ждали тёплых денёчков.
Мать Гудвина, так звали приёмыша его светлости, работала служанкой. Если учитывать, что обслуга замка по своей численности достигала ста и более человек, господа не с каждым работником были знакомы. Подбором персонала занимался сугубо управляющий.
Нерадивая служанка принадлежала к кругу тех женщин, которые торговали своим телом, не задумываясь, с кем провести часок-другой. И уж конечно не заглядывали в окошко завтрашнего дня, чтобы удостовериться, какой ценой заплатили за безрассудство. Женщина лёгкого поведения, однако, в душе так надеялась, что найдётся богатенький дядечка и возьмёт её на содержание, но никто не брал. С досады служанка потихоньку из кладовой воровала спиртное и много пила, не просыхая. Так и не заметила, как нагуляла ребёнка, который явно был голубых кровей. Беременность протекала спокойно, но что характерно – у женщины пропал интерес к спиртному. Свободного покроя платья, которые носили в те далёкие времена, не выдавали греха, и никто и не заподозрил, что служанка под сердцем носила сыночка. Схватки начались неожиданно – возле отстойника. И женщина, как кошка, перекусив пуповину, обтерев своими вещами только что родившегося младенца, поспешила от него избавиться. Доползла до входа в замок, не поднимаясь на ступеньки, швырнула на крыльцо. Как он остался жив?! Загадка. Очевидно, Господь подстелил соломинку. Сама непутёвая спряталась, чтобы остаться незамеченной. Ребёнок от боли громко заплакал. Слуги выскочили и обнаружили младенца. Они отнесли его к герцогу, и тот дал распоряжение оставить новорожденного в Данвергейме во флигеле обслуги. Его Светлость приставил к ребёнку няню. Так мальчик стал частью большой семьи Хармсвордов.
Мать Гудвина погибла в тот же день от большой потери крови. Когда обнаружили её тело, стало понятно, чей ребёнок.
Но ни у кого не мелькнуло мысли показать плакавшего младенца доктору. От сильного удара случился перелом нескольких позвонков, которые срослись неправильно. Последствия травмы всплыли гораздо позже, когда мальчик начал стремительно и бурно расти и физически развиваться. Вот тогда и проявился нарост на спине, переросший в горб. Соседские дети дразнили его горбуном. Герцог Хармсворд был озадачен, возил приёмыша к докторам, но все только и делали, что пожимали плечами и разводили в стороны руки.
«Поздно, Ваша Светлость», – всё, что было сказано.
Герцог намеревался отправить Гудвина на учёбу. Мальчик проявлял способности. Но юноша стыдился своего вида и сказал опекуну:
– Ваша Светлость, не отчаивайтесь, останусь при вас. Работа для меня найдётся.
– Это не дело, Гудвин. Тебе учиться пора – осваивать науки. Я в состоянии оплатить твою учёбу. А тебе следует обеспечить себя на будущее.
– Благодарю вас. Ничего, всё успею. В замке много дел, и в храме помощь никогда лишней не бывает. Помните, вы меня брали с собой на службу?
– Я – советую. Ты вправе выбирать, мой мальчик. Хочешь, учителя будут приезжать к тебе сюда?
– Для общего развития можно. Знания пригодятся.
– Договорились, так и сделаем. Жизнь покажет, куда тебя дорожка приведёт, – мудрый герцог всё расставил по своим местам.
После этого разговора он нанял учителей, и Гудвина обучали в замке. Юноша впитывал знания, как губка, но раненое самолюбие упрямо твердило, что применить приобретённые навыки он не сможет. Настал день, когда приёмыш отказался от занятий в пользу физического труда. Помогать знатный горбун любил. Везде, где бы он ни появлялся, ему были очень рады. Служанки, управляющий то и дело его зазывали, когда сами валились с ног от усталости. Гудвин никому не отказывал. В усердных трудолюбивых работниках и ловких руках усадьба Данвергейм очень нуждалась. Работы всегда хватало. А сад и парк требовали от людей заботливого, внимательного и старательного отношения. Так Гудвин и жил, смиряясь со своей участью. Парень вырос скромным, запросы у него были малые. Сколько раз герцог предлагал приёмному сыну пригласить портного, чтобы сшить новую одежду на выход, желая вывезти его в свет. Гудвин благодарил и отказывался – он очень стеснялся своего вида. Герцога почитал, очень любил его, ведь своих родных юноша не знал. Готов был пожертвовать собой, во имя и ради приёмного отца. Его Светлость это чувствовал.
А горбун-то особенный
Со временем, когда юноша обнаружил у себя дар, в нём произошли глобальные изменения. Он поделился своим секретом со мной. Дело в том, что однажды горбун, помогая в саду, услышал на расстоянии чужие мысли. Приёмыша это шокировало. Он инстинктивно стал искать объект, который транслировал ему свои рассуждения. И увидел за кустом шиповника садовника. Подошёл к нему и спросил:
– Вильям, и что вы ему на это ответили?
Садовник испуганно вытаращил на горбуна глаза.
– Что именно вы хотите узнать, молодой человек?
– Вы поставили наглеца на место? Случайно услышал, как вы произнесли его слова вслух, – на ходу придумал Гудвин в своё оправдание.
– Вы серьёзно? Неужели я всё это произнёс вслух?! Боже мой, – схватился за голову садовник.
– С кем не случается. Ничего страшного не произошло. Я не склонен никому рассказывать. Не сомневайтесь. Умею хранить чужие тайны.
– В вас я уверен, но мало ли кто ещё мог слышать, – озадачился садовник.
– Не беспокойтесь, кроме нас двоих, в ближайшем окружении никого не было, ручаюсь головой.
После этого случая приёмыш стал наблюдательнее. Как только чужие мысли начинали бушевать в его голове, он находил хозяина, и мысли исчезали. Тогда горбун убедился, что наделён особым даром – ему на расстоянии передаётся то, о чём думает другой человек, и он становится полноправным хозяином чьих-то тайн. Сначала его забавляло это, и Гудвин воспринимал новые особенности как игру. Со временем стало надоедать, да и мешало очень. Иногда даже ночами чужие мысли пробуждали его ото сна и будоражили. Это нервировало.
Как-то я застала его огорчённым.
– Гудвин, тебя кто-то обидел? Я накажу виновника.
– Нет, что вы, госпожа.
– Тогда непонятно, почему ты опечален? Если у тебя что-то случилось, скажи, я постараюсь тебе помочь.
