- Да, - ответила молодая женщина, - я… я очень переживаю за Пьера. Сегодня он выступает в их революционном клубе, пойду, послушаю тоже.
- Ну хоть ума у тебя хватило дочь с собой туда не тащить, - Катрин нахмурила свои тонкие брови, - и с каких пор тебе стали нравится эти собрания, подруга? Ты ведь сама говорила, что их речи тебе не очень-то по душе.
- Катрин… - Мадлен посмотрела подруге в глаза…, и та увидела в них страх, смешанный с отчаянием, - я просто очень волнуюсь за Пьера. Я поняла, что он не отступится от своих взглядов, но… мне будет легче, если сегодня я буду там. Буду видеть его. Это лучше, чем сидеть в безвестности и ждать беды.
Катрин тяжело вздохнула, и улыбка сошла с ее лица.
- Он не отступится, - повторила она, - ну да… словно он женат не на тебе, а на революции.
- Он такой… да, - очень тихо сказала Мадлен, закусив губу. – Не может изменить своим принципам.
- Он не думает ни о тебе, ни о ребенке! – раздраженно бросила ей Катрин, указав подруге на ее живот, - наверное, ему не терпится сделать тебя вдовой, а будущего малыша оставить сиротой, ведь так?
- Прошу тебя, Катрин, не начинай опять.
- Да я уж вижу, что переубеждать бесполезно, - ухмыльнулась Катрин Беко. – И все же… милая, - ее тон смягчился, и она взяла Мадлен за руку, - ну зачем тебе идти туда? Это же так опасно.
- Я люблю его, - отозвалась Мадлен.
И сейчас, стоя у белой мраморной колонны, она вновь вспомнила этот разговор. Мадлен посмотрела в напряженное лицо Рейналя, заострившиеся скулы, горящие темные глаза. Он намеренно сделал долгую паузу, и ей показалось, что тишина в зале стала физически ощутимой, словно наэлектризованной. На оратора устремились сотни взглядов, в которых были надежда и вера. Народу сегодня пришло очень много, церковь была переполнена.
- Вспомните о своих священных правах! – продолжил Рейналь, повысив голос, - и о тех, кто сейчас, в эти дни перечеркивает их, уничтожает, отнимает, а вас, свободных людей хочет опять погрузить во тьму беззакония! Чтобы вы опять стали униженными и бесправными! Опять стали рабами, только теперь, у новых господ!
Он перевел дыхание и откинул со вспотевшего лба прядь волос. Оперся правой рукой на трибуну и продолжил:
- Права эти… вы все их хорошо знаете, не так ли?
- Да! – возбужденно загудели собравшиеся.
- Я напомню их вам! – продолжал Пьер Рейналь. – Свобода слова! Мы, народ Франции, имеем право открыто выражать свое мнение, не боясь, что нас за это бросят за решетку и казнят. Ведь так?
- Так… так! - раздались голоса.
- Свобода митингов и собраний! – Пьер оттянул шейный платок и оперся обеими руками о края трибуны.
- Свобода печати! – он вновь повысил голос, продолжая свою речь, - каждый журналист имеет право выражать свое независимое мнение и критиковать власть, не боясь быть за это осужденным. Без свободы мнений республика превращается в гладь стоячего болота, а все яркие люди, имеющие свои убеждения и отличные от этого серого «болота» объявляются «врагами нации» и «иноагентами». Пора уже положить этому конец! Вы согласны со мной, граждане свободной Франции?!
- Да, да! Согласны! – раздался одобрительный рев голосов, мужских и женских.
Мадлен прижала ладонь к губам, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
«Пьер совсем потерял осторожность, - подумала она. – А люди…»
Она огляделась по сторонам, вглядываясь в лица собравшихся. И видела в них одно и то же похожее выражение – какую-то злую радость… от того, что Рейналь настолько ясно и четко озвучил их мысли. То, о чём они думали и сами, что грызло их изнутри и не давало покоя… но о чём они сами боялись сказать. Сейчас же эти слова свободно и четко звучали, словно вырвавшиеся из плена… из плена всеобщего страха.
- Мы положим конец этому беспределу власти! – продолжал Рейналь своим четким и звучным голосом, - и покажем им, кто настоящие хозяева своей страны. Не эти… - он с презрением скривил губы, - «новые аристо», алчно скупающие дворянские земли и особняки. И не те ханжи, кто ратует за то, чтобы все мы думали и мыслили одинаково! А именно, так – как хотят они. Этого никогда не будет! И мы с вами, граждане, должны восстать и сбросить эту новую тиранию, как на дрожжах выросшую за последний год! Именно к этому вас призывает гражданин Эбер, прекрасный патриот! Именно к этому призываю вас, и я тоже! Пора повторить события 31-го мая 92-го года, когда народ Парижа восстал и сбросил клику жирондистов, засевших в Конвенте! Граждане, вы согласны со мной?
Он смолк, переводя дыхание.
- Да, да, согласны! – его поддержал многоголосый возбужденный хор.
- Хорошо! - Пьер слегка улыбнулся, - я не сомневался в вашей честности и смелости! Францию опять поработили… но она станет свободной, благодаря нам! Свобода, равенство и братство!
Люди восторженно закричали, повторяя его слова.
И в этот момент у входа в церковь произошло какое-то волнение. Раздалось несколько женских вскриков, какие-то глухие удары, гул нарастал… Мадлен встала на цыпочки и вытянула шею, чтобы увидеть, что там происходит. Сквозь небольшой образовавшийся просвет ей удалось увидеть то, что повергло ее в ужас. Грубо проталкиваясь сквозь толпу людей, к трибуне энергично шли несколько национальных гвардейцев.
- Именем республики! – крикнул тот, что шел впереди, - вы арестованы, гражданин!
Он был уже почти у самой импровизированной трибуны и обращался к Рейналю, который не двинулся с места, а лишь сильнее вцепился в края трибуны. Так, что побелели костяшки пальцев.
- Спускайтесь сами и не заставляйте нас применять силу, - продолжил гвардеец.
- А вы, граждане! - он обернулся к безмолвно застывшим людям, - быстро расходитесь по домам! Ваш клуб закрыт! Вот официальное постановление! – он помахал в воздухе какой-то бумагой!
- А это… - он извлек из кармана вторую бумагу, развернул ее и издали показал ее Рейналю, - ордер на ваш арест, гражданин Пьер Рейналь.
- Спускайтесь с трибуны, - повторил он, - не заставляйте применять к вам силу.
Все последующее Мадлен видела словно в каком-то тумане… Как к трибуне почти одновременно подбежали несколько мужчин. Один из них – молодой, высокий, крепко сложенный с красным колпаком на голове, вскочил на первую ступеньку лесенки, ведущей на трибуну, и повернулся к гвардейцам:
- Не позволим убивать наших лучших патриотов! – крикнул он им в лицо.
- Не позволим! – закричали остальные, и вся толпа, собравшаяся в церкви, одобрительно зашумела, поддерживая их.
- Гвардейцы, убирайтесь обратно, в свой поганый комитет! – злобно выкрикнул кто-то из зала.
- Убирайтесь к чёрту! – громко закричала какая-то женщина в кружевном чепце, стоявшая рядом с Мадлен.
- Граждане, расходитесь по домам! – стараясь перекрыть гул возбужденной толпы, крикнул один из гвардейцев. – Иначе мне придется стрелять! Расходитесь немедленно!
Люди продолжали шуметь, не обращая внимания на его слова. Еще несколько молодых парней отделилась от толпы и подбежали к трибуне…
Внезапно раздался выстрел, показавшийся Мадлен оглушительным. Она вздрогнула и закрыла глаза. А когда открыла их, увидела, что парни, стоявшие у трибуны, отпрянули назад. Толпа смолкла.
- Я выстрелил в потолок! – бросил один из гвардейцев, державший в руке дымящийся пистолет. – Следующий выстрел будет в того, кто посмеет мешать представителям закона. Вы все поняли, граждане?
С полминуты длилось немое молчание, но затем гул в толпе стал нарастать.
- Люди! – громко крикнул Пьер Рейналь. Он сделал успокаивающий жест рукой и стал спускаться с трибуны. – Не надо! Здесь женщины и дети! Берегите свои жизни! Они вам будут нужны для борьбы с этими тиранами!
Он спустился вниз и протянул вперед руки, на которых один из гвардейцев сразу же быстро защелкнул наручники.
- Да что же это творится! – пронзительно закричала женщина в кружевном чепце, - Вы же убиваете лучших друзей народа! Мерзавцы!
Гвардеец взвел курок, прицелился в толпу, и женщина мгновенно смолкла. Мадлен лишь слышала, как она плачет и всхлипывает. Сама же молодая женщина находилась в каком-то странном оцепенении.
«Это сон… страшный сон, - пронеслось в ее сознании. – Я просто сплю и все это мне снится, как прежде снилось уже несколько раз. Этого не может быть на самом деле. Нет…»
Оцепенение Мадлен прошло лишь когда Рейналя уже вытащили из церкви, и толпа стала понемногу расходиться.
- Пьер! – пронзительный крик Мадлен заставил обернуться гвардейцев, которые вели заключенного.
- Мадлен?! – Рейналь живо обернулся и встретился глазами с ее взглядом, полным боли и отчаяния, - Чёрт… что ты здесь делаешь?
- Пьер! – Мадлен подбежала к ним и вцепилась в его рукав.
Ее губы дрожали, по лицу текли крупные слезы.
- Зачем ты пришла сюда? – воскликнул Рейналь, - где Луиза?
- Я оставила ее у Катрин, - плача ответила молодая женщина, - а сама пришла сюда… я так боялась за тебя… я…
- Ваша родственница? – один из гвардейцев грубо толкнул Рейналя в спину. – Жена?
Мадлен посмотрела в бледное лицо Пьера. На его скулах играли желваки, он молчал, старательно отводя взгляд в сторону.
И Мадлен поняла, что он не хочет её выдавать.
Молодая женщина сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу…
- Да, - выкрикнула она в самое лицо гвардейца, - я его жена.
- Мадлен! – Рейналь повысил голос, - что ты здесь делаешь, дурочка? Ты хочешь, чтобы и тебя тоже… Граждане, - он перевел взгляд на гвардейцев, - моя жена не причастна к моей политической деятельности. Она не в чем не виновата. И она ждет ребенка. Прошу вас ее не трогать.
- Не причастна, - ухмыльнулся один из гвардейцев, окинув Мадлен сальным взглядом. - Чего ж тогда она на этом сборище делала? Стояла и слушала призывы к восстанию и свержению власти.
- Она никогда не разделяла моих взглядов! – с отчаянием бросил Рейналь, - прошу вас… не трогайте ее.
- Ладно, Жерве, - хмыкнул второй гвардеец, обращаясь к своему товарищу, - ордера на арест его жены у нас нет. Пусть идет домой.
Он слегка подтолкнул в спину застывшую на месте Мадлен.
- Иди же, гражданка! Ну… что застыла, как изваяние!
- Иди домой, Мадлен! – повторил за ним Рейналь, - позаботься о Луизе… о Реми. И… прости меня, моя девочка. Я люблю тебя. Но не сумел дать тебе счастье. Прости…
- Пьер, - Мадлен намертво вцепилась в его рукав, - я никуда не уйду.
Гвардеец стал оттаскивать ее от мужа, но Мадлен продолжала цепляться за него и плакать.
- Мадлен, что ты делаешь, - крикнул Пьер, на глазах у которого тоже появились слезы, - иди домой, сейчас же! Я приказываю тебе, как твой муж! Луиза… вспомни о ней…
Мадлен плакала, судорожно глотая слезы.
- Нет… нет… - повторяла она, словно в каком-то бессознательном состоянии.
- Прошу вас! – Пьер повысил голос, обращаясь к гвардейцам, - она сама не понимает, что делает. Сейчас она успокоится и пойдет домой. Дайте нам минуту. Одну минуту, прошу.
Но одному из гвардейцев все это надоело…, и он изо всех сил толкнул молодую женщину, ударив прямо в лицо. Мадлен вскрикнула и упала навзничь на землю.
- Мерзавец! – крикнул Пьер, пытаясь вырваться. – Не трогай ее!
Но его скованные руки скрутили еще сильнее и грубо толкнули в спину:
- Давай, пошел!
Мадлен безутешно плакала, лежа на земле, когда гвардейцы и Пьер скрылись за церковной оградой, а потом - за углом здания на противоположной стороне улицы. Мадлен всхлипнула и облизнула разбитые в кровь губы. Затем провела рукой по животу, почувствовав внизу нарастающую тянущую боль. Лишь страх потерять ребенка заставил ее с трудом подняться на ноги.
- Гражданка, что с вами? – она почувствовала прикосновение чьей-то руки, в лицо ей с состраданием заглянули внимательные женские глаза. Та самая патриотка в кружевном чепце, которая стояла рядом с ней на собрании. – Господи… да они ударили вас, мерзавцы! И как сильно! Я все видела…
Вот, держите, - она протянула Мадлен носовой платок.
- Спасибо, - тихо ответила Мадлен, прижав платок к губам. Кровь никак не хотела останавливаться.
- Как же мне жаль гражданина Рейналя, - горестно протянула женщина, - Боже мой… я ведь ни одно его выступление не пропускала. И газету его читала, все выпуски. Такой талантливый человек. И такой смелый. Он ведь один и боролся за права нас, простых людей. Ну и гражданин Эбер еще. Они и есть настоящие патриоты. А не эти собаки… чтоб им подохнуть! – она со злостью погрозила кулаком куда-то в пространство.
Мадлен глубоко вздохнула, чувствуя, что боль в животе не проходит.
— Пьер Рейналь - мой муж, - тихо сказала она. – Теперь не знаю, как я буду жить дальше. И он тоже... - она провела ладонью по животу и сморщилась.
Боль усилилась.
- Девочка моя! – всплеснула руками женщина, - Так ты еще и беременна!
- Да, - горестно отозвалась Мадлен. - Я… я живу в двух кварталах отсюда. И очень боюсь, что могу потерять ребенка. Не могли бы вы… - она смолкла, тщательно подбирая слова, но сердобольная женщина и так все уже поняла.
- Проводить тебя, да? – она ласково провела ладонью по плечу Мадлен.
Молодая женщина лишь кивнула.
- Конечно, провожу. Меня Николь зовут, - новая знакомая Мадлен взяла ее под руку, и они медленно направились к выходу с территории церкви, - Николь Прево. Пойдем… пойдем, бедная девочка.
Жаннет проснулась от собственного глухого стона. Правая рука, на которой лежала ее голова, страшно затекла. Такой роскоши для заключенных, как подушки, здесь предусмотрено не было. Рука занемела и не ощущалась от кончиков пальцев до плеча, словно была ампутирована. Глядя в темноту, девушка стала усиленно растирать ее другой рукой, прислушиваясь к хрипловатому дыханию спящей на соседнем матраце Марион и размышляя о том, сколько сейчас времени. Судя по тому, что камера была погружена во мрак, рассвет ожидался еще не скоро.
Наконец, почувствовав в пальцах колющие иголочки, Жаннет стала быстро сгибать и разгибать их, ощущая, как в кисть постепенно возвращается кровообращение. Помассировав руку еще пару минут, Жаннет перевернулась на другой бок и закрыла глаза, пытаясь заснуть. Но сон не шел. Перед глазами вновь встали события прошедшего дня. Ее первого дня заключения в тюрьме Ла Форс...
Проснувшись утром, Жаннет, как и все заключенные получила завтрак
– кипяток в жестяной кружке и кусок темного черствого хлеба, ужасного, как внешне, так и на вкус.
- Они называют это «хлебом равенства», - грустно улыбнулась Марион, размачивая доставшуюся ей каменную горбушку в кружке с кипятком, — только это «равенство» непонятно из чего сделано… муки здесь, похоже, почти и нет.
- Кормят здесь, как скотов, - вздохнув, бросил ей сидевший поодаль молодой худощавый мужчина со щетиной на впалых щеках и спутанными длинными волосами, одетый в белую рубашку и серый жилет. – Я торчу здесь уже две недели.
- Хотя, это и правильно, с их точки зрения… - продолжил он и сильно закашлялся, прикладывая ко рту вытащенный из кармана грязный носовой платок, - зачем переводить хорошую еду на тех, кого скоро и так прирежут.
Жаннет заметила на его платке пятна крови. Мужчина перехватил ее взгляд и смущенно скомкал платок в своих длинных пальцах.
«Такие пальцы бывают у аристократов», - подумала Жаннет, продолжая смотреть на этого парня. Чем-то он немного напоминал ей Тьерсена, и она почувствовала, как на глаза навернулись слезы.
- Ну хоть ума у тебя хватило дочь с собой туда не тащить, - Катрин нахмурила свои тонкие брови, - и с каких пор тебе стали нравится эти собрания, подруга? Ты ведь сама говорила, что их речи тебе не очень-то по душе.
- Катрин… - Мадлен посмотрела подруге в глаза…, и та увидела в них страх, смешанный с отчаянием, - я просто очень волнуюсь за Пьера. Я поняла, что он не отступится от своих взглядов, но… мне будет легче, если сегодня я буду там. Буду видеть его. Это лучше, чем сидеть в безвестности и ждать беды.
Катрин тяжело вздохнула, и улыбка сошла с ее лица.
- Он не отступится, - повторила она, - ну да… словно он женат не на тебе, а на революции.
- Он такой… да, - очень тихо сказала Мадлен, закусив губу. – Не может изменить своим принципам.
- Он не думает ни о тебе, ни о ребенке! – раздраженно бросила ей Катрин, указав подруге на ее живот, - наверное, ему не терпится сделать тебя вдовой, а будущего малыша оставить сиротой, ведь так?
- Прошу тебя, Катрин, не начинай опять.
- Да я уж вижу, что переубеждать бесполезно, - ухмыльнулась Катрин Беко. – И все же… милая, - ее тон смягчился, и она взяла Мадлен за руку, - ну зачем тебе идти туда? Это же так опасно.
- Я люблю его, - отозвалась Мадлен.
И сейчас, стоя у белой мраморной колонны, она вновь вспомнила этот разговор. Мадлен посмотрела в напряженное лицо Рейналя, заострившиеся скулы, горящие темные глаза. Он намеренно сделал долгую паузу, и ей показалось, что тишина в зале стала физически ощутимой, словно наэлектризованной. На оратора устремились сотни взглядов, в которых были надежда и вера. Народу сегодня пришло очень много, церковь была переполнена.
- Вспомните о своих священных правах! – продолжил Рейналь, повысив голос, - и о тех, кто сейчас, в эти дни перечеркивает их, уничтожает, отнимает, а вас, свободных людей хочет опять погрузить во тьму беззакония! Чтобы вы опять стали униженными и бесправными! Опять стали рабами, только теперь, у новых господ!
Он перевел дыхание и откинул со вспотевшего лба прядь волос. Оперся правой рукой на трибуну и продолжил:
- Права эти… вы все их хорошо знаете, не так ли?
- Да! – возбужденно загудели собравшиеся.
- Я напомню их вам! – продолжал Пьер Рейналь. – Свобода слова! Мы, народ Франции, имеем право открыто выражать свое мнение, не боясь, что нас за это бросят за решетку и казнят. Ведь так?
- Так… так! - раздались голоса.
- Свобода митингов и собраний! – Пьер оттянул шейный платок и оперся обеими руками о края трибуны.
- Свобода печати! – он вновь повысил голос, продолжая свою речь, - каждый журналист имеет право выражать свое независимое мнение и критиковать власть, не боясь быть за это осужденным. Без свободы мнений республика превращается в гладь стоячего болота, а все яркие люди, имеющие свои убеждения и отличные от этого серого «болота» объявляются «врагами нации» и «иноагентами». Пора уже положить этому конец! Вы согласны со мной, граждане свободной Франции?!
- Да, да! Согласны! – раздался одобрительный рев голосов, мужских и женских.
Мадлен прижала ладонь к губам, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
«Пьер совсем потерял осторожность, - подумала она. – А люди…»
Она огляделась по сторонам, вглядываясь в лица собравшихся. И видела в них одно и то же похожее выражение – какую-то злую радость… от того, что Рейналь настолько ясно и четко озвучил их мысли. То, о чём они думали и сами, что грызло их изнутри и не давало покоя… но о чём они сами боялись сказать. Сейчас же эти слова свободно и четко звучали, словно вырвавшиеся из плена… из плена всеобщего страха.
- Мы положим конец этому беспределу власти! – продолжал Рейналь своим четким и звучным голосом, - и покажем им, кто настоящие хозяева своей страны. Не эти… - он с презрением скривил губы, - «новые аристо», алчно скупающие дворянские земли и особняки. И не те ханжи, кто ратует за то, чтобы все мы думали и мыслили одинаково! А именно, так – как хотят они. Этого никогда не будет! И мы с вами, граждане, должны восстать и сбросить эту новую тиранию, как на дрожжах выросшую за последний год! Именно к этому вас призывает гражданин Эбер, прекрасный патриот! Именно к этому призываю вас, и я тоже! Пора повторить события 31-го мая 92-го года, когда народ Парижа восстал и сбросил клику жирондистов, засевших в Конвенте! Граждане, вы согласны со мной?
Он смолк, переводя дыхание.
- Да, да, согласны! – его поддержал многоголосый возбужденный хор.
- Хорошо! - Пьер слегка улыбнулся, - я не сомневался в вашей честности и смелости! Францию опять поработили… но она станет свободной, благодаря нам! Свобода, равенство и братство!
Люди восторженно закричали, повторяя его слова.
И в этот момент у входа в церковь произошло какое-то волнение. Раздалось несколько женских вскриков, какие-то глухие удары, гул нарастал… Мадлен встала на цыпочки и вытянула шею, чтобы увидеть, что там происходит. Сквозь небольшой образовавшийся просвет ей удалось увидеть то, что повергло ее в ужас. Грубо проталкиваясь сквозь толпу людей, к трибуне энергично шли несколько национальных гвардейцев.
- Именем республики! – крикнул тот, что шел впереди, - вы арестованы, гражданин!
Он был уже почти у самой импровизированной трибуны и обращался к Рейналю, который не двинулся с места, а лишь сильнее вцепился в края трибуны. Так, что побелели костяшки пальцев.
- Спускайтесь сами и не заставляйте нас применять силу, - продолжил гвардеец.
- А вы, граждане! - он обернулся к безмолвно застывшим людям, - быстро расходитесь по домам! Ваш клуб закрыт! Вот официальное постановление! – он помахал в воздухе какой-то бумагой!
- А это… - он извлек из кармана вторую бумагу, развернул ее и издали показал ее Рейналю, - ордер на ваш арест, гражданин Пьер Рейналь.
- Спускайтесь с трибуны, - повторил он, - не заставляйте применять к вам силу.
Все последующее Мадлен видела словно в каком-то тумане… Как к трибуне почти одновременно подбежали несколько мужчин. Один из них – молодой, высокий, крепко сложенный с красным колпаком на голове, вскочил на первую ступеньку лесенки, ведущей на трибуну, и повернулся к гвардейцам:
- Не позволим убивать наших лучших патриотов! – крикнул он им в лицо.
- Не позволим! – закричали остальные, и вся толпа, собравшаяся в церкви, одобрительно зашумела, поддерживая их.
- Гвардейцы, убирайтесь обратно, в свой поганый комитет! – злобно выкрикнул кто-то из зала.
- Убирайтесь к чёрту! – громко закричала какая-то женщина в кружевном чепце, стоявшая рядом с Мадлен.
- Граждане, расходитесь по домам! – стараясь перекрыть гул возбужденной толпы, крикнул один из гвардейцев. – Иначе мне придется стрелять! Расходитесь немедленно!
Люди продолжали шуметь, не обращая внимания на его слова. Еще несколько молодых парней отделилась от толпы и подбежали к трибуне…
Внезапно раздался выстрел, показавшийся Мадлен оглушительным. Она вздрогнула и закрыла глаза. А когда открыла их, увидела, что парни, стоявшие у трибуны, отпрянули назад. Толпа смолкла.
- Я выстрелил в потолок! – бросил один из гвардейцев, державший в руке дымящийся пистолет. – Следующий выстрел будет в того, кто посмеет мешать представителям закона. Вы все поняли, граждане?
С полминуты длилось немое молчание, но затем гул в толпе стал нарастать.
- Люди! – громко крикнул Пьер Рейналь. Он сделал успокаивающий жест рукой и стал спускаться с трибуны. – Не надо! Здесь женщины и дети! Берегите свои жизни! Они вам будут нужны для борьбы с этими тиранами!
Он спустился вниз и протянул вперед руки, на которых один из гвардейцев сразу же быстро защелкнул наручники.
- Да что же это творится! – пронзительно закричала женщина в кружевном чепце, - Вы же убиваете лучших друзей народа! Мерзавцы!
Гвардеец взвел курок, прицелился в толпу, и женщина мгновенно смолкла. Мадлен лишь слышала, как она плачет и всхлипывает. Сама же молодая женщина находилась в каком-то странном оцепенении.
«Это сон… страшный сон, - пронеслось в ее сознании. – Я просто сплю и все это мне снится, как прежде снилось уже несколько раз. Этого не может быть на самом деле. Нет…»
Оцепенение Мадлен прошло лишь когда Рейналя уже вытащили из церкви, и толпа стала понемногу расходиться.
- Пьер! – пронзительный крик Мадлен заставил обернуться гвардейцев, которые вели заключенного.
- Мадлен?! – Рейналь живо обернулся и встретился глазами с ее взглядом, полным боли и отчаяния, - Чёрт… что ты здесь делаешь?
- Пьер! – Мадлен подбежала к ним и вцепилась в его рукав.
Ее губы дрожали, по лицу текли крупные слезы.
- Зачем ты пришла сюда? – воскликнул Рейналь, - где Луиза?
- Я оставила ее у Катрин, - плача ответила молодая женщина, - а сама пришла сюда… я так боялась за тебя… я…
- Ваша родственница? – один из гвардейцев грубо толкнул Рейналя в спину. – Жена?
Мадлен посмотрела в бледное лицо Пьера. На его скулах играли желваки, он молчал, старательно отводя взгляд в сторону.
И Мадлен поняла, что он не хочет её выдавать.
Молодая женщина сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу…
- Да, - выкрикнула она в самое лицо гвардейца, - я его жена.
- Мадлен! – Рейналь повысил голос, - что ты здесь делаешь, дурочка? Ты хочешь, чтобы и тебя тоже… Граждане, - он перевел взгляд на гвардейцев, - моя жена не причастна к моей политической деятельности. Она не в чем не виновата. И она ждет ребенка. Прошу вас ее не трогать.
- Не причастна, - ухмыльнулся один из гвардейцев, окинув Мадлен сальным взглядом. - Чего ж тогда она на этом сборище делала? Стояла и слушала призывы к восстанию и свержению власти.
- Она никогда не разделяла моих взглядов! – с отчаянием бросил Рейналь, - прошу вас… не трогайте ее.
- Ладно, Жерве, - хмыкнул второй гвардеец, обращаясь к своему товарищу, - ордера на арест его жены у нас нет. Пусть идет домой.
Он слегка подтолкнул в спину застывшую на месте Мадлен.
- Иди же, гражданка! Ну… что застыла, как изваяние!
- Иди домой, Мадлен! – повторил за ним Рейналь, - позаботься о Луизе… о Реми. И… прости меня, моя девочка. Я люблю тебя. Но не сумел дать тебе счастье. Прости…
- Пьер, - Мадлен намертво вцепилась в его рукав, - я никуда не уйду.
Гвардеец стал оттаскивать ее от мужа, но Мадлен продолжала цепляться за него и плакать.
- Мадлен, что ты делаешь, - крикнул Пьер, на глазах у которого тоже появились слезы, - иди домой, сейчас же! Я приказываю тебе, как твой муж! Луиза… вспомни о ней…
Мадлен плакала, судорожно глотая слезы.
- Нет… нет… - повторяла она, словно в каком-то бессознательном состоянии.
- Прошу вас! – Пьер повысил голос, обращаясь к гвардейцам, - она сама не понимает, что делает. Сейчас она успокоится и пойдет домой. Дайте нам минуту. Одну минуту, прошу.
Но одному из гвардейцев все это надоело…, и он изо всех сил толкнул молодую женщину, ударив прямо в лицо. Мадлен вскрикнула и упала навзничь на землю.
- Мерзавец! – крикнул Пьер, пытаясь вырваться. – Не трогай ее!
Но его скованные руки скрутили еще сильнее и грубо толкнули в спину:
- Давай, пошел!
Мадлен безутешно плакала, лежа на земле, когда гвардейцы и Пьер скрылись за церковной оградой, а потом - за углом здания на противоположной стороне улицы. Мадлен всхлипнула и облизнула разбитые в кровь губы. Затем провела рукой по животу, почувствовав внизу нарастающую тянущую боль. Лишь страх потерять ребенка заставил ее с трудом подняться на ноги.
- Гражданка, что с вами? – она почувствовала прикосновение чьей-то руки, в лицо ей с состраданием заглянули внимательные женские глаза. Та самая патриотка в кружевном чепце, которая стояла рядом с ней на собрании. – Господи… да они ударили вас, мерзавцы! И как сильно! Я все видела…
Вот, держите, - она протянула Мадлен носовой платок.
- Спасибо, - тихо ответила Мадлен, прижав платок к губам. Кровь никак не хотела останавливаться.
- Как же мне жаль гражданина Рейналя, - горестно протянула женщина, - Боже мой… я ведь ни одно его выступление не пропускала. И газету его читала, все выпуски. Такой талантливый человек. И такой смелый. Он ведь один и боролся за права нас, простых людей. Ну и гражданин Эбер еще. Они и есть настоящие патриоты. А не эти собаки… чтоб им подохнуть! – она со злостью погрозила кулаком куда-то в пространство.
Мадлен глубоко вздохнула, чувствуя, что боль в животе не проходит.
— Пьер Рейналь - мой муж, - тихо сказала она. – Теперь не знаю, как я буду жить дальше. И он тоже... - она провела ладонью по животу и сморщилась.
Боль усилилась.
- Девочка моя! – всплеснула руками женщина, - Так ты еще и беременна!
- Да, - горестно отозвалась Мадлен. - Я… я живу в двух кварталах отсюда. И очень боюсь, что могу потерять ребенка. Не могли бы вы… - она смолкла, тщательно подбирая слова, но сердобольная женщина и так все уже поняла.
- Проводить тебя, да? – она ласково провела ладонью по плечу Мадлен.
Молодая женщина лишь кивнула.
- Конечно, провожу. Меня Николь зовут, - новая знакомая Мадлен взяла ее под руку, и они медленно направились к выходу с территории церкви, - Николь Прево. Пойдем… пойдем, бедная девочка.
Глава 30
Жаннет проснулась от собственного глухого стона. Правая рука, на которой лежала ее голова, страшно затекла. Такой роскоши для заключенных, как подушки, здесь предусмотрено не было. Рука занемела и не ощущалась от кончиков пальцев до плеча, словно была ампутирована. Глядя в темноту, девушка стала усиленно растирать ее другой рукой, прислушиваясь к хрипловатому дыханию спящей на соседнем матраце Марион и размышляя о том, сколько сейчас времени. Судя по тому, что камера была погружена во мрак, рассвет ожидался еще не скоро.
Наконец, почувствовав в пальцах колющие иголочки, Жаннет стала быстро сгибать и разгибать их, ощущая, как в кисть постепенно возвращается кровообращение. Помассировав руку еще пару минут, Жаннет перевернулась на другой бок и закрыла глаза, пытаясь заснуть. Но сон не шел. Перед глазами вновь встали события прошедшего дня. Ее первого дня заключения в тюрьме Ла Форс...
Проснувшись утром, Жаннет, как и все заключенные получила завтрак
– кипяток в жестяной кружке и кусок темного черствого хлеба, ужасного, как внешне, так и на вкус.
- Они называют это «хлебом равенства», - грустно улыбнулась Марион, размачивая доставшуюся ей каменную горбушку в кружке с кипятком, — только это «равенство» непонятно из чего сделано… муки здесь, похоже, почти и нет.
- Кормят здесь, как скотов, - вздохнув, бросил ей сидевший поодаль молодой худощавый мужчина со щетиной на впалых щеках и спутанными длинными волосами, одетый в белую рубашку и серый жилет. – Я торчу здесь уже две недели.
- Хотя, это и правильно, с их точки зрения… - продолжил он и сильно закашлялся, прикладывая ко рту вытащенный из кармана грязный носовой платок, - зачем переводить хорошую еду на тех, кого скоро и так прирежут.
Жаннет заметила на его платке пятна крови. Мужчина перехватил ее взгляд и смущенно скомкал платок в своих длинных пальцах.
«Такие пальцы бывают у аристократов», - подумала Жаннет, продолжая смотреть на этого парня. Чем-то он немного напоминал ей Тьерсена, и она почувствовала, как на глаза навернулись слезы.
